Текст книги "Северный код (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Ева.

– Полина.

– Я ему дам шанс.

– Хорошо.

– Но не сегодня.

– Полина.

– Ева, я сейчас не могу. Я в эту секунду в принципе не существую. У меня внутри пустота. Я с пустотой не разговариваю с мужчинами. Я ему дам шанс, но позже. Через неделю. Через две. Я в этом сейчас не клянусь, Ева. Я знаю одно – сегодня я с ним не разговариваю. Сегодня я тут. С тобой.

– Хорошо, Полина.

– Спасибо.

– Не за что. И, Полина.

– Что.

– У меня в холодильнике есть мороженое. У меня в шкафу есть вино. У меня есть три фильма, которые мы можем смотреть. У меня есть запасной халат твоего размера, потому что я ради тебя его пять лет назад купила и держу для таких случаев. Тебе ничего не надо делать. Тебе можно тут простобыть .

Я закрыла глаза.

Я кивнула.

* * *

В одиннадцать пятнадцать у меня зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран.

«Дима ».

Я уточняю – у меня в десять была презентация. Я в одиннадцать пятнадцать должна была быть в офисе, отвечать на вопросы Соловьёва. У Димы, я понимала, в эту секунду была паника.

Я не подняла трубку.

Я выключила телефон.

Это впервые в моей рабочей жизни. Я телефон в рабочее время не выключала никогда.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала Диме мысленное «Держись и… Извини».

Дима меня, я была уверена, простит. Я ему завтра объясню.

Завтра.

Я в эту секунду не знала, что у меня впереди будет завтра, в которое мне придётся объяснять не только Диме. А ещё Артёму, моему папе, моей маме, Антону, моей собственной жизни.

Завтра у меня впереди был большой объяснительный день.

А пока – пока был понедельник, мороженое из холодильника Евы, и халат, который Ева для меня держала пять лет.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я в эту минуту в жизни знала ровно три вещи.

Первая – мой холдинг купили под меня.

Вторая – Артём этого мне не сказал.

Третья – я его всё равно люблю.

И последняя из этих трёх – была самаяплохая новость дня.

Глава 24. Я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана

Глава 24. Я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана

Во вторник в восемь утра я выехала из квартиры Евы.

Я у неё ночевала. Ночь была плохая. Я не спала. Я смотрела в потолок чужой спальни. Я думала.

Я в эту ночь думала об одной вещи.

У меня в моей жизни никогда не было женщины, которая в моём возрасте стояла перед таким разговором. У меня не было образца. У меня в моих книгах был Достоевский (плакать четыреста страниц), Чехов (медленно умирать в провинции), Толстой (броситься под поезд). Из современного – Сэлли Руни (молчать до конца книги). У меня всех этих моделей хватило бы на одну отдельную плохую жизнь, и ни одна из них мне не подходила.

Я решила сделать по-моему.

Я в эту ночь приняла одно решение.

Я не приду к нему в слезах.

Я не приду к нему с криком.

Я не приду к нему с эмоциями.

Я приду к нему —точно так , как пришла бы взрослая женщина к взрослому мужчине, который её обманул на серьёзные деньги. Холодно. По делу. С тем выражением лица, которое означает, что мы здесь сейчас – два профессионала, и наш разговор займёт ровно три минуты.

Я надела чёрную блузку.

Я надела чёрные брюки.

Я надела чёрные кеды.

Я собрала волосы в низкий хвост – не в наш с Артёмом небрежный хвост, а в строгий. Как на собеседование в банк.

Ева увидела меня в прихожей.

Ева не сказала ни слова.

Ева очень коротко поправила мне воротник. Поцеловала в лоб. Сказала одно:

– Я тут. После – приезжай.

– Хорошо.

* * *

Я приехала в холдинг в восемь сорок пять.

Я зашла в офис.

На ресепшне сидела хорошенькая администраторша. Она посмотрела на меня. У неё на лице я очень коротко прочитала«ты не сегодня» – это, я думаю, на каком-то корпоративном уровне в офисе уже всё знали. Это так работает. У меня вчера была презентация. Я её не провела. Артём, я подозревала, к этому утру ужезнал , что я вчера была у Евы. Игорь не из тех людей, которые не знают, где их охраняемые объекты находятся.

Я кивнула администраторше. Я пошла к лифту.

Я поднялась на этаж Артёма.

Я прошла мимо переговорной – той самой, в которой вчера происходило моё разоблачение.

Я не поглядела внутрь.

Я подошла к двери его кабинета.

Я постучала.

За два месяца наших с ним отношений я постучала ровно один раз. И этот раз был – сегодня.

– Войдите.

Я вошла.

* * *

Артём сидел за столом.

Он в эту минуту увидел меня и его лицо очень коротко поменялось.

Не в улыбку. Не в облегчение. Не в виноватое выражение. У Артёма в эту секунду на лице промелькнули три вещи одновременно – облегчение, страх и понимание. Это, я подозреваю, была единственная секунда в моей жизни, в которой я видела сразу три мужских лица в одном человеке.

Он встал.

– Полина.

– Артём. Сядь.

Артём моргнул.

Артём сел.

У нас с ним за два месяца это была первая команда, которую я ему дала, и которую он выполнил без обсуждения.

Я закрыла за собой дверь.

Я не повернула ключ – это не было нашим разговором с замком. Я просто закрыла дверь.

Я подошла к его столу. Я не села. Я осталась стоять.

Я очень спокойно сказала:

– Артём.

– Полина. Я тебе всё объясню.

– Артём.

– Полина, послушай.

–Артём .

Он замолчал.

Я очень спокойно продолжила:

– Я тебе сейчас скажу одну фразу. Я её всю ночь продумывала. У меня под подушкой эта фраза прожила восемь часов. Я хочу, чтобы ты её услышал не один раз, а каждый раз, когда ты в течение следующих десяти лет вспомнишь, как мы с тобой познакомились.

– Полина…

– Артём, не перебивай.

Он не перебил.

Я смотрела ему в глаза.

Серые. Тёмные. С тем выражением, которого у Артёма Северова я раньше не видела. Это, я полагаю, было лицо мужчины, который понимает, что он сейчас потеряет всё, и который в эту минуту не знает, как ему это пережить.

Я очень тихо сказала:

– Я думала, я тебедосталась . А я тебе былазаказана .

Артём закрыл глаза.

Очень коротко. На полсекунды. Потом открыл.

– Полина. Я тебе сейчас всё расскажу. С начала. Я хочу, чтобы ты узнала это от меня, а не от Кирилла, не от Сторожева, не от…

– Артём. Я не пришла слушать.

Он молчал.

– Полина, дай мне минуту.

– Нет.

– Полина.

– Артём. Слушай. Я с тобой не пришла разговаривать. Я тебе пришласообщить . Это разные процессы. У первого – два участника. У второго – один. Сегодня у нас второй процесс.

– Полина, я тебя люблю.

– Я знаю, Артём.

– Полина, я не…

– Я тебе скажу сейчас одну вещь, и она тебя удивит. Я тоже тебя люблю. Сегодня. В эту секунду. Сидя у тебя в кабинете. Это никак не меняет того, что я сейчас тебе скажу.

Я очень спокойно сделала вдох.

– Артём. Ты знал. Я не знала. Я тут для алгоритма. Я тут, потому что вы с Кириллом и Игорем пять месяцев назад на совещании посмотрели на мою фотографию. Я тут, потому что у вас в портфеле сделок я была отдельной строкой. Я тут, потому что у вас в холдинге я в чёрных кедах в первый рабочий день – я былазапланирована у вас .

– Полина.

– Артём, не перебивай.

– Полина, я тебя в сентябре увидел и понял, что я три месяца назад принял неправильное решение покупки. Я тебя в сентябре увидел и понял, что я тебя ни в каком алгоритме перекупать не хочу. Я тебя в сентябре увидел и понял, что у меня в моей жизни появилась…

– Это очень красиво. Я бы это в восемнадцать лет послушала с удовольствием. Я в двадцать семь это слушаю и у меня одна претензия.

– Какая?

– Ты мне это в сентябре не сказал. И в октябре. И в ноябре. И тогда, когда я тебе у твоего камина сказала «Только мой». И тогда, когда я тебе у тебя в ванне сказала «Навсегда». И тогда, когда мы с тобой шептались до пяти утра. У тебя было сто двадцать восемь возможностей мне это сказать, Артём. Я считала. Сто двадцать восемь. Ты использовал ноль.

Артём молчал.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала одну вещь – мне не было плохо. Не было больно. Не было обиды. У меня в этой секунде было одно ощущение —ясности . Очень ровной. Очень профессиональной. Это была та ясность, которую я в моей жизни редко испытывала, и которая, я подозреваю, бывает только у людей, которые в эту минуту делают самое важное решение своей жизни.

– Я подаю заявление об уходе. Сегодня. По факсу. С отработкой в две недели на удалёнке, без захода в офис. Я этот алгоритм закончу, потому что я профессионал и я не подвешиваю задачи. После я ухожу окончательно. У нас с тобой больше нет ни общей работы, ни общей встречи, ни общих понедельников.

– Полина.

– Не пиши мне. Не звони. Не ищи меня через моих друзей. Не приезжай к моим родителям. Не приходи ко мне домой. Если мне понадобится что-то от тебя – я тебе сама напишу. Если нет – мы с тобой больше не разговариваем. Это моё условие. Я хочу, чтобы ты его принял. Сейчас. Вслух.

Артём смотрел на меня.

Долго.

Очень-очень долго.

А потом он очень спокойно – без эмоций, без сопротивления, без аргументов – сказал:

– Принял.

– Спасибо.

– Полина.

– Что.

– Ты права.

Я смотрела на Артёма.

В эту секунду – в моей голове, в моих венах, в моей груди – у меня появилось ровно одно желание. Я хотела к нему подойти. Я хотела сесть ему на колени. Я хотела, чтобы он меня обнял. Я хотела, чтобы вся эта секунда – мой холодный ультиматум, мой строгий хвост, моя чёрная блузка – оказалась шуткой, и чтобы мы с ним сейчас вернулись на ковёр у его камина, на котором мы провели последнюю субботу.

Я этого не сделала.

Я повернулась.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

Я в коридоре сделала ровно три шага – и остановилась. Потому что у меня в груди что-то очень странно сжалось.

Я постояла. Я выдохнула. Я пошла к лифту.

Я в лифте впервые с понедельника заплакала.

Тихо. Без рыданий.

* * *

Я поехала к Еве.

Ева встретила меня в дверях. Без вопросов. Без слов. С чашкой кофе в руке, которую она мне передала.

Я зашла.

Я выпила кофе. Я подала заявление об уходе по факсу. Я сделала несколько рабочих звонков – Диме (Дима не задал вопросов, Дима меня спас уважением), Соне (Соня сказала: «Спасибо за всё»), Кириллу (Кирилл отшутился: «Так тачками махнемся или нет?») и Игорю (Игорь сказал: « », ну то есть ничего особо).

Артём мнене звонил.

Я попросила не звонить. Артём выполнил. Это, я в эту секунду понимала, было его способ показать мне уважение к моему решению.

Я ему за это была благодарна.

Я ему за это его одновременноненавидела , потому что глубоко внутри я хотела, чтобы он позвонил. Чтобы он нарушил моё условие. Чтобы он показал, что я ему важнее, чем мои просьбы.

Артём этого не сделал. Артём держал слово.

У меня в этой неделе появилась новая жизненная позиция: я ненавижу мужчин, которые держат слово.

* * *

У Евы я прожила три дня.

Ева в эти три дня была стеной.

Стеной в смысле «защита», не в смысле «холодная». Ева мне не задавала вопросов. Ева мне приносила еду – два раза. Ева включала фильмы – три раза, два дурацких комедийных и один с Одри Хепбёрн. Ева в один из вечеров, когда мне было особенно плохо, села рядом со мной на диван и просто молчала.

Я в один из вечеров спросила её:

– А что с Кириллом?

Ева посмотрела на меня.

– Полина, ты сейчас правда хочешь это обсуждать?

– Хочу. Мне нужно про что-то другое думать.

– Хорошо. Кирилл мне во вторник написал. И в среду. И в четверг. И в пятницу. Каждый день. По одному сообщению. Очень короткие. Очень аккуратные. Очень – для Кирилла – без шуток.

– Ты ему отвечала?

– Ни разу. Я молчу.

– Почему?

– Потому что я не могу сейчас. У моей лучшей подруги катастрофа. Один из ответственных за неё – это его друг. Мне сейчас нельзя разрываться в лояльности.

– Ева.

– Что.

– Если он тебе нравится – это не разрыв лояльности. Это твоя жизнь.

– Полина, не сейчас. Когда у тебя пройдёт, мы об этом поговорим. Сейчас я тут. С тобой.

Я положила голову ей на плечо.

Я в эту минуту любила Еву так, как я не любила её ни в один из предыдущих пятнадцати лет нашей дружбы.

* * *

В пятницу вечером я поехала к родителям.

Я их не предупреждала. Просто приехала. Они меня не ждали. Папа в этот день играл с Антоном в шахматы на веранде. Мама раскатывала тесто на кухне. Барсик спал на своей табуретке.

Я открыла дверь своим ключом.

Папа увидел меня первый.

Папа очень спокойно поставил шахматную фигуру на доску. Папа очень спокойно посмотрел на меня. Папа очень спокойно сказал:

– Татьяна. Антон. Все ко мне.

Антон вышел из-за стола.

Мама вышла из кухни.

Барсик не вышел. Барсик в эту секунду оказался – я не знаю, каким образом – у меня на руках.

Барсик ко мне в моей жизни прыгал три раза. Один – когда я в шестнадцать лет плакала. Второй – когда я в семнадцать получила свою первую плохую оценку в институте. Третий – сейчас.

Барсик у меня на руках устроился и очень тяжело замурчал.

Папа подошёл ко мне. Папа отодвинул Барсика очень аккуратно (Барсик не возражал – Барсик понимал ситуацию). Папа обнял меня.

Я в эту секунду – впервые за три дня – заплакала по-нормальному.

С рыданиями. С трясущимися плечами. С тем громким, некрасивым, человеческим плачем, которым я в последний раз плакала в двенадцать лет, когда мой парень в школе сказал моей подруге, что я страшная.

Папа держал меня.

Мама стояла рядом. Папа очень аккуратно жестом показал ей —не сейчас . Мама поняла. Мама ушла поставить чай.

Антон стоял у двери. Не зная, что делать. У моего брата в его жизни не было опыта с плачущими женщинами в его собственной семье. Антон, я подозревала, в эту минуту мысленно листал свои опции – все они ему казались неудачными.

Я отстранилась от папы.

Я очень тихо сказала:

– Папа. Я у вас сегодня поживу. Пару дней. Можно?

– Полинушка. Здесь твой дом. Можно – это про не свой. У нас нет такого вопроса.

– Папа.

– Да?

– Артём. Он. Он мне.

– Полинушка, не сейчас. Я знаю, что-то случилось. Я не знаю, что. Я не буду спрашивать. Иди наверх. Я к тебе приду через десять минут с маминым пирогом и с одним коньяком. Мы с тобой посидим. Молча или с разговором – как ты решишь.

Я кивнула и пошла наверх.

* * *

В субботу утром папа повёл меня в свой кабинет.

Папин кабинет – это особое место. В него папа приглашает только тех, у кого с ним серьёзный разговор. У нас в нашей семье в этом кабинете за всю мою жизнь побывало человек двадцать – родственники, друзья, иногда я и Антон, и однажды – Артём.

Папа закрыл дверь.

Папа сел за свой стол.

Папа открыл одну из своих бутылок коньяка – ту, которую он держит для очень серьёзных разговоров.

Налил себе. Налил мне.

– Полинушка.

– Да, пап.

– Расскажи. Своими словами. Что.

Я рассказала.

По пунктам. Без жалости к себе. Без эмоций. Так, как я в понедельник рассказывала Еве – почти без моего голоса.

Папа слушал.

Папа очень внимательно отпил свой коньяк.

После моей последней фразы, тишины секунд десять, папа сказал своим ровным голосом:

– Полинушка.

– Что.

– У меня к тебе один вопрос.

– Слушаю.

– Ты его любишь?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я в эту минуту очень сильно хотела соврать. Я хотела сказать «просто симпатия». Я хотела сказать «как друга». Я хотела папе показать, что я – твёрдая взрослая женщина, которая в течение трёх дней закрыла одну плохую главу своей жизни.

Я папе не соврала.

Я никогда папе не врала. Я и в эту субботу не начала.

– Люблю, пап.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Полинушка, я не радуюсь. Я констатирую. Если ты его любишь – у меня к нему другой подход. Если бы ты его не любила – я бы тебя сейчас спросил, нужны ли тебе мои юристы. Раз ты его любишь – я тебя спрошу другое.

– Что.

– Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Я моргнула.

– Папа, ты сейчас предлагаешь мне родительское посредничество в моих отношениях.

– Полинушка, я предлагаю тебе всё, что у меня есть. У меня в жизни есть один козырь – это моя голова. И я её тебе предоставляю. Если у тебя получится самой – у меня это будет лежать в кармане. Если не получится – у меня будет уже наготове.

Я смотрела на папу.

У меня в моей жизни был один человек, который меня в любой ситуации видел и не комментировал. Этот человек – мой папа. Папа умел давать инструмент в нужную минуту.

– Папа. Я с тобой посоветуюсь, если будет нужно. Сейчас я хочу попробовать сама.

– Хорошо.

– Папа.

– Да?

– А что ты ему говорил в кабинете в тот раз?

– Полинушка, я тебе это не скажу. Это моё с ним.

– Я знаю, пап. Я просто хотела спросить.

– Я тебе скажу одно – он мне обещал, что не будет твоим отцом. Он обещал, что не повторит мою историю с тобой. Если он сейчас тебя обидел – он нарушил обещание. Я к нарушенным обещаниям отношусь серьёзно. Но – Полинушка – это твоё. Ты с ним сама разберись. Если у тебя не получится – я подойду.

– Хорошо, папа.

* * *

В воскресенье вечером я вернулась в Москву.

Я не поехала к Еве. Я поехала к себе. В своей квартире я не была неделю. У меня дома было: мой кофе, мой диван, мои книги, мой холодильник с маминой телятиной (мама в воскресенье утром меня снабдила в дорогу).

Я зашла в квартиру.

Я положила сумку на пол.

Я разделась. Я приняла душ. Я надела свой обычный домашний свитер – серый, мягкий, до колен – и легла на свой диван.

Я смотрела в потолок.

Я в эту минуту понимала одну простую вещь.

У меня на этой неделе был папа. Антон. Ева. Мама. Барсик. Соня (она мне в четверг написала четыре сообщения, каждое – на полстраницы, я в эту минуту перечитала их в третий раз). Дима (он мне написал одно – «Новостей нет», это улыбнуло).

У меня в этой неделе не было Артёма.

Он не появлялся. Он не звонил. Он не писал. Он держал слово.

Я в эту минуту, лёжа на своём диване, очень спокойно подумала одну страшную вещь.

Я в моей жизни очень многих людей просила оставить меня в покое. Никто из них меня не послушал. Все из них в какой-то момент возвращались – со звонками, с сообщениями, с попытками примириться.

Артём не вернулся.

Артём – единственный мужчина в моей жизни, который, когда я попросила его уйти,ушёл .

Это, я подозревала, было самое неудобное доказательство того, что он меня уважает.

И самое неудобное доказательство того, что он не вернётсяникогда .

Если только я сама не сделаю первый шаг.

Я закрыла глаза.

Я в эту секунду не знала – буду я этот шаг делать или нет.

Я в эту секунду знала одно: я об этом думаю.

Это – впервые с понедельника.

Это – былоначалом .

Глава 25. Артём. Мама. Правда. Двадцать лет молчания

Глава 25. Артём. Мама. Правда. Двадцать лет молчания

Прошло четыре дня с тех пор, как Полина вышла из моего кабинета.

Я не работал.

Я был в офисе. Я подписывал документы. Я отвечал на письма. Я проводил совещания, на которых я был, по формальным признакам, собой. По существу – меня там не было. У меня в голове за эти четыре дня перестала работать одна базовая функция, и эта функция называлась присутствие в настоящем моменте.

Я был в кабинете во вторник. В минуте, когда Полина сказала мне «я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана». В секундах, когда я смотрел, как она поворачивается. В секунде, когда дверь за ней закрывалась.

Я в эти пару минут прожил последние четверо суток.

Я знаю, как выглядят люди, которые не справляются. Я их видел в своей жизни. Я их не уважал. Я считал, что в любой ситуации у человека есть выбор – собраться или развалиться, и что развалиться выбирают слабые.

Я в эти четверо суток понял, что я был не прав.

Развалиться, иногда, это не выбор. Это происходит с тобой, и ты этому не сопротивляешься, потому что у тебя в этот момент нет никакого инструмента сопротивления. У тебя в этот момент нет себя – есть только функции, которые выполняют твою работу, пока ты собираешься обратно.

В субботу утром я поехал к матери.

* * *

Я не звонил.

Я приехал. Просто. В девять утра. Я зашёл во двор, я зашёл в подъезд, я поднялся на её этаж, я нажал звонок.

Мать открыла дверь.

Она посмотрела на меня.

Полминуты.

А потом – без удивления, без вопроса, без слова – она открыла дверь шире.

Я зашёл.

Я снял пальто.

Я сел за её кухонный стол.

Мать поставила чайник. Достала из шкафа две чашки. Села напротив.

Она не задала ни одного вопроса.

Я начал говорить сам.

* * *

Я рассказал.

По пунктам. От покупки холдинга восемь месяцев назад до выхода Полины из моего кабинета во вторник. От нашего совещания, на котором мы с Кириллом и Игорем смотрели на её фотографию, до моих четырёх попыток сказать ей правду на прошлой неделе, ни одна из которых не получилась.

Я говорил минут двадцать.

Мать слушала.

Мать не перебила меня ни разу.

Я закончил.

Я очень спокойно сказал:

– Мам. Я не уйду. Я обещал – я не уйду. Я не уйду.

– Ты уже ушёл.

Я моргнул.

– Мам, я с ней не расстался. Я не уехал. Я в этом городе. Я её не отпустил из своей жизни – она сама ушла. Я её попытаюсь вернуть. Я не…

– Артёмушка, я не про физический уход. Ты уже ушёл – две недели назад. В тот день, когда ты решил ей не говорить.

Я смотрел на мать.

Я очень внимательно смотрел.

Я в эту секунду понимал, что моя маленькая мать в халате, с нерасчёсанными волосами, у её кухонного стола, в субботу в девять часов утра – только что сказала вслух то, что я сам себе четыре дня не мог сказать.

– Я ушёл, мам.

– Я знаю, сынок.

– Мам. Я не хотел.

– Твой отец тоже не хотел.

* * *

Я замер.

Мы с матерью за двадцать лет про отца говорили коротко и редко. У нас в семейном словаре была одна формулировка: «твой отец ушёл, потому что испугался». Эта формулировка появилась у нас, когда мне было примерно четырнадцать – мать тогда мне это сказала, я тогда это услышал, мы тогда оба согласились никогда не возвращаться к деталям.

У меня в голове на протяжении двадцати лет была одна картинка отца. Слабый мужчина. Не выдержал болезни бабушки. Не выдержал моей серьёзной мамы. Не выдержал нашей маленькой и требовательной семьи. Ушёл.

Это была простая, удобная, понятная история.

Мать в эту секунду на своей кухне начала её ломать.

Она долго молчала. Она смотрела не на меня – в чашку. Потом сказала:

– Я тебе одну вещь не рассказывала. Двадцать лет. Я думала, тебе её не надо.

Я кивнул.

Мать поправила очки. Она это делает, когда тянет время.

– Я в восемьдесят девятом защитила диссертацию. По теории чисел. У меня руководитель был – Левин, Борис Аронович, он меня с третьего курса вёл. Я тебе про это не говорила, ты был маленький.

– Мам, я знаю, что ты учёный. Ты в школе…

– Я в школе сейчас. А тогда я была в институте. Это разные вещи, Тёма. – Она помолчала. – Я в день защиты надела синее платье. Я его три года до этого не надевала, оно мне было мало. А в тот день – налезло, я похудела от нервов. Я это запомнила. Глупость, а запомнила.

Я молчал.

– Я пришла домой после защиты. Мы с отцом выпили. И я ему сказала – между делом, я не придавала значения – что Левин предлагает мне докторскую. Что года через два я её, скорее всего, потяну.

– И?

Мать поставила чашку.

– А он мне сказал… – Она запнулась. Подняла глаза, опустила. – Он сказал, что я уже больше его зарабатываю. Что у него на работе уже спрашивают, кем у него жена. Что ему неловко. – Она помолчала. – Он не кричал. Он не злился. Он сидел вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорил мне это так, как говорят про погоду. И в конце сказал – я слово в слово помню – «Лен, ну ты же понимаешь».

Я смотрел на мать.

Долго.

– Что «понимаешь»?

– Ничего, Тёма. Это и есть самое страшное. Не угроза. Не скандал. Просто «ну ты же понимаешь». А я понимала.

– И ты не защитила.

– Я через три месяца ушла из института. Перевелась в школу. Восьмые-девятые классы. Левин мне год звонил, потом перестал.

Я не мог говорить.

У меня в голове за тридцать два года была одна модель отца. Слабый, испугавшийся. И одна модель матери. Сильная, несгибаемая.

Я в эту минуту понял, что в первой я был прав по существу. И не прав по адресу.

Потому что отец испугался – да. Но это моя мать тогда сделала так, чтобы его страх победил. Сама. Своими руками. Перешла из института в школу. Стала меньше ровно на ту величину, которая ему была нужна.

– Мам. Зачем.

– Затем, что я думала, я его так сохраню. – Она пожала плечами, и в этом жесте было что-то очень молодое, не на её семьдесят. – Меня так учили. Мать моя так жила, бабка так жила. Что женщина должна поместиться. Что любовь – это когда ты под него подгибаешься, и он за это остаётся.

Она помолчала.

– Я три года подгибалась. И всё равно ушёл.

Я закрыл глаза.

– Почему.

– Потому что я была не та проблема, Тёма. Он не от моей докторской бежал. Он от себя бежал. От того, что внутри. От того, что он рядом с любым человеком, которого любит, чувствует себя маленьким – и не выносит этого. Я могла стать хоть нянечкой в детском саду. Это бы ничего не изменило. Он бы нашёл другую причину. Человек, который боится своей любви, найдёт повод уйти. Всегда.

* * *

Я смотрел в свой чай.

Я очень тихо сказал:

– Я тоже.

– Я знаю, сынок.

– Я её испугался.

– Я знаю, родной.

– Я ей не сказал правду, потому что я боялся, что она уйдёт. Я ей не доверял. Я не верил, что она бы прошла через это со мной. Я… я её недооценил.

Мать молчала.

Потом она сказала – не мне, в сторону окна:

– Я двадцать лет боялась, что ты станешь, как он. Что бросишь, когда станет тяжело.

Она повернулась ко мне.

– А ты хуже придумал. Ты остался и соврал.

Она встала. Подошла к плите. Зачем-то переставила чайник, который и так стоял ровно. Спиной ко мне.

– Доедай. Ты опять худой.

– Мам.

– Артём.

* * *

Я плакал.

Я этого не решал. Это просто пошло.

Тихо. Без рыданий. У меня по щекам шло, и я не вытирал – потому что вытереть значило признать, и я к этому не был готов, а оно всё равно шло.

Мать обернулась.

Мать ничего не сказала.

Мать села рядом со мной – на табурет, который для этого не годился, она на нём боком, неудобно. Она прижала мою голову к своему плечу. Она начала гладить меня по волосам.

Она меня по волосам гладила в последний раз, когда мне было десять. Меня тогда побил в школе один из старших. Я пришёл, лёг на пол в коридоре, и она села рядом и гладила, и ничего не спрашивала.

Двадцать два года.

У неё рука пахла так же. Кремом и чем-то из теста.

Она ничего не говорила. Она просто гладила.

Когда я смог, я сказал:

– Я не хочу быть, как он.

– Я знаю.

– Я не знаю, как теперь.

Она убрала руку. Встала. Подошла к холодильнику, достала контейнер, открыла, понюхала, поставила на стол передо мной.

– Сырники будешь греть или так?

– Мам.

– Так быстрее.

Она поставила тарелку. Положила два сырника. Достала из шкафчика варенье – крыжовенное, я его с детства не любил, она это знает, и всё равно поставила, потому что у неё в голове сырники без варенья – это не сырники.

Я ел.

Она сидела напротив и смотрела, как я ем. Так, как, я думаю, она смотрела на меня в три года. В десять. В двадцать.

Это и был ответ на мой вопрос. Не словами. Она его не знала словами. Она его знала вот так – тарелкой, вареньем, которое я не люблю, тем, как она смотрит, пока я жую.

* * *

Я провёл у матери ещё два часа.

Мы говорили о другом. О Барсике – она его помнила, Полина в прошлый раз фотографию показала. О соседке Зинаиде Павловне, которая в среду упала на лестнице, и мать ей теперь носит хлеб. О школе – у неё на той неделе был открытый урок, и завуч сказала, что у неё лучшая подача тригонометрии в районе.

Она это сказала без гордости. Просто факт.

Я в эту минуту подумал – а ведь Левин был прав. Из неё бы вышел большой учёный. Но я не сказал. Это было бы жестоко – называть вслух то, чего у человека не случилось.

Это было лечебно – два часа про чужую упавшую соседку и про тригонометрию. Я впервые за неделю чувствовал себя не функцией. Человеком. У которого есть мать.

Мать обняла меня в дверях. Крепко. Так же, как в десять, в двадцать, в двадцать пять. У её объятий в каждом возрасте была одна температура.

Я ушёл.

* * *

Я ехал по Москве.

Я не торопился. Без музыки, без направления, без плана. На Кутузовском, у светофора на Бородинской – впервые за неделю я почувствовал, что в голове у меня есть один отдельный простой человек, и этот человек – я.

Я двадцать лет носил одну формулу. Что любовь делает мужчину маленьким. Я её не выводил сам – я её взял у отца, в двенадцать лет, когда у меня не было сил с ней спорить. Я её носил, и я под неё всё устроил. Короткие истории, не дольше двух месяцев. Холодный кабинет. Свитеры без логотипов. Квартиру на восемнадцатом этаже, в которую до Полины не заходила ни одна женщина.

Я сидел на красный и думал не про формулу.

Я думал про синее платье, которое налезло от нервов в день защиты. Про Левина, который звонил год, а потом перестал. Про «ну ты же понимаешь».

И про то, что моя мать сегодня сорок лет спустя ставит передо мной варенье, которое я не люблю, и смотрит, как я ем.

Светофор переключился. Я не сразу тронулся. Сзади просигналил какой-то лексус. Я тронулся.

Полина мне сказала «никогда».

Я в это «никогда» не поверил. Не потому, что я самоуверенный. А потому, что я в нём услышал паузу. Не дверь, которую закрыли. А дверь, которую держат прикрытой – и ждут, что с той стороны кто-то докажет, что стоит открывать.

Доказать словами я уже пробовал. Две недели. Четыре попытки. Ноль.

Значит, не словами.

Я не знал ещё, чем. Я знал только, что прежде чем я подойду к Полине – мне надо перестать делать то, что моя мать сделала с собой в восемьдесят девятом. Перестать заранее становиться меньше, чем я есть, чтобы кого-то не спугнуть. В моём случае наоборот – перестать прятать, держать на расстоянии, дозировать. Это одна и та же болезнь. Просто у матери она вывернута в одну сторону, у меня в другую.

Я в эту субботу впервые за четверо суток почувствовал не отчаяние.

Я почувствовал, что у меня есть, с чего начать.