Текст книги "Северный код (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

На Артёме я уснула за полторы минуты.

На его плече. С его рукой у меня на боку. С его дыханием у моего виска.

Перед тем как уснуть, я очень коротко подумала одну вещь.

Полина.

Завтра тебе предстоит проснуться рядом с этим человеком.

И впереди у тебя целая, конкретная, отдельная жизнь, в которой этот человек будет рядом.

Ты к этомуне готова.

Ты к этомуникогда не будешь готова.

И это, как выяснилось —идеально нормально.

Потому что готовыхне бывает .

Все мы притворяемся.

Иногда у нас получается. У меня в эту субботу в Питере – получилось.

Я уснула.

Глава 18. Артём. Ведьма. Программист. И один очень плохо контролируемый человек

Глава 18. Артём. Ведьма. Программист. И один очень плохо контролируемый человек

Я не работал в воскресенье.

Я уточняю: ябыл в офисе. Это две разные вещи.

Я приехал в офис в восемь сорок шесть. Я открыл ноутбук. Я ответил на семнадцать писем. Я провёл одну встречу. Я подписал три документа. По формальным критериям – я работал.

По факту у меня в голове крутиласьодна картинка.

Её руки на руле.

Не в постели. Не у стены номера. Не в трёх местах, которые у меня в эту пятницу появились в моей памяти на правах постоянной мебели.

А именно – еёруки на руле .

Она ведёт машину так, как будто это часть её тела. Без напряжения. С двумя пальцами на коже. С коротким движением запястья на перестроении. Я никогда раньше не обращал внимания на то, как женщины водят машины – у меня в жизни не было таких женщин. У меня в жизни были женщины, которых возили.

У Полины иначе.

Я в пятницу шесть часов сидел справа от неё. Я держал руку на её колене все эти шесть часов. Я смотрел в окно. Я смотрел на трассу. Я в основном смотрел на её руки на руле.

У меня от этого зрелища, я хочу сообщить, в пятницу, извините, былстояк практически непрерывно.

Мне тридцать два года. У меня большой опыт. Я в принципе не из тех мужчин, у которых это происходит само по себе на ровном месте. Это не подростковая случайность. Это серьёзная конкретная физиологическая реакция, которая у меня в течение последних шести часов происходила в пятницу, и которая у меня в воскресенье в офисе возникала каждый раз, когда я вспоминал её пальцы на руле, ну или её стоны подо мной, ну или то, как она банально есть пирожное – короче, дело не в действии, а в ней.

Это, видимо, был мой новый штатный режим.

Я не знал, как мне с этим жить.

* * *

Я попытался определить её.

Это мой обычный механизм. Если у меня есть необъяснимое явление, я ему даю определение, и явление перестаёт быть необъяснимым. С Полиной этот механизмне работал.

Не работал, потому что у меня кончались слова.

Умная – да, безусловно. Я знал умных женщин.

Чувственная – да, на это я не рассчитывал, я был удивлён. Я знал чувственных. Не таких.

Красивая – да, но нетак , как обычно используется это слово. Полина – это не классическая красота журнальной обложки. Полина – это лицо, которое к тебе приклеивается. Один взгляд – ты помнишь. Через год – ты помнишь. Я в эту пятницу впервые в жизни понял, что у красоты есть разные категории, и категория Полины – это та, которой я не могу подобрать профессиональное определение.

Я в итоге написал в своём внутреннем блокноте одно слово.

Ведьма.

Я не верю в эту терминологию в принципе. Я не верю в магию, я не верю в гороскопы, я не верю в энергетику. Я бизнесмен. У меня данные, у меня цифры, у меня контракты.

Но другого слова у меня для Полины Светловой не нашлось.

Она ведьма. Она у меня в крови. Она дотрагивается до педали газа в моей машине – а у меня встаёт. Она пьёт кофе из своего стакана за столом совещания – а я не слышу ни одного слова докладчика. Она проходит мимо моего кабинета – а у меня день складывается или не складывается в зависимости от того, повернула ли она голову.

Это нехимия – это слово я тоже не люблю. Это что-то другое. Что-то конкретное и неизбежное, как геометрия.

Я в первый раз в моей жизни былпойман .

И, что меня удивило, я этому былрад .

* * *

В одиннадцать утра ко мне в кабинет зашёл Кирилл.

Без стука. Кирилл к стуку относится как к рудименту прошлой эпохи.

– Я тебя поздравляю.

Я не поднял глаз от ноутбука.

– С чем?

– С Питером.

Я очень спокойно закрыл ноутбук и посмотрел на Кирилла.

– Откуда?

– Артём, я живой человек. У меня глаза. У меня уши. У меня в конце концов голова на плечах. Я тебя три недели вижу. Ты сегодня вышел из лифта с выражением лица, у которого никогда не было выражения. Я твоё новое выражение могу описать одним словом.

– Кирилл, переведи на русский.

– Артём, мы с тобой двенадцать лет вместе. Я могу не переводить. Я тебя поздравляю. И мы с Игорем планируем мальчишник за твой счёт.

Я смотрел на Кирилла.

– Кирилл.

– Да.

– Иди.

– Артём.

– Кирилл, не надо мальчишника. Не надо поздравлений. Не надо никаких комментариев. Я тебе говорю как старший партнёр младшему партнёру:выйди из моего кабинета.

– Артём.

– Что.

– Ты улыбаешься.

Я перестал.

Я не знал, что я улыбаюсь. Это было автоматически. Это, видимо, моё новое состояние организма.

– Кирилл. Я тебя сейчас выгоню.

– Артём, я ухожу. Но один последний вопрос.

– Кирилл, не сейчас.

– Артём, всё ещё про неё.

– Беляев.

– Я ушёл. Я ушёл. У меня глаза в пол. Я тебя люблю.

Кирилл вышел.

Я остался.

Я смотрел в закрытый ноутбук, потому что Кирилл прав был в одной вещи.Я улыбался . Я с собой это явление обнаружил впервые за тридцать два года.

* * *

Через десять минут вошёл Игорь.

Молча.

Игорь не задаёт вопросов. Игорь у меня в кабинете обычно сидит десять-двадцать минут, и его молчание – это его форма коммуникации.

Сегодня Игорь сел в кресло. Игорь посмотрел на меня. Игорь сказал одно слово:

– Поздравляю.

Я кивнул.

Игорь кивнул в ответ.

Игорь, в отличие от Кирилла, никогда не комментирует. Игорь просто фиксирует. У него для этого есть весь набор инструментов: глаза, уши, и три слова в активном словаре.

Игорь посидел в кресле минуты три. Игорь встал. Игорь подошёл к двери. У двери Игорь обернулся и сказал – впервые за полгода, кажется, такое длинное предложение:

– Артём. Я за тебя рад. Но если ты её обидишь – я с тобой здороваться перестану.

Игорь вышел.

Это была угроза. Если Игорь со мной перестанет здороваться – это для меня хуже, чем если бы он, скажем, меня застрелил. У нас с Игорем двенадцать лет совместной работы. Игорь со мной здоровается каждый рабочий день, утром, у входа в офис, одним кивком. Если он перестанет – у меня в жизни перестанет хватать одной важной константы.

Игорь это знал.

Я тоже.

Я в эту минуту понял, что я завёл себе одного очень серьёзного союзника. У моей женщины теперь есть Игорь Корсаков. Я обязан был это иметь в виду.

* * *

К четырём часам я выехал из офиса.

Я ехал к матери.

У моей матери квартира на Соколе. Я ей её купил пять лет назад, когда у меня появилась первая нормальная сделка. До этого у неё была однокомнатная в Жулебино, куда мы переехали, когда отец ушёл. Я в этой однокомнатной прожил с ней с двенадцати до двадцати четырёх. После двадцати четырёх я съехал и за следующие три года вытащил мать сначала в нормальную съёмную, потом в свою.

Это не история, которую я рассказывал кому-то. Это просто то, что было.

Я позвонил из машины.

– Мам, я подъезжаю.

– Артёмушка. Я готова.

– Что готова?

– Артёмушка, не делай вид, что ты не понимаешь. Я твоя мать. Я тебя тридцать два года назад родила. Если ты в воскресенье вечером сам ко мне приезжаешь, и просишь поговорить – я знаю, что я готова.Кого я не готова, я уточню при встрече.

Я положил трубку.

Моя мать – Елена Сергеевна Северова – за свою жизнь видела два больших шторма. Первый – когда ушёл отец. Второй – когда я в восемнадцать сказал ей, что я переезжаю на стройку, потому что мне нужны деньги. Оба раза она пережила. Она моя мать. Она крепкая.

Но я знал её главную особенность. Моя мать чувствовала меня кожей. У неё в этом плане было что-то от ясновидящей.

* * *

Мать открыла дверь.

Маленькая, в свитере, в очках, с седыми волосами, собранными в низкий пучок.

Она посмотрела на меня и сказала —до того, как я открыл рот,до того, как я снял пальто,до того, как мы сели за стол:

– Кто она?

Я молчал.

Я в эту секунду понял одну вещь: моя мать меня всё это время видела. Все эти двадцать лет, в которые я думал, что я закрытый, контролируемый и непрозрачный. Она меня всегда видела.

– Мам.

– Заходи, Тём. Я тебя ждала.

* * *

Мы сели за стол.

Мать налила мне чай. Положила сырник с вареньем (мать всегда печёт сырники к моему приезду – это её ритуал, не мой). Села напротив.

Она ждала.

Я не знал, с чего начать.

Я в своей жизни не разговаривал с матерью о женщинахникогда . У меня их было несколько – мать о них не знала. Я их к ней не приводил. Я никогда не считал, что у меня есть, что про них сказать.

С Полиной у меня было, что сказать.

Я начал плохо. Я начал хорошо в плане деталей (имя, возраст, профессия), и я начал плохо в плане эмоций. У меня в эмоциональном словаре нет хороших инструментов.

– Мам. Её зовут Полина. Ей двадцать семь. Она программист. Она работает в моём холдинге, в команде Димы.

– Хорошо. И?

– Мам. Я не очень умею об этом говорить.

– Артём, попробуй.

Я попробовал.

– Я её хочу. Я её уважаю. Я о ней думаю круглосуточно. Я ради неё в пятницу первый раз в моей сознательной жизни не работал. Я ради неё переписал свой график на следующие три месяца. Я её всё. И я не знаю, как это объяснять. У меня нет слов.

Я остановился.

Я в эту секунду думал, что я выгляжу очень глупо. Тридцатидвухлетний мужик, в своей лучшей форме, в кашемировом свитере, у матери, не находит слов.

Мать смотрела на меня.

Долго.

А потом она очень тихо сказала:

– Ты её любишь.

– Мам, это слово.

– Я знаю, какое это слово. У тебя с ним плохие воспоминания. У меня тоже. Но мы не виноваты, что слово хорошее, а у нас в семье его испортили. Артёмушка, она тебя любит?

Я подумал.

Я подумал о том, как она в пятницу у стены в Питере сказала«Я тебя тоже» без подготовки и без огней.

– Любит.

– Хорошо. Тогда привези её.

– Мам.

– Родной, я не буду её ругать. Я не буду её испытывать. Я её просто хочуувидеть . Я хочу понять, какая она. Я двадцать лет жду этого момента, дай мне его.

Я молчал.

Я молчал, потому что у меня в горле что-то очень странно сжалось. Я уточняю – мужчины моего профиля от этого не плачут. У меня плохая физиология для слёз. Но в эту секунду я былблизок .

– Хорошо, мама. Я её привезу.

– Когда?

– Через две недели.

– Артёмушка, я буду печь.

– Мама, ты всегда печёшь.

– Я буду печь больше.

* * *

Я выехал от матери в восемь вечера.

Я не торопился.

Я ехал по Москве, по знакомым улицам, по своему обычному маршруту. На радио ничего не включал. У меня в машине обычно тишина. Сегодня особенно.

Я думал об одной вещи.

Я в тридцать два года, в этот ноябрьский воскресный вечер, сделал три вещи, которые я никогда раньше в моей жизни не делал. Я сказал женщине вслух«я тебя люблю» . Я попросил у матери разрешения её привезти. И я сейчас ехал по Москве с одним конкретным планом – в понедельник утром я пойду в её кабинет и я скажу ей одну фразу, после которой у нас с ней начнётся следующий этап.

Этой фразой будет:

Полина. Поехали к моей матери.

Просто. Без обёртки. Без объяснений. Я знал её – она поедет.

И в эту минуту, в моей машине, ехал домой с пониманием одной простой вещи:

Я её больше из своей жизни никуда не выпущу.

Не потому что яне отдам . А потому что мы оба этого не хотим.

У меня это в первый раз.

У неё, я был уверен, тоже.

Глава 19. Папа, это Артём. Артём, это шашлык

Глава 19. Папа, это Артём. Артём, это шашлык

В воскресенье утром Ева мне присылала сообщения каждые десять минут.

Ева: Полина.

Ева: Я знаю, что ты в Питере.

Ева: Я знаю, что ты с ним.

Ева: Я не сплю с пятницы.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: Когда ты вернёшься, ты приедешь ко мне. Я готовлю тажин. Я открываю две бутылки. Ты говоришь ВСЁ.

В воскресенье вечером я была у неё.

Ева открыла дверь – в халате цвета горящей нефти (это её одежда для серьёзных бесед, я уже это знала), с бокалом в руке, с открытой бутылкой на столе.

– Полина.

– Ева.

– Сядь. Расскажи.

Я села. Я выпила полбокала. Я очень спокойно сказала:

– Ева. Кажется, я влюбилась.

Ева замерла.

Очень долго.

А потом – впервые за пятнадцать лет нашей дружбы – Ева заплакала.

Тихо. По щекам. Не дёргая плечами. Не закрывая лицо. Просто – слёзы.

– Ева, что ты.

– Полина, я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Я тебя предупреждала.

– Когда?

– Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя главная функция в твоей жизни. Я живу для того, чтобы тебя предупреждать, а ты живёшь для того, чтобы меня игнорировать. У нас отличная система.

– Ева.

– Полина. Я за тебя счастлива. Я за тебя плачу. Я в эту секунду тоже немного завидую, не буду врать. Но в основном, я счастлива.

Я её обняла.

Мы сидели в обнимку минут пять. Ужин на столе остывал. Это нас не волновало.

* * *

Когда мы расцепились, Ева вытерла глаза, посмотрела на меня и сказала тоном профессионального журналиста на пресс-конференции:

– Полина. Что дальше.

– Ева, я не знаю что дальше.

– Полина, ты должна знать. Где он сейчас? Что у вас по плану? Когда вы съезжаетесь? Когда вы знакомитесь с родителями? Я тебе задам неудобные вопросы по двадцать пунктам. Я тебя профессионально мучаю.

– Ева, он сегодня поехал к своей матери.

Ева моргнула.

– Полина.

– Что.

– Он поехал к матери. Сам. По собственной инициативе. На следующий день после Питера.

– Да.

– Полина, мужчины такого типа к матерям сами не ездят. Они ездят, когда их жена их заставляет. Если он едет сам – значит, у него план.

– Какой план.

– Полина, тебе ехать к ним обоим. К матери. А до этого – к твоим. Готовься. Это лавина.

Я очень глубоко вдохнула.

Я в эту секунду очень-очень не была готова к лавине.

* * *

В понедельник утром Артём зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. До этой пятницы он стучал. После Питера перестал.

Я подняла голову от ноутбука.

– Артём.

– Полина.

Соня в углу очень тихо начала собирать свои вещи. Я её любила за это. Соня всегда понимала, когда выйти.

– Полина. Поехали к моей матери.

Я моргнула.

– Когда?

– Через две недели.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. С одним условием.

Артём поднял бровь. Очень коротко.

– Каким.

– На этих выходных. До твоей мамы. Ты приедешь ко мне в загородный дом. На шашлык. С моим папой. С моим братом. С моим Барсиком.

– Барсиком?

– Это кот. Восемь килограммов важности.

Артём очень спокойно кивнул.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. С одним условием.

– Каким.

Артём наклонился к моему столу. Очень близко. Серые глаза.

– Что у твоего папы есть про меня?

– Не понимаю.

– Полина. Твой папа – Александр Светлов. Я в курсе его бизнеса. Я подозреваю, что он в курсе моего. Я хочу заранее знать, какие у него ко мне будут вопросы.

– Артём.

– Да?

– Это мой папа. Я тебе не дам шпаргалку. Ты к нему едешь как мужчина к мужчине. Если ты переживёшь – мы поедем к твоей матери. Если нет – будем встречаться неделями в офисе и переписываться через Диму.

Артём смотрел на меня.

А потом, что меня удивило, он улыбнулся. Не короткой полуулыбкой. Нормальной, человеческой улыбкой.

– Хорошо, Полина. Я еду без шпаргалки.

– Молодец.

– И, Полина.

– Что.

– Что подарить твоему отцу?

– Хороший коньяк. Не самый дорогой. Папа не любит, когда его обламывают деньгами. Возьми такой, который ты сам бы выбрал, если бы пришёл к другу.

– Маме?

– Маме – ничего. Мама тебя проверит тем, что у тебя в руках для папы. Если ты понял, что ей подарок не нужен – ты прошёл.

– Антону?

– Антону – конверт. Антон ценит свободу выбора.

Артём задумался.

– Хорошо. Понял.

Он развернулся и вышел.

Соня вернулась в кабинет, когда дверь за ним закрылась, очень профессионально посмотрела на меня и очень тихо сказала:

– Полина.

– Да, Соня?

– Ваш папа его съест.

– Я знаю, Соня. Я именно поэтому его и зову.

* * *

В субботу к двум часам Артём приехал.

Артём Северов вышел из своего матового чёрного RS7 у крыльца моего родительского дома, в джинсах, в свитере цвета пыли, с пакетом из винного магазина в одной руке и с двумя букетами в другой.

Двумя букетами.

Я в эту секунду стояла в окне второго этажа, потому что я с одиннадцати утра нервно ходила по коридору, и единственное место, в котором я могла стоять без того чтобы папа надо мной издевался, было окно второго этажа.

Я увидела два букета и подумала:ой .

Я скатилась с лестницы за пятнадцать секунд и открыла дверь.

– Привет.

– Привет. Ты сказала маме не нужно. Я понял. Один букет – для мамы. Второй – для тебя. Это не подарок. Это потому, что я не мог приехать к тебе домой без цветов в руке.

Я смотрела на Артёма.

Артём Северов с двумя букетами на пороге моего родительского дома в субботу днём – это, я хочу зафиксировать, было одной из самых неправдоподобных картин моей жизни.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо подумала:

Полина,ты пропала . Окончательно.

* * *

Артём прошёл в прихожую.

В прихожей его встретил папа.

Папа – Александр Александрович Светлов, шестьдесят два года, метр восемьдесят пять роста, в тренировочных штанах и в свитере, с лицом человека, который сейчас будет очень внимательно изучать молодого человека, приехавшего к его дочери – папа очень спокойно подошёл к Артёму и сделал то, чего, я думаю, Артём за всю свою сознательную жизнь не делал ни разу.

Папаобнял Артёма.

Двумя руками. Полностью. Так, как папа обнимает только тех, кому он сразу доверяет. Я хочу подчеркнуть – папа обычно начинает с рукопожатия, потом, через двадцать минут, переходит к лёгкому хлопку по плечу, и только через пару встреч – к обниманию.

Сегодня папа сразу обнял.

У Артёма из руки чуть не выпал коньяк. Папа его перехватил.

– Артём. Я Александр Александрович. Можно – Саша. Полина мне о тебе сказала. Я её знаю двадцать семь лет. Она про тебя сказала. Этого мне достаточно. Пошли пить.

– Александр Александрович, я…

– Саша. И сразу – коньяк хороший. Я его до тебя дегустировал по запаху. Ты молодец.

Артём моргнул.

Артём не привык, что у мужчины в один заход забирают коньяк, обнимают и переводят на «ты».

Папа на это и рассчитывал.

* * *

Из кухни вышла мама.

Мама в фартуке, с пучком, с тарелкой в руке, с лицом женщины, которая всё уже знает и просто ждёт деталей.

– Артём, здравствуй.

– Татьяна Михайловна. Здравствуйте.

– Артём. Букет.

– Это Вам.

– Полина не говорила, что не стоит?

– Татьяна Михайловна, я не мог.

Мама посмотрела на букет.

Мама посмотрела на Артёма.

Мама очень спокойно кивнула. Это была у моей мамы максимальная форма одобрения для первой встречи.

– Спасибо, Артём. Иди, мой руки. Стол через пять минут.

Артём ушёл мыть руки, а я повернулась к маме.

– Мам.

– Да, доча.

– Ну?

– Полинушка, я тебе скажу одно. Я букеты любого мужчины оцениваю с одного взгляда. Это умение я выработала в восьмидесятых, когда ко мне приходили разные ухажёры моей сестры – твоей тёти, намереваясь подмазаться. Этот букет настоящий. Этот мужчина приличный. У меня вопросов больше нет. Иди помоги отцу.

* * *

На веранде уже сидел Антон.

В позе, в которой Антон встречает чужих мужчин в нашем доме: на диване, нога на ногу, с одним пивом в руке, с одним вопросительным взглядом наготове.

Артём вышел из ванной. Антон встал.

– Антон. Брат.

– Артём.

Они пожали друг другу руки.

Антон смотрел на Артёма десять секунд. Молча. С тем характерным антоновским прищуром, который означал«я тебя оцениваю» .

– Артём. Я тебя видел.

– Где?

– Форум в Сочи. Год назад. Ты докладчика довёл до того, что он со сцены ушёл.

– Я не доводил. Я задал вопрос.

– Артём. Я при этом сидел в зале. Я при этом был. Я знаю, как ты задаёшь вопросы.

Артём очень спокойно ответил:

– Антон, тот докладчик был неподготовлен.

– Согласен.

– Я не извиняюсь.

– И не надо. Я просто хотел, чтобы ты знал – я тебя видел.

Антон сел обратно на диван.

Артём сел напротив.

Антон отпил пива.

Артём в этот момент ещё пива не пил, поэтому ничего не отпил. Антон, видимо, это заметил.

– Артём. Тебе пиво. Что я хочу сказать. У моей сестры был в её жизни один человек. Он плохо себя повёл. Я с ним всё. Я тебе сейчас всё равно расскажу несколько правил. Не потому что ты их нарушишь. Потому что в первую встречу я их рассказываю всегда.

– Слушаю.

– Правило первое. Если ты её обидишь – я не буду спрашивать у папы разрешения. Я с тобой разберусь лично.

– Принято.

– Правило второе. Если ты будешь её обижать с улыбкой – я с тобой разберусь без улыбки.

– Принято.

– Правило третье. Если ты её сделаешь счастливой – мы с тобой выпьем вот это пиво до конца, и я тебя буду называть братом.

Артём посмотрел на Антона.

Артём – я заметила со стороны – улыбнулся. По-настоящему. Той самой улыбкой, которая у Артёма выходит редко, и от которой Ева сказала бы «ПО-ПА-ЛИ ВСЕ».

– Антон. Я сделаю.

– Хорошо. Тогда пьём.

Они чокнулись бутылками.

Я в эту секунду в коридоре, где я подслушивала, очень тихо выдохнула. Я не знала, что я задерживаю дыхание. Я задерживала.

* * *

К обеду пришёл Барсик.

Барсик вышел из своего обычного укрытия (кладовка с консервами), посмотрел на нового гостя в гостиной, и очень спокойно – очень-очень спокойно – пошёл к Артёму.

Барсик подошёл к Артёму.

Барсикобнюхал его ботинок.

Барсикзапрыгнул на колени.

Барсикустроился .

В комнате наступила тишина.

В моей семье восемь килограммов Барсика на коленях у незнакомого мужчины в первый визит – это эквивалентно тому, что Папа Римский лично выдал тебе аттестат о том, что ты святой. Барсик за двенадцать с хвостиком лет в нашей жизни ни разу – ни разу – не залез ни к одному гостю на колени. Барсик принципиально не любил гостей. Барсик принципиально не любил мужчин. Барсик любил папу, меня, и иногда маму, если она вкусно пахла рыбой.

Барсик. На коленях. У Артёма.

Папа отпил коньяк.

Папа посмотрел на маму.

Папа очень спокойно сказал:

– Татьяна. Барсик одобрил. У меня вопросов больше нет.

– Саша, у меня тоже.

– Полина.

– Да, пап?

– Это твой будущий муж.

Я уронила вилку.

Артём не уронил коньяк (он держался лучше меня).

Артём очень спокойно посмотрел на папу с интересом.

– Артём, я не тороплюсь. Это я констатирую. У меня кот не ошибается. Иди в кабинет.

– Сейчас?

– Сейчас. У нас разговор. На три минуты. Барсик не возражает – Барсик с тобой.

* * *

Артём пошёл в кабинет с Барсиком на руках.

Барсик не слез. Барсик решил, что сегодня Артём – его проводник по этому дому.

Папа закрыл за ними дверь.

Я в эту секунду стояла в коридоре, и мама очень тихо положила свою руку мне на плечо.

– Полинушка.

– Да.

– Не подслушивай.

– Мама, я ничего…

– Милая, ты моя дочь. У меня тоже не всегда получается отойти от двери. Это семейное.

Я очень спокойно отошла на полтора метра от двери.

Это было моё максимальное усилие.

* * *

Артём вышел из кабинета через двенадцать минут.

Не через три, как папа обещал. Через двенадцать. С Барсиком на руках. С другим лицом.

Не сломанным. Не подавленным.Другим . Как у человека, который только что услышал одно или два конкретных предложения, и эти предложения у него останутся на всю жизнь.

Папа вышел следом, в той же тренировочной паре, с тем же лицом, что и пять минут назад.

– Татьяна. Мы возвращаемся к столу. Артёму нужен ещё кусок мяса. Он голодный.

Мама принесла ещё кусок мяса.

Мама подложила его Артёму на тарелку. Артём в эту минуту смотрел на маму с тем же выражением, с которым он позже будет смотреть на меня – как будто впервые в жизни видит, что значит, когда тебя обкармливают из любви.

– Артём, ну, ещё кусочек. Ты совсем худой.

– Татьяна Михайловна, я ем шестую…

– Артём. У нас не считают.

– Принято, Татьяна Михайловна.

* * *

Из дома мы выезжали в одиннадцать вечера.

Папа обнял Артёма второй раз. На этот раз крепче, чем в первый. Мама дала с собой два пакета еды. Антон пожал Артёму руку и сказал «брат». Барсик у двери очень требовательно мяукнул – это, на его мерках, означало «Ты принят».

Мы сели в машину.

Я смотрела на Артёма.

– Артём.

– Полина.

– Что папа сказал тебе в кабинете?

Артём смотрел на дорогу и впервые за этот вечер выглядел задумчивым.

– Три фразы.

– Какие.

– Первая: «Я тебя проверил перед твоим приездом. У меня к тебе нет ни одного делового вопроса. Ты чистый. Это большая редкость в нашей среде.»

– Вторая?

– «Если ты её обидишь – я тебя не буду искать. Я с тобой перестану здороваться. У моих знакомых это работает сильнее любых угроз. Ты в нашей среде через два месяца будешь чувствовать, что у тебя сначала отвалился слух, потом зрение, потом ноги. Мы —Светловы, и мы так выражаем своё мнение.»

– Третья?

Артём посмотрел на меня.

– Полина. Третью я тебе не скажу. Это моё с твоим папой. – Артём очень коротко улыбнулся. – Скажу одно: после неё я к нему стал относиться так, как раньше относился только к одному человеку – к Игорю Корсакову. А я Игоря Корсакова двенадцать лет знаю.

– Артём.

– Не скажу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала: Артём за три часа в моей семьевырос в моих глазах ещё. Не потому что он понравился папе. Не потому что Барсик его одобрил. А потому что у него с моим папой за двенадцать минут в кабинете появился свой кусок жизни, к которому я не имела доступа.

Это, я подумала, и есть взрослые отношения.

Я очень спокойно положила руку на его руку, которая лежала на рычаге передачи.

Артём не убрал.

Мы поехали в Москву.

Через неделю у нас была вторая встреча. С его матерью.

Я уже знала, это будет совершенно другая история.