Северный код (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 18:55

Текст книги "Северный код (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

А я сидела в своём кресле, с тарелкой маминой телятины, с подругой в телефоне, и понимала одно:

Жизнь у нас в холдинге становиласьОЧЕНЬ интересной.

И я в этой жизни – Полина Светлова, 27, не я главная героиня.

Я только подозреваю, что я тоже одна из героинь.

Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Глава 10. Когда воздуха в комнате слишком мало

В среду в три часа дня меня позвал Дима.

Я была в хорошем настроении. У меня в офисе уже неделю всё шло как-то аккуратно. Соня пришла в себя – то есть Соня вернулась в свой обычный режим «работаю и молчу», и про Игоря я больше не пыталась с ней разговаривать. Игорь, кстати, тоже вернулся в свой обычный режим «прохожу мимо как танк». Видимо, у обоих внутри уладилось что-то, что они мне рассказывать не собирались. И прекрасно. Я не люблю в чужих тайнах копаться. У меня своих – на роту.

Кирилл за неделю подходил ко мне семь раз. По разным предлогам. С разной интенсивностью. Каждый раз заканчивал одной и той же фразой:

– Полина. Один последний вопрос. Как её фамилия?

Я каждый раз отвечала одно и то же:

– Кирилл.

– Что.

– Нет.

Кирилл уходил с лицом мученика. Я смотрела ему в спину, и мне былонемного его жалко. Но я обещала Артёму держать оборону. И я держала.

Артём, кстати, за эту неделюоттаял на полтона. Не до уровня «привет, как дела», конечно – это было бы слишком – но до уровня «Полина», без отчества. И до уровня «спасибо» в конце нашей короткой деловой встречи в моём кабинете. И до уровня одного короткого взгляда в столовой, когда мы оба брали кофе и наши руки случайно встретились на одной и той же ручке кофемашины.

Я в тот момент сказала«извините» .

Артём в тот момент ничего не сказал. Просто посмотрел. И отдал мне кофе. Хотя он подошёл к машине первым, и кофе по правилам очереди был его.

Я бы могла на этом одну неделю прожить.

Возможно, я и проживала.

* * *

Так вот, Дима.

– Полина. У меня для тебя новость. Одна. Без вариантов на «хорошая или плохая».

– Дима, я уже волнуюсь.

– Соловьёв. Прислал письмо. Хочет завтра в десять утра увидеть полную дорожную карту по второму этапу. С деталями. С финансами. С графиком.

– Дима, это невозможно. У нас есть только наброски. У меня даже команды нет на это.

– Я знаю, Полина. Поэтому я к тебе.

– Дима.

– Полина.

– Дима, ты сейчас от меня хочешь, чтобы я с пяти вечера до восьми утра делала презентацию для самого важного клиента нашего холдинга?

– Полина, не одна. Со мной. И, кажется, с Артёмом.

Я моргнула.

– Прости, с кем?

– С Артёмом. Он сам сказал. Сказал «по второму этапу Соловьёва я хочу видеть всё лично, готовлю с Полиной и Димой, остаёмся вечером».

– Дима.

– Я знаю, Полина.

– Дима, мне нужно сделать вид, что меня это не пугает?

– Полина, мне нужно сделать вид, что мне не страшно ему отказать. У нас обоих сейчас сложная задача. Поддерживай меня морально.

Я очень профессионально кивнула.

Я очень профессионально пошла обратно в свой кабинет.

Я очень профессионально села за стол.

Я оченьне профессионально посмотрела в потолок и сказала вслух три слова, которые я здесь не буду воспроизводить, потому что в этой книге для приличной аудитории.

Соня в углу – Соня всегда в углу – очень тихо сказала, не поднимая глаз:

– Полина, если что – я тоже могу остаться.

– Соня, ты не можешь.

– Почему?

– Потому что ты тоже сегодня домой пойдёшь нормально. У меня есть ровно один план: чтобы хоть кто-то в этом офисе сегодня спал. И этот кто-то будешь ты.

– Полина.

– Да?

– Я бы для вас осталась.

Я посмотрела на Соню.

Я очень сосредоточенно посмотрела в свой ноутбук.

Потому что если бы я в эту секунду продолжила смотреть на Соню, я бы расплакалась. А плакать на работе из-за того, что моя двадцатитрёхлетняя стажёрка готова не спать ночь со мной – это, согласитесь, не очень подходящий повод для слёз.

* * *

К семи вечера офис опустел.

Лена ушла к своему «гарнизону» – у неё, по словам её утреннего рассказа, Сержант сегодня переехал в спальню к Капитану, и она боялась, что Капитан этого не вытерпит. Серёжа в худи ушёл молча, но кивнул в мою сторону два раза за день – это, в его системе координат, было эквивалентно тёплому объятию. Костя ушёл, занеся мне на стол кусок пирога. Ирина Сергеевна ушла со словами «звоните, если будет совсем ужасно». Соня ушла последней, против своей воли – я её выгнала.

Дима остался.

Артём пришёл.

* * *

Он зашёл в мой кабинет в семь пятнадцать.

В чёрной рубашке с расстёгнутыми рукавами, без пиджака. С чашкой кофе в руке. С ноутбуком под мышкой. С тем особым выражением лица, которое у Артёма обозначало«я к работе готов» – и больше ничего.

– Полина.

– Артём.

– Где мы работаем?

– В переговорной?

– Нет. У меня в кабинете. У меня большой стол и нормальный экран. Здесь – экран маленький.

Я моргнула.

Я не нашла причин возразить.

Я могла бы найти причины, но честно – я в эту секунду думала только о том, что в его кабинете есть большой стол, большой экран, диван, дверь и замок. И из этого набора моё подсознание неприлично выделилодве последние позиции.

Я взяла свой ноутбук.

Дима, который всё это время молча сидела в углу моего кабинета с папкой, поднялся со стула, как поднимается солдат под команду.

Втроём мы пошли по коридору.

* * *

Кабинет Артёма я видела впервые.

За полтора месяца работы в холдинге я была в его кабинетеноль раз.

Кабинет Артёма былбольшим . Угловой, два окна с панорамой на Москву (она в это время уже вечерняя, в огнях, в той самой пасмурно-световой красоте, которая делает любую плохую ситуацию терпимой). На стенах – не картины, как я ожидала, а две гравюры с архитектурными чертежами старых русских мостов. Это было странно. Я не ожидала. Хотя надо было ожидать, у Артёма всегда были странные детали.

Большой стол. Большой кожаный диван у одной из стен. Кресло. Кофемашина в углу – личная. И большой монитор на боковом столе, через который удобно работать вместе.

Артём сел за свой стол. Дима напротив, на стул. Я – за тот самый боковой стол, перед большим монитором.

Мы начали работать.

* * *

Следующие три часа были напряжёнными – мы работали.

Дорожная карта по проекту Соловьёва – это не та задача, которую можно сделать за час. Это стратегия, по которой я в следующие шесть месяцев буду жить. Это финансы, это график, это команда, это риски, это критерии успеха. Я знала свой проект, но переводить его на язык, в котором всё уже завтра – это другое.

Дима делал заметки. Артём задавал вопросы. Я отвечала, рисовала, переписывала, спорила.

С Артёмом мы спорили дважды.

Один раз – по срокам (он считал, что я слишком оптимистична, я считала, что он слишком осторожен). Второй раз – по приоритетам внутри команды (он хотел перебросить часть людей на другой проект, я – категорически нет).

Оба раза мы спорили жёстко. Без злобы. Просто конкретно.

Оба раза я выиграла.

Я выиграла не потому, что я давила. Я выиграла, потому что я была права, и Артём был тем человеком, который, если ты права, в какой-то момент кивает и говорит «принято».

Это было впервые на моей памяти, когда я работала с боссом, который умел признавать чужую правоту в реальном времени. Без надувания щёк. Без «давайте обсудим позже». Без «у меня есть более широкая картина». Просто кивает. И принимает.

В этот момент яочень пожалела, что неделю назад мы с ним поссорились в кабинете. Потому что если в спорах он такой, какой он сейчас, – то у нас с ним была совершенно потерянная неделя.

* * *

В десять вечера Дима встал.

– Артём. Полина. Мне надо идти.

Я подняла голову.

– Дима, ты куда?

– У меня жена в больнице.

Я моргнула.

– Что?!

– Полина, не пугайся, она там планово, она там лежит на сохранении, у нас в апреле будет дочь. Она звонила час назад, у неё разболелся живот. Я обещал, что приеду к ней до одиннадцати. Извините.

– Дима!

– Полина, я не знал утром. Извини.

– Дима, не извиняйся, я тебя сейчас прибью если ты ещё одно «извините» скажешь. Уходи. Срочно.

Дима ушёл, не извиняясь.

Дима в дверях обернулся и сказал тихо:

– Артём, прости.

– Дима. Иди.

Дима ушёл.

Дверь за ним закрылась.

В кабинете Артёма наступила тишина.

Это была не обычная тишина, которая бывает, когда два человека прекращают говорить. Это была другая тишина.

Это былаплотная тишина. Та, в которой воздух становится толще, и я слышала, как у меня в висках стучит кровь, и я слышала, как тикают часы на стене Артёма, и я слышала, как где-то далеко за окном проезжает машина по мокрому асфальту.

Я не повернула голову.

Я смотрела в монитор.

Я очень-очень внимательно смотрела в монитор.

– Полина.

– Да, Артём.

– Мы можем закончить.

– Я могу одна доделать.

– Полина.

Я повернула голову.

Артём сидел за своим столом. Чёрная рубашка с засученными рукавами. Расстёгнутая верхняя пуговица. Тёмные волосы, которые он, как я заметила, в моменты сосредоточенности слегка взъерошивал левой рукой. Сейчас они были взъерошенные.

Серые глаза.

Не холодные.

Просто серые.

– Я остаюсь, – сказал Артём. – До конца.

* * *

Мы работали ещё двадцать минут.

Двадцать минут, в течение которых я очень профессионально смотрела в свой монитор и очень профессионально набирала слова, и очень профессионально не думала о том, что я в этом кабинете с этим человеком в десять часов вечера, и что мы одни.

Я не думала об этом.

Я строго себе запретила.

Я нарушала свой запрет каждые сорок секунд.

В какой-то момент Артём сказал:

– Полина. Подойди. Я хочу показать.

Я встала.

Я подошла.

Артём сидел в своём кресле. Я подошла к его столу, встала рядом с креслом, наклонилась к его монитору.

Он показал мне что-то на экране. Я не помню, что именно. У меня в эту секунду в голове работала отдельная программа, которая фиксировала ровно три вещи. Первое – что от Артёма пахло. Чем-то очень тонким, древесным, очень мужским. Парфюм, наверное. Я раньше не была так близко к нему, чтобы заметить.

Второе – что моя рука лежала на столе в пятнадцати сантиметрах от его руки.

Третье – что Артём смотрел не в экран. Артём смотрел снизу – на меня.

Я очень спокойно сказала:

– Артём.

– Да.

– Вы что-то хотели показать?

– Хотел.

– И что?

– Полина.

Я повернула голову.

Я повернула голову, потому что я не могла не повернуть.

Мы смотрели друг на друга. Сверху вниз. Полминуты. Может, минуту. Я не знаю, я не считала.

Артём встал.

Очень медленно.

Он встал ровно настолько, что наши глаза оказались на одном уровне. Между нами было – может, десять сантиметров. Может, пятнадцать. Я не считала. Я не могла считать.

* * *

Я могла бы отойти.

Я не отошла.

Артём очень медленно – медленно, спокойно, как делают всё, что страшно важно, – поднял руку.

И положил её мне на талию.

Не сжал. Не притянул. Просто положил.

Через тонкую ткань моей блузки я почувствовала, какая у него тёплая ладонь. У него былитёплые руки. Я не знаю, почему я ожидала холодных. Возможно, потому что у него были холодные глаза, и я подсознательно достроила. Это, видимо, моя ошибка.

Я не двигалась.

Я слышала своё дыхание.

Я слышала его дыхание.

Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как его дыхание прошло вдоль моей шеи – медленно, тепло, очень осторожно.

Я закрыла глаза.

Это была моя самая большая ошибка за весь вечер.

Потому что когда я их закрыла, у меня в голове перестало работать всё, что должно было меня в эту секунду удерживать. Перестали работать аргументы. Перестали работать обещания, которые я давала себе. Перестали работать слова Евы. Перестало работать всё, кроме одной вещи – кроме его руки на моей талии, и его дыхания на моей шее, и его тепла в пятнадцати сантиметрах от моего.

Я открыла глаза.

Я повернула голову.

Артём был очень близко. Не пятнадцать сантиметров. Может, пять. Может, три.

Его губы – я могла бы их пересчитать. По форме. По линии. По тому маленькому шраму у правого угла, который я никогда раньше не замечала.

Он смотрел мне в глаза.

Серые.

Не холодные.Не холодные. Совершенноне холодные.

Тёмные.

Глубокие.

И в этих глазах былвопрос . Очень тихий. Очень аккуратный. Очень-очень осторожный.

Он спрашивал.

Он спрашивал у меня разрешения.

Я смотрела ему в глаза и понимала одну вещь: если я в эту секундуне отвечу – он не сделает этого. Он отступит. Артём – он, я очень хорошо это видела в эту секунду – был не из тех мужчин, которые целуют без согласия. Он не сделает шаг навстречу, если я не дам понять, что готова.

Это было самоехорошее и самоеплохое , что я о нём поняла за все эти месяцы.

Хорошее – потому что в эту секунду я поняла, что он меня уважает.

Плохое – потому что в эту секунду я поняла, что вся ответственность за то, что произойдёт дальше, на мне.

* * *

Я очень тихо отступила на шаг.

Один шаг. Маленький. Назад.

Артём – Артём не сжал руку. Артём не попытался удержать. Артём просто отпустил.

Его рука упала.

Он смотрел на меня.

В его глазах было то же самое, что и раньше. Но добавилось что-то ещё. Что-то очень короткое. Очень спрятанное. Очень аккуратно убранное.

Боль.

Я её уже видела однажды – в моём кабинете, когда я попросила его выйти. Тогда она тоже была короткая, спрятанная, не для показа.

– Артём.

– Полина.

– Я… спокойной ночи.

Я отвернулась.

Я очень спокойно подошла к своему ноутбуку.

Я очень спокойно собрала свои вещи: ноутбук, сумку, шарф.

Я очень спокойно пошла к двери.

У двери я остановилась. Я не оборачивалась.

– Артём.

– Да.

– Спасибо за вечер. До завтра.

– До завтра, Полина.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

В коридоре было пусто.

В коридоре было тихо.

Я прошла мимо своего кабинета, не заходя. Я прошла мимо переговорной. Я прошла мимо ресепшена, на котором уже никого не было – даже хорошенькой администраторши с улыбкой «я знаю, что я тут самая красивая».

Я зашла в лифт.

В лифте – я.

Двери закрылись.

И только тогда – только тогда – у менязатряслись руки.

* * *

Я не помню, как я доехала.

То есть я доехала. Машина целая. Я живая. Я припарковалась у своего подъезда, я поднялась к себе на пятый этаж, я открыла дверь, я зашла, я заперла за собой замок.

Я не помню, как я это всё сделала.

У меня в голове крутилась одна сцена.

Его рука. Тёплая. На моей талии.

Его дыхание. На моей шее.

Его глаза. На моих глазах.

Его губы. В пяти сантиметрах.

И мой шаг назад.

Я зашла в спальню. Я села на кровать прямо в одежде. Я смотрела в стену.

Я думала только об одном.

Если бы я не отступила – он бы меня поцеловал.

Я знала это так точно, как я знаю свой почтовый индекс.

И я знала, что я не отступила, потому что мнене хотелось.

Я отступила, потому что мнехотелось слишком сильно. И я в эту секунду не была готова к тому, что произойдётпосле этого поцелуя. Потому что после такого поцелуя обратной дороги уже бы не было. Я бы упала. Я бы открылась. Я бы – Полина Светлова, двадцать семь лет, разработчица, дочка, подруга, я с моей сильной маской – я бы открылась этому человеку, и я бы зависела от него, и я бы перестала бытьсама себе .

Я этого боюсь больше всего в жизни.

Я этого боюсь с двадцати одного года, когда мужчина, которого я считаласвоим шесть лет, оказался совершенноне моим. И я тогда поняла, что когда ты открываешься – это не страховка от боли. Это контракт на то, что больно тебе будет уже не от ушиба, а изнутри.

Я тогда поклялась себе никогда так не делать.

И вот – в одиннадцать часов ночи в среду в кабинете коллеги – я почти эту клятву нарушила.

* * *

Я написала Еве.

Я: Ева.

Я: Я не сплю.

Ева: Полина, сейчас полночь среды. Почему ты не спишь.

Я: Я почти его поцеловала.

Ева: …

Ева: ПОЛИНА

Ева: ПОЛИНА, ПИШИ ВСЁ. С НУЛЯ. С САМОГО НАЧАЛА. КАЖДУЮ СЕКУНДУ.

Я: Ева, не сейчас.

Я: Завтра. Утром. Расскажу.

Я: Сейчас я просто не сплю.

Ева: Полина.

Ева: Ты в порядке?

Я: Ева, я не знаю.

Я: Я не знаю.

Ева: Полина, я тебя люблю. Я тут. Я не сплю. Если захочешь говорить – пиши.

Я положила телефон на тумбочку.

Я легла на спину. Я смотрела в потолок.

Я думала о том, что мне завтра в десять утра ехать в офис, садиться с Артёмом и Димой в переговорной, показывать дорожную карту Соловьёву, и улыбаться так, как улыбаются профессиональные люди.

Я думала о том, что Артём, скорее всего, тоже сейчас не спит.

Я думала о том, что между нами в эту секунду – расстояние от моего дивана до его дивана. И я очень-очень знала, в каком из домов Москвы стоит его диван. Я в эту минуту хотела ровно одну вещь:

Я хотела к нему.

На его диван.

В его руки.

Я закрыла глаза.

Я очень тихо сказала вслух, в свою тёмную комнату, в свою тёмную пустоту, в свою тёмную ноябрьскую ночь:

– Я в большой беде.

Очень-очень в большой.

Глава 11. Артём. Светлова

Я не спал.

Я уточняю: это не было драмой. Я не спал и раньше – иногда из-за работы, иногда из-за переговоров, на которых что-то пошло не так. Сон у меня всегда был инструментом, а не потребностью. Если он был – хорошо. Если его не было – я работал.

В эту ночь я работал.

Я открыл ноутбук в час. Я закрыл его в шесть. За пять часов я подготовил два документа для нашего юридического отдела, ответил на двадцать восемь писем и пересмотрел квартальный отчёт холдинга, в котором мне не нравились некоторые цифры.

Я сделал всё это эффективно.

При этом я не помнил из этого ничего.

* * *

В голове крутилось другое.

Её спина. Её плечо. Линия шеи в свете моего монитора.

Тепло сквозь ткань её блузки, когда я положил ладонь на её талию.

Её дыхание – она задержала его. Я слышал, как она задержала.

Еёшаг назад. Маленький. Аккуратный. Без объяснений.

Это, я хочу заметить, был первый шаг назад от меня, который сделала женщина за двенадцать последних лет.

Я не считал. У меня не было поводов считать.

В моей жизни этого не происходило.

* * *

В шесть утра я сел за стол на кухне.

Я налил себе кофе. Чёрный, без сахара, без молока. Я не люблю молоко с детства.

Я открыл блокнот.

Я всегда так делаю, когда мне нужно решить задачу, которая мне не нравится. Я выписываю переменные. Я выписываю условия. Я выписываю решения, по одному, с плюсами и минусами. Это работает с инвестиционными решениями. Это работает с переговорами. Это работает с распределением людей в команде.

Я решил, что это сработает и здесь.

Я написал:

Полина Светлова.

Под этим я выписал переменные.

Двадцать семь лет. Программист. Senior. Два года опыта в Берлине. Потом Амстердам. До этого – пять лет в Москве. Образование – прикладная математика, ВМК. Семья – мать, отец, брат. Не замужем. Не помолвлена. Был один партнёр, шесть лет, расстались по его вине.

Я смотрел на этот список долго.

Я смотрел на него ровно столько, сколько надо было, чтобы понять, что я не могу написать ничего, что объясняло бы, почему она не выходит у меня из головы.

Не самая красивая.

Я говорю это не для того, чтобы кого-то задеть. Я говорю это как факт. Я в своей жизни видел много красивых женщин – некоторые из них были на моих переговорах, некоторые – на моих корпоративах, с некоторыми у меня были недолгие истории, всегда не больше двух месяцев. Полина – она не из этого ряда. Она не та, на которую человек оглядывается на улице.

Она та, на которую человек оглядываетсяпосле того, как она проходит мимо. Через пять минут. Через десять. Через час, на встрече, когда ему кто-то задаёт случайный вопрос – и он вдруг вспоминает её лицо.

Это другое.

Я это не сразу понял.

* * *

Не самая умная.

Хотя одна из самых умных. У меня в команде сейчас сорок человек, плюс я знаю в индустрии человек двести лично. Из всех этих людей в первую десятку по способности видеть систему я могу поставить пять человек. Полина – одна из них. Это, по моим меркам, очень высокая оценка. Но не самая.

Не самая… что?

Я остановился.

Я попытался дописать.

Не самая удобная.

Не самая управляемая.

Не моя .

Я подчеркнул последнее.

Это была единственная переменная в моём списке, которая что-то объясняла.

* * *

В семь утра я закрыл блокнот.

Я принял решение.

С сегодняшнего дня никакого больше. Никаких приходов в её кабинет. Никаких остановок у её машины на парковке. Никаких комплиментов про её платья. Никаких приездов в приют. Никакого ничего.

Полина Светлова – сотрудник моего холдинга.

Это её должность.

Это её единственная роль в моей жизни.

Всё, что произошло в моём кабинете вчера в одиннадцать часов вечера, было ошибкой. Моей. Я её допустил. Я её исправлю.

У меня шестнадцать лет назад была одна формула, по которой я живу.

Если у тебя есть слабость, её нельзя кормить.

Я её эту неделю кормил.

Хватит.

* * *

В восемь я выехал в офис.

Я не включил музыку. Я её обычно не включаю – в машине должна быть тишина, в которой можно думать. Я ехал ровно, как всегда. На третьем кольце я обогнал одну машину. На съезде в центр меня пропустила одна машина. Это были мои единственные взаимодействия с миром по дороге.

Я приехал в офис в восемь сорок восемь.

На парковке – её машина.

Тёмно-синий матовый Audi S5 Sportback. У крайнего места, ближе к входу. Я проверил.

Я не проверял. Я просто заметил. Это не одно и то же.

Я припарковался в дальнем углу.

Я бы мог припарковаться рядом, у меня там обычное место. Сегодня я выбрал угол.

Это, я сказал бы себе, было профессиональное решение.

Я знаю про себя, что это былане правда .

* * *

В офисе я не пошёл к её кабинету.

Я зашёл в свой. Я открыл ноутбук. Я начал работать. У меня было одиннадцать встреч за день. Семь – с партнёрами, четыре – внутренние. Это было то количество работы, которое не оставляет времени на лишние мысли. Я на это и рассчитывал.

В одиннадцать я провёл встречу с двумя инвесторами по нашему второму холдингу. Я был собран. Я был холоден. Я был эффективен. Партнёры были довольны.

В двенадцать сорок я зашёл в столовую.

Полина была там.

Я её увидел сразу – у неё в руках был поднос, она шла от кассы к столу. В кедах. В широких брюках. В блузке. Без пиджака сегодня.

Она меня тоже увидела.

Она кивнула. Один раз. Коротко. Профессионально.

Я кивнул в ответ. Один раз. Коротко. Профессионально.

Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Это, я хочу подчеркнуть, было нашим прогрессом.

* * *

В два часа в мой кабинет зашёл Кирилл.

Без стука.

Кирилл редко стучит. Кирилл считает, что у нас с ним общая собственность во всех помещениях, и стучаться – это формальность для тех, кто не уверен в своих правах.

– Артём.

– Кирилл.

– Ты сегодня ночью спал?

– Какое тебе дело.

– Никакого. У тебя сейчас лицо человека, который не спал и принял решение, которого он не должен был принимать. У меня такое лицо было однажды – в две тысячи двенадцатом.

Я посмотрел на Кирилла.

Кирилл умел замечать. У него это было в крови. Кирилл был самый умный в нашей троице, при этом самый легкомысленный. Это сочетание у него работало так: он замечал всё, но реагировал только на двадцать процентов. Меня обычно он замечал и не реагировал. Сегодня он реагировал.

– Что у тебя в две тысячи двенадцатом было?

– Я отказался от Татьяны.

– Не помню никакой Татьяны.

– Вот именно. Её нет в твоей памяти, потому что её нет в моей жизни. А ведь могла быть. Но я в две тысячи двенадцатом ночью не спал, и решил, что мне в моей жизни Татьяна не нужна. Сейчас Татьяна замужем за нормальным мужиком, у них двое детей. А я – у бара по выходным.

– Кирилл.

– Что.

– Это к чему?

– Это к тому, Артём, что ты сейчас принял такое же решение. Я тебя двенадцать лет знаю. У тебя сегодня лицо человека, который только что отказался от Татьяны.

Я очень спокойно сказал:

– Кирилл. Выйди.

– Артём.

– Я серьёзно. Выйди.

Кирилл встал.

Кирилл, перед тем как выйти, остановился у двери и сказал:

– Артём. Я тебя люблю. Поэтому я тебе скажу одну вещь, и больше не буду.

– Не надо.

– Надо. Если ты сейчас от неё откажешься, ты будешь, как я. Только хуже. Я свою Татьяну забыл. Ты свою – не забудешь.

Он вышел.

Он закрыл за собой дверь.

Я остался один.

Я смотрел на свой блокнот, который я с утра привёз с собой и положил на стол.

На блокноте была фамилия. И список переменных. И слово«не моя» , подчёркнутое два раза.

* * *

В четыре часа в кабинет ко мне молча зашёл Игорь.

Игорь – тот единственный человек в моём окружении, который умеет молчать. Игорь не задаёт вопросов. Игорь не комментирует. Игорь – он просто рядом.

Он сел в кресло напротив меня. Он сидел двадцать минут. Я работал. Он молчал.

В двадцать первую минуту он встал и сказал одно слово:

– Дурак.

И вышел.

Я хочу подчеркнуть, Игорь не имел никакого права знать, что произошло. Игорь со мной про Полину никогда не разговаривал. Игорь, насколько я знаю, в её сторону посмотрел за всё это время три раза. Но Игорь знал.

Игорь знал, потому что Игорь был Игорь.

Я смотрел на закрытую дверь долго.

* * *

В шесть вечера я вышел из кабинета.

По пути к лифту мне нужно было пройти мимо её кабинета. Я мог пройти другим коридором, там длиннее на тридцать секунд. Я выбрал короткий.

Я не уточняю, почему. Я не хочу об этом думать.

Дверь её кабинета была открыта.

Она сидела за своим столом. Без меня. С ноутбуком. С чашкой чая. С Соней в углу, которая молча работала за своим экраном.

Полина в этот момент подняла голову – не на меня, а на Соню. Она что-то Соне сказала. Соня кивнула. Полина улыбнулась – не широко, просто чуть. И снова опустила голову.

Я этого не должен был видеть.

Я мог бы не повернуть голову.

Я повернул.

Я её увидел на полсекунды. Профиль. Улыбка. Свет от настольной лампы на её щеке.

Я прошёл мимо.

Я не остановился.

Я не зашёл.

Я дошёл до лифта.

Я нажал кнопку.

Я ждал.

И в эту секунду – в эту самую конкретную секунду, у лифта на третьем этаже, в нашем офисе, в шесть часов вечера, в обычный осенний день – я понял одну вещь.

Моё утреннее решениене работало .

Оно прожило ровно одиннадцать часов.

Половина из них – пока я её не видел.

* * *

Я доехал до дома.

Я живу один. У меня квартира в Хамовниках, на восемнадцатом этаже. Из окна – вид на Москву-реку. Я её купил три года назад, я её пять месяцев ремонтировал – я в неё вкладывал тот тип внимания, который я вкладываю в дела. Это была моя квартира. Это было моё пространство.

Сегодня я туда зашёл, и впервые за три года она показалась мне – пустой.

Она и так пустая. У меня там нет лишней мебели, нет лишних вещей, нет лишнего шума. Это её фишка. Я её так и купил.

Сегодня мне это перестало нравиться.

Я налил себе виски.

Я сел в кресло у окна.

Я смотрел на Москву-реку.

Я думал об одном.

Кирилл был прав.

Игорь был прав, и сделал это за двадцать минут молчания и одно слово.

Яне отказался от своей Татьяны двенадцать лет назад. У меня не было Татьяны. У меня были женщины, которых я держал на расстоянии, потому что они для этого подходили. Они были удобные. Они не задавали вопросов. Они не оставались до завтрака. Они не приезжали в приют. У них не было трёхлапых псов. Они не разговаривали со старшим Соловьёвым так, как с младшим братом. У них не было дерзкого языка. У них не было хорошей машины. У них не было Полины Светловой.

Полина была.

И она была единственная.

И теперь я сидел у окна, в своей пустой квартире в Хамовниках, и я понимал, что моё утреннее решение было трусостью.

Я никогда не считал себя трусом.

Сегодня был мой первый день в этом качестве.

Я мне это не понравилось.

* * *

Я налил себе ещё виски.

Я смотрел на Москву-реку. Я думал о матери, которую я не видел уже три недели – мне надо было ей позвонить.

Я думал об отце, которого я не видел двадцать лет – я ему не звоню, и он мне тоже.

Я думал о том, что я в двенадцать лет смотрел, как уходит человек, которого моя мать любила больше всего на свете.

Я думал о том, что в двенадцать лет я для себя принял решение.

Это было хорошее решение.

Оно сохранило мне двадцать лет жизни без обвалов.

Двадцать лет вперёд оно бы тоже работало.

Если бы я не зашёл в офис в один день и не получил полстакана латте на мой костюм от женщины в каблуках, которая прожила в этих каблуках ровно полминуты, а потом всю следующую жизнь жила в кедах.

Я допил виски.

Я встал.

Я подошёл к окну.

И очень спокойно – себе самому, своей пустой квартире, своему отражению в стекле – я сказал вслух одно слово.

– Хорошо.

Это было моё новое решение.

Я не буду от неё отказываться.

Я не буду её отпускать.

Я не буду делать вид, что её нет в моей голове, в моём списке переменных, в моём блокноте.

Я буду действовать.

Я не знал, что значит «действовать».

Я никогда раньше не делал этого с человеком, которого я хотел не на два месяца.

У меня не было опыта.

Но у меня было – я хотел подчеркнуть, для тех, кто меня знает – самое большое количество терпения, которое может быть у одного отдельно взятого человека. И этого терпения мне должно было хватить, чтобы научиться.

Я повернулся от окна.

Я взял телефон.

Я набрал номер.

Гудок. Гудок. Третий гудок.

– Алло?

Мать.

– Мам. Это я. Можно я приеду в воскресенье?

– Артёмушка. Конечно. У тебя всё в порядке?

– Мам. Мне нужно с тобой поговорить.

Пауза.

– Хорошо, сынок. Приезжай.

Я положил трубку.