Текст книги "Северный код (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Северный код
Кира Северина
Глава 1. Зря
Глава 1. Зря
Знаете, как это бывает? Возвращаешься в Москву после двух лет европейских кофеен и круассанов «на бегу» – и думаешь, что ты теперь такая вся утончённая, многослойная, как луковица или, на худой конец, как капустный пирог. А потом первый же бариста с Цветного бульвара говорит «девушка, отойдите, я не вижу следующего», и вся твоя европейская утончённость осыпается, как сахарная пудра с того же круассана. Здравствуй, Москва. Я скучала. Кажется.
Слово «кажется» я добавила потому, что после двух лет в Берлине нормальная человеческая русская плотность контакта меня немного пугает. В Берлине ты можешь жить полгода в доме и не знать имя соседа по площадке – это считается приличным. В Москве ты выходишь из подъезда, и пенсионерка с третьего этажа уже знает, в чём ты вчера приехала, во сколько, и с кем. И это даже не сплетни. Это просто база данных, бесплатно прилагающаяся к жилплощади.
Но я отвлеклась.
В то утро – в первое утро моей новой жизни в моей старой Москве – я была собрана, как чемодан перед перелётом. Накрашена, выглажена, выбрита там, где надо, надушена так, чтобы лифт после меня хотел только в спа. Голова – почти не болит. Совесть – чиста (я почти не выпила вчера с Евкой, и это, поверьте, маленькая победа). Мотивация – на уровне олимпийской чемпионки перед финалом.
Я была готова к новой работе.
К моим новым боссам – нет.
Но об этом, как водится, мне никто не сказал.
* * *
Машину я люблю.
Я понимаю, что это, наверное, звучит как пошлость в духе «женщина и её автомобиль», но мне всё равно. Audi S5 Sportback, матовый тёмно-синий, чуть пыльный от московских дорог, которые я не успела ему простить – это не просто машина. Это памятник трём годам моей жизни, проведённым в позе «ноутбук на коленях, спина колесом, кофе на третьем литре за день». Это сертификат, что я могу.
Я. Сама. Могу.
Поэтому, когда я выезжаю утром, я громкая. Я не извиняюсь за это. Если соседи хотели тихих утренних соседей – пускай поселили бы у себя монастырский орден. А я включаю репчик на громкости «восемь из десяти», басами в район диафрагмы, опускаю стёкла на два пальца, чтобы слышать, как Москва нервничает, и ехать сквозь это нервничание со скоростью «я бы добавила, но штрафовать жалко».
В то утро репчик был хороший. Жёсткий, ровный, без соплей. Я вырулила на трассу, повертела пальцами на руле, как пианистка перед «Лунной», и нажала.
Москва решила со мной не спорить.
К офису я подъехала на двадцать минут раньше, что было моей маленькой ошибкой, потому что это дало мне время задуматься. А задумываться – это, как говорил мой бывший шеф в Берлине, «верный способ всё испортить». Бывший шеф был немец, ему было пятьдесят шесть, и единственное, что он знал по-русски, это «пожалуйста, без танцев». Этой фразе его научила я. На корпоративе. Он использует её до сих пор. На совещаниях. По любому поводу. Я этим горжусь.
Так вот, к офису.
Бизнес-центр был стеклянный, дорогой, надменный. С тем особым выражением фасада, которое говорит «если ты сюда зашёл случайно – выйди тоже случайно». Парковка перед входом была вылизана. Места размечены. Никаких хамов на разделительных линиях.
Я люблю такие парковки.
Я люблю их так, как лысый любит расчёску – потому что это место, где можно показать класс.
Я скинула скорость, поймала ритм, увидела свободное место прямо у крыльца – крайнее, узкое, под углом – и зашла в него с одного движения, не сдавая назад, не подруливая. Бочком, гладко, как нож в масло. Если бы это снимали на видео, в комментариях бы написали «девочка, дай номер».
Двигатель умер. Бас репчика затих. Я улыбнулась себе в зеркало, поправила волосы, и подняла глаза.
И только тогда заметила, что у меня были зрители.
* * *
На крыльце стояли трое мужчин.
Не один. Не два. Три.
Костюмы, ботинки за всю мою магистратуру, осанка такая, будто их в раннем детстве учили «никогда не сутулься, ты потомок графа». Один в чёрном – высокий, тёмные волосы; лица в очках я толком не разглядела, но почему-то от него хотелось то ли подойти, то ли отойти, а лучше и то, и другое одновременно. Второй – светлый, улыбается, явно что-то говорит. Третий – пониже, мрачный, как будто фоном идёт траурный марш.
Они смотрели на меня.
То есть на машину. На парковку. На манёвр. Но взгляд «ну надо же» в трёх лицах одинаковый.
Я не стала рассматривать их в ответ. Незачем – каблуки, юбка, блузка, кейс, кофе, ноутбук, утро. У меня была программа на ближайший час. Я опустила очки на нос, подхватила сумку, кейс и стакан латте из подстаканника, и вышла из машины с тем особым медленным изяществом, которое демонстрируешь только тогда, когда знаешь, что на тебя смотрят и хочется, чтобы запомнили.
В этот момент у светлого зазвонил телефон.
Он что-то ответил, кивнул двум остальным, и все трое развернулись и зашли в здание.
Идеально, подумала я.
В смысле, не идеально, потому что мне теперь не на кого было смотреть с лёгкой усмешкой «так вот вы какие, мужчины Москвы». А идеально, потому что я уже шла к крыльцу, и было бы как-то странно, если бы я шла, а они стояли и продолжали меня обозревать.
Видимо, Вселенная решила, что я заслужила тихий вход.
Спасибо, Вселенная. Я запомню это на минуту.
* * *
Внутри пахло кофе, новым ковролином и амбициями.
Это, кстати, очень узнаваемый запах. В Берлине так пахло в стартап-хабах. В Амстердаме – в инвест-фондах. Запах «сюда заходят с CV и выходят с офером». Эталонный запах. От него у меня в груди сразу что-то слегка дрогнуло, как у собаки Павлова на колокольчик.
Девушка на ресепшене была хорошенькая, лет двадцати трёх, с улыбкой «я знаю, что я здесь самая красивая, и мне за это платят».
– Здравствуйте. Полина Светлова, к десяти часам, на встречу.
Она посмотрела в монитор. Что-то нажала. Подняла глаза.
– Полина Александровна?
– Можно просто Полина.
– Полина Александровна, – повторила она тем же тоном, каким врач говорит «это не вирус, это образ жизни», – третий этаж, переговорная «Север». Лифт за углом.
Север.
Хорошо, подумала я. У них здесь переговорные по сторонам света. Какие они оригинальные. В Берлине у меня была переговорная «Lentil» – стручок. Потому что у фаундера было чувство юмора, а у меня – терпение.
Я улыбнулась девушке так, чтобы она запомнила, что я не из тех, кто обижается, и пошла к лифту.
Каблуки – звонкие. Сумка – тяжёлая. Стакан латте – горячий, как все мои чувства к жизни в данную конкретную секунду.
Я была собранной.
Я была уверенной.
Я была сеньоркой.
Эту уверенность я растеряла ровно тогда, когда вышла из лифта на третьем этаже и поняла, что переговорная «Север» находится по коридору налево, а я по привычке (берлинский офис, два года, никогда не путала) свернула направо.
– Чёрт.
Я развернулась.
Каблуки уже не были такими звонкими – они были раздражающими. Кейс тёр пальцы. Латте грозился вырваться сквозь крышку. Часы на стене – это была первая внутренняя ошибка дня – показывали ту самую цифру, при виде которой мозг говорит «беги».
Я побежала.
То есть нет – я красиво и быстро пошла, потому что приличные девочки с золотой медалью и красным дипломом не бегают на каблуках в первое утро в новом офисе.
И это решение прожило ровно до момента, пока я не запнулась о ножку стула в ресепшене и не выплеснула половину латте на самый дорогой костюм, который я когда-либо видела вблизи.
– Простите, ради бога, я… – я подняла глаза.
Зря.
* * *
Костюм был дорогой.
Лицо, которое торчало над костюмом, было дороже.
Не в смысле «красивее» – хотя и в этом смысле тоже, что мне совершенно не помогало. А в том самом смысле, в каком вещи бывают дорогими: с врождённой уверенностью, что ты к ним подходишь только если соответствуешь, а если не соответствуешь – будь любезен отойди и больше не смотри.
Серые глаза. Холодные. Я говорю «холодные» не потому, что серый ассоциируется с холодом – мне зимой синие и зелёные нравятся, например, и они тёплые. А потому, что эти конкретные серые глаза смотрели так, как смотрит человек, который только что подсчитал, сколько ему стоит этот костюм, сколько стоит химчистка, и сколько по этому раскладу стою я.
В сумме у него не сходилось.
– Извините, – повторила я.
Я даже сама не поняла, как у меня получилось сказать это спокойно. Внутри уже бил набат, мозг кричал «беги в туалет, посмотри в зеркало, у тебя коричневое пятно на блузке, потому что молоко обогнало кофе, нет, это просто кофе на тебе – да всё что угодно, только не стой и не пялься в эти серые глаза», а я стояла. И пялилась.
Он опустил взгляд на свою грудь. Посмотрел на расползающееся коричневое пятно с видом человека, который вообще не понимает, что произошло, как такое возможно, и почему это происходит с ним.
Достал салфетку из внутреннего кармана. Промокнул. Поднял взгляд обратно.
– Это была ваша последняя чашка кофе сегодня?
Голос – низкий, спокойный, без эмоций. Тот самый голос, которым старшие официанты в дорогих ресторанах говорят «к сожалению, ваш столик ещё не освободился», и ты понимаешь, что в ближайшие полчаса не освободится, и через полчаса тоже не освободится, и вообще никогда не освободится для тебя.
– А что? – я растерялась.
– Потому что, – он аккуратно сложил салфетку, – если бы это была первая, я бы предложил вам её допить, прежде чем мы продолжим. Чтобы вы могли сосредоточиться. Не пролить ещё одну. На моего партнёра, например. У него тоже костюм.
Я моргнула.
Я моргнула ещё раз.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то острое – потому что отвечать остро было моим спортом ещё со школы – и закрыла обратно, потому что острое в этот момент могло обернуться истерикой.
– Полина Светлова, – представилась я. – К десяти часам, в переговорную «Север».
– Я знаю, – сказал он.
И всё.
Просто «я знаю». Как будто это объясняло всё.
В коридор вышел светлый. Тот самый, который смеялся на крыльце.
– Артём, ты тут чего ст… – он осёкся, увидел блузку, костюм, две позы. Молниеносно сложил два и два. И заржал. – Я не понял, у нас тут что – фронт уже?
– Я опрокинула кофе. Случайно, – сказала я, потому что молчать было хуже, чем говорить.
– Ох, как же мне жаль, – сказал светлый, и в его голосе было ноль сожаления, сто процентов восторга. – Извините, конечно, что это я смеюсь над святой драмой моего друга, но это лучшее, что случилось с этим костюмом за неделю. Он, видите ли, чёрный с прошлого вторника. Я ему говорил – добавь хоть один цвет. Не послушал. А теперь, посмотрите, цвет сам пришёл.
Артём.
Значит, его зовут Артём.
Я смотрела на Артёма и пыталась решить, кто я ему сейчас: подчинённая, нарушитель, никто или будущая проблема. По его лицу понять было нельзя – оно было закрыто, как сейф в банке после закрытия.
– Пройдёмте, – сказал он. – В переговорную. Я переоденусь и подойду через пять минут. Кирилл, заведи её.
Артём пошёл по коридору, и в этот момент в коридор вышел третий – мрачный, тот, что фоном на крыльце. Молча посмотрел на меня. Молча посмотрел на пятно. Молча кивнул Артёму. И пошёл за ним.
– Игорь, – сказал светлый мне ему в спину, как бы представляя. – Не пугайтесь, он всегда такой. Это не значит, что он вас не любит. Это значит, что он вообще никого не любит, кроме своих доспехов. У него где-то в кабинете лежат, я уверен.
Я молчала.
Я очень старалась молчать.
– Я, кстати, Кирилл, – сказал светлый. – Вы Полина. Полина – Кирилл. Я очень рад знакомству. У вас прекрасная Audi. Мне очень нужна такая же. Может, договоримся?
Я сглотнула.
– Что?
– Я в окно смотрел. Десять минут назад. Видел, как кто-то припарковался у входа так, что мне захотелось бросить всё и пойти учиться парковаться заново. Это были вы.
Я уставилась на него.
Потом – себе под ноги.
Потом – на дверь переговорной.
Потом снова на Кирилла.
Они. Это были – они. Три фигуры на крыльце. Чёрный в очках – Артём. Светлый, ржущий – Кирилл. Мрачный – Игорь.
Это были не клиенты. Не партнёры. Не случайные прохожие.
Это были мои новые боссы. Все. Трое. Из них одного я только что облила кофе.
– Кирилл, – сказала я очень спокойно. – А вы случайно… не совладельцы компании, в которую я только что устроилась?
Кирилл расплылся в улыбке. Той самой, при виде которой матери закрывают своих дочерей в комнатах.
– А что, кто-то ещё нет?
* * *
Дальше – был, наверное, самый длинный час моей профессиональной жизни.
В переговорной «Север» я села спиной к окну (это была моя ошибка номер три за утро, потому что Артём сел напротив, и за его плечом была идеальная картина – синее небо, шпиль, моя любимая утренняя Москва, – и мне всё это совершенно не помогало сосредоточиться). Кирилл сел справа. Игорь сел в углу, и казалось, что он не сидел, а просто временно занимал позицию.
Артём пришёл через четыре минуты, переодевшийся, такой же сдержанный, с той же холодной серой ясностью в глазах, как будто никакого кофе никогда не было. На запонках – что-то простое, без блёсток. Часы – без логотипа, потому что некоторым людям логотип не нужен, всем и так понятно.
Он сел, открыл папку и сказал:
– Полина Александровна. Расскажите нам про проект, над которым вы работали последние два года.
Без приветствия. Без «очень рады». Без «добро пожаловать».
Сразу.
И я начала рассказывать.
Я знала свой проект так, как мать знает голос своего ребёнка из соседней комнаты. Я говорила без слайдов, без бумажек, поднимая руки, рисуя в воздухе схемы, отвечая на вопросы быстрее, чем они успевали закончиться. Кирилл слушал внимательно – он, кстати, оказался куда более серьёзным, чем казался по первому впечатлению. Игорь молча кивал. А Артём…
Артём смотрел на меня так, будто я была сложным уравнением, в котором он не мог найти ошибку, и это его страшно бесило.
– Достаточно, – сказал он наконец. Прервал меня посреди предложения.
Я замолчала.
– Завтра у вас рабочий день начинается в девять. Не в десять. Не в десять-двадцать. В девять. Договорились?
– Договорились, – сказала я.
– И, Полина Александровна. – Он закрыл папку. – Постарайтесь больше ни во что не врезаться. Это бизнес-центр, а не аттракцион.
Я улыбнулась.
Очень мило улыбнулась. Той самой улыбкой, которой бабушка моей мамы улыбалась людям, перед тем как сказать им что-то такое, после чего они потом полгода вспоминали и думали «как же я мог это пропустить».
– Хорошо, Артём, – сказала я. – А вы постарайтесь больше не стоять там, куда я лечу. Это удобно? Это работает? Это бизнес-центр.
Кирилл закашлялся.
Игорь, кажется, впервые за час шевельнул бровью.
А Артём…
Артём не сказал ничего. Просто посмотрел на меня. Долго. Серо.
И в этот момент я поняла одну вещь, которую не должна была понимать в первый рабочий день, и которую я очень-очень не хотела понимать вообще никогда.
Этот человек был для меня опасен.
Не как босс. Не как босс – это понятно, у меня и до него были суровые шефы, и я в их адекватной строгости не путалась. И не как мужчина – мужчины в принципе перестали быть для меня опасны лет шесть назад, после того как один из них показал мне, какими бывают мужчины, после чего я приняла твёрдое решение, что у меня иммунитет.
Артём был для меня опасен как новый сорт чая, который ты пробуешь один раз, а потом полгода ищешь по всему городу.
И этобыло плохо.
Это былоочень плохо.
* * *
Я вышла из переговорной, дошла до своего нового кабинета (свой! отдельный! с окном!), села за стол, и первое, что я сделала – посмотрела в окно.
Внизу, на парковке, стояламоя S5.
Матовая. Тёмно-синяя.Любимая .
А сверху, в стеклянном отражении, поверх неё, я видела Артёма. Он стоял у окна своего кабинета этажом выше и тоже смотрел вниз.
Он не видел, что я его видела.
Но он смотрел.
На мою машину.
Долго.
– Так, – тихо сказала я, обращаясь к самой себе, к моему свежезаваренному кофе, к моему новому кабинету и моей новой жизни. – Полина. Слушай меня. Сегодня вечером ты идёшь к Евке, ты пьёшь, ты рассказываешь. И ты, главное, не делаешь глупостей.
Глупости я делать не умею, говорила я себе.
Это, как выяснилось позже, была моя четвёртаяошибка за день.
И моя самая большая.
Глава 2. Сеньорка с пятном на блузе
Глава 2. Сеньорка с пятном на блузе
Утром я проснулась с одной мыслью.
«Полина, тыв порядке .»
Это была ложь. Я была не в порядке. Но это была хорошая профессиональная ложь, которую я могла продать самой себе хотя бы до завтрака. А до завтрака, как известно, можно продать что угодно – даже идею пробежки.
В голове крутились две сцены.
Первая – серые глаза, которые смотрели на меня поверх коричневого пятна, как будто мысленно подсчитывали стоимость моей замены.
Вторая – те же серые глаза. Только не в кадре. В отражении. Они смотрели на мою машину.
Из этих двух сцен мне совершенно не нравилось одно: вторая беспокоила меня больше первой.
Я встала.
Я сварила кофе. На этот раз в кружке.
Я поклялась себе три раза подряд, что сегодня не пролью его ни на что и ни на кого. Особенно – ни на одного из 13 миллионов жителей этого города, у которых костюм стоит как мой отпуск.
После этого я открыла шкаф.
Каблуки, которые мне вчера так помогли продвинуть карьеру, лежали в углу прихожей в позе раненой газели. Я посмотрела на них долго. Они посмотрели в ответ. И мы обе поняли, что у наших отношений нет будущего.
Кеды, – сказала я им. – Сегодня кеды.
Кеды у меня были хорошие. Белые, кожаные, итальянские, такие, какие приличные люди берут после первой годовой премии. Под них широкие брюки, шёлковая блузка, пиджак, на шею тонкая цепочка. Сумка хорошая, очки – мои любимые, янтарные. И, без лишних слов, я снова была собой.
Я. В кедах. С кофе в кружке. Без пятен. Без иллюзий.
Так-толучше .
* * *
В офис я приехала в восемь пятьдесят восемь.
Я люблю это время – за две минуты до. Не за час, не за двадцать минут. За две. Это идеальный баланс между «я ответственная» и «я не отчаянная». Те, кто приходит за час, выглядят либо подхалимами, либо одинокими. Те, кто приходит за минуту до, выглядят либо опаздывающими, либо инфлюенсерами. А две минуты – это аристократия пунктуальности.
В лифте пусто. Я внимательно посмотрела на себя в стекло. Никаких пятен. Никаких следов. Я снова была сеньоркой. На этот раз настоящей.
Третий этаж. Шаг. Ещё шаг.
У двери моего нового кабинета стоял мужчина.
Не Артём, я первым делом проверила. На второй секунде проверки я обругала себя за то, что проверила. На третьей секунде обругала ещё раз, потому что облегчение, которое я почувствовала, было неуместным.
Мужчина был лет тридцати, в худи под пиджаком (есть такая порода московских айтишников, которые думают, что пиджак сверху худи спасает от взгляда HR; не спасает), с улыбкой человека, который точно знает, что его никто не уволит, потому что он один из двух, кто понимает легаси-код.
– Полина? – он протянул руку. – Дима, проджект-менеджер. Я ваш… ну, тот человек, который объяснит вам, как у нас тут что не работает.
– Полина, – я пожала его руку. – Очень приятно. А мне обычно объясняют наоборот: как тут всё работает. Но я гибкая.
– У нас работает только кофемашина, и то по настроению. Идёмте, я познакомлю вас с командой. Они уже волнуются. По офису ходят слухи.
– Какие слухи?
– Что у нас новый сеньор. Что она блонд. Что она работала в Берлине. И что вчера она устроила пожар на встрече с боссами.
Я посмотрела на Диму.
– Откуда?..
– Полина, – он улыбнулся ещё шире, – у нас стеклянные стены. У нас всё стеклянное, кроме туалета. И то я не уверен.
* * *
Команда у меня состояла из шести человек.
Дима – PM, который вёл меня сейчас и объяснял по дороге, кто есть кто.
Ирина Сергеевна – тех-лид аналитики. Сорок плюс, очки в тонкой оправе, волосы в безупречный пучок, кофе в идентичном термостакане каждый день. По описанию Димы – «человек, который один раз нашёл ошибку в коде Гугла и заставил их сделать пулл-реквест в её фронт». По её собственному взгляду на меня в момент знакомства – «у вас, надеюсь, есть IQ. Если нет, у меня нет времени.»
Я ей очень понравилась с первой минуты. Я понимаю, что это звучит самонадеянно. Но иногда люди узнают своих по тому, как другой человек складывает руки. Мы – складывали одинаково.
Серёжа – бэк-разработчик. Серёжа был молодой, в худи (на этот раз – без пиджака сверху, потому что Серёжа в социальные конвенции не верил), с двумя мониторами, наушниками на шее и выражением лица «не подходите ко мне, я думаю». Он поднял на меня глаза на полторы секунды, кивнул, и вернулся в монитор. Это был, как объяснил Дима, его максимальный социальный жест за день. Он, видимо, израсходовал свой ресурс на меня.
Лена – фронт-разработчик, девочка двадцати четырёх, в очках с фиолетовыми стёклами и с татуировкой стрекозы на запястье. Лена сразу же сказала мне:
– Если что – у меня есть кот. На случай, если будет плохой день. Его зовут Капитан.
– Очень рада, – сказала я. – На какой день мне записаться?
– Я записываю по средам и пятницам.
– Записывайте на сегодня.
Лена смеялась. Серёжа, не отрываясь от монитора, тоже издал звук, который, возможно, был смехом. У Лены и Серёжи, видимо, был свой код.
Костя – мобильный разработчик. Костя был приятный, спокойный, с лицом человека, который дома готовит сам и любит свою маму. Я его сразу полюбила, по чисто бессознательным причинам.
И Соня.
Соня сидела у окна, согнувшись над ноутбуком в позе вопросительного знака. Худенькая, тихая, в коричневом джемпере, с двумя длинными светло-русыми косичками. Очки большие, в чёрной оправе. Глаз я не увидела, потому что она в момент моего появления была погружена в Excel так, как другие погружаются в Достоевского.
– Соня, – позвал Дима. – Это Полина.
Соня подняла голову.
И я увидела глаза.
Знаете, бывают люди, у которых глаза – это просто глаза. А бывают люди, у которых в глазах целый исследовательский институт. Так вот, в Сониных глазах был институт. С аспирантами. С докторской диссертацией. С грантом от международного фонда.
– Здравствуйте, – сказала Соня. Очень тихо.
– Привет, – сказала я. – Очень рада знакомству. Дима сказал, ты стажёр. Ты на каком курсе?
– На пятом. ВМК.
ВМК. МГУ.
Ну конечно.
– А диплом по чему?
– Прогнозные модели поведения пользователей на основе несбалансированных временных рядов.
Я моргнула.
– Соня, – сказала я очень спокойно. – Я тебя удочеряю.
Соня моргнула.
Команда заржала.
Я, видимо, прошла какую-то невидимую проверку.
* * *
К обеду я уже сидела с Соней над данными.
Не потому, что я обязана была проводить с ней весь день. А потому, что в течение первых двух часов в офисе Соня сделала три вещи, которые меня впечатлили.
Первое: она молча принесла мне чашку чая, без вопросов, без слов. Зелёный. С лимоном. Угадала.
Второе: она поправила меня. Очень тихо. По коду. Я смотрела на чужой модуль, чтобы понять архитектуру, и сказала вслух (плохая привычка, я знаю): «А почему вот это значение здесь приходит строкой?». Соня, не поднимая головы, сказала: «Потому что выше идёт неявное преобразование с потерей точности. Скорее всего, поэтому у нас в проде иногда дробятся миллиценты. Это давний баг, мы его не нашли.»
Я уставилась на Соню.
Соня уставилась в свой ноутбук.
Третье: когда я сказала вслух «о, я хочу посмотреть данные за последний квартал», Соня молча – без вопроса, без объяснения – прислала мне в чат ссылку на дашборд, которую, как я узнала позже, она собирала сама ночью «на всякий случай», потому что услышала, что новый сеньор приходит.
Соня.
Соня, которая выглядит как тётенька-библиотекарь, заблудившаяся между стеллажами.
Соня – это находка.
Я закрыла ноутбук, подошла к её столу, села рядом и сказала:
– Соня. Ты будешь моим ребёнком в этом офисе. Если кто-то тебя обидит – приходишь ко мне. Я их убиваю. Если ты захочешь повышения – приходишь ко мне. Я его выбиваю. Если у тебя плохой день – приходишь ко мне, я ругаюсь матом и угощаю чаем. Договорились?
Соня медленно подняла голову.
И я впервые увидела, как она улыбается.
Улыбка у неё была как у ребёнка, который впервые услышал, что Дед Мороз настоящий.
– Договорились, – прошептала Соня.
* * *
В три часа дня была летучка.
Я подходила к переговорной с двумя мыслями. Первая: «не пролей кофе». Вторая: «не смотри в его серые глаза дольше двух секунд, потому что после двух секунд начинается дезориентация в пространстве и времени».
В переговорной были трое.
Кирилл в кресле в позе «я пришёл сюда отдыхать», ноги почти на столе. При виде меня просиял:
– О, наш кофейный ангел! Без подарков сегодня?
– Без, – сказала я. – Я ношу подарки только избранным. Артёма я обновила.
Игорь у окна. Кивнул. Это была вся реплика.
Артём – во главе стола. Костюм другой, тёмно-серый. Лицо то же. Серое, холодное, закрытое.
– Полина Александровна. Садитесь.
Я села.
– Расскажите, как прошёл первый день. Не лично. По командной работе.
Я рассказала.
Я говорила минут десять, без подсказок, без бумажек, с конкретикой. Кто что делает, где узкие места, что я планирую поменять в первые две недели, на что нужно отдельное согласование. Кирилл слушал и кивал. Игорь смотрел в потолок, но я уже понимала, что Игорь, когда смотрит в потолок, на самом деле слышит всё, включая дыхание. Артём держал ручку в руках и почти не двигался.
Когда я закончила, он спросил три вопроса подряд.
Первый – технический. Я ответила.
Второй – про сроки. Я ответила.
Третий – без подготовки, без подводки, ровным голосом.
– Скажите, Полина Александровна. Когда вы предлагаете менять архитектуру первого модуля – вы понимаете, что это переписать половину фронтенда? Или вы это предлагаете, не понимая?
Я выдохнула.
Через нос.
Очень мягко.
– Артём. Я предлагаю это, понимая. Это переписать треть фронтенда. Половиной это станет, если мы будем тянуть ещё месяц. Чем дольше тянем – тем дороже. Я думала, в вашем бизнесе это понимают.
Кирилл закашлялся.
Игорь, кажется, впервые перестал смотреть в потолок.
Артём – не сразу, не сразу, а через секунду – медленно положил ручку.
– В моём бизнесе это понимают. Я уточнял, понимаете ли это вы.
– Понимаю.
– Хорошо.
И всё.
Никакого «извините, я ошибся». Никакого «вижу, что вы профессионал». Просто «хорошо», как будто это была обычная процедура – швырнуть в человека утверждение, посмотреть, как он его отбивает, и оценить силу удара.
В этот момент я поняла одну вещь.
Артём играл. Со мной. С первого дня. И ему это нравилось.
А мне... Мне это, конечно, ужасно не нравилось. Я даже сама себя в этом убеждала. И я очень-очень не хотела думать о том, как мне в действительности не "не нравилось", а наоборот.
Не было такого слова, как «наоборот».
Нет.
Не было.
– Это всё на сегодня, – сказал Артём. – Завтра в десять – план по второму модулю. Подготовьте. Спасибо.
Я встала. Кирилл подмигнул. Игорь молча кивнул. Артём – не поднял глаз.
Я вышла из переговорной.
Сделала четыре шага по коридору.
Зашла в ближайший туалет.
Закрыла за собой дверь.
И первый раз за день – позволила себе сказать вслух, очень тихо, всё, что я думаю об Артёме.
Я не буду здесь это воспроизводить. Воспитание не позволяет.
Скажу одно: я закончила фразой «я тебя ненавижу», и мне самой не понравилось, как я это сказала.
Потому что когда ты по-настоящему ненавидишь, ты не говоришь это шёпотом в туалете. Ты вообще это не говоришь. Ты идёшь домой и забываешь.
А я повторила это шёпотом. Дважды.
Это было плохо.
* * *
Конец дня. Семь вечера. Я выхожу к лифту.
Лифт открывается.
В лифте – он.
Один. Стоит спиной к зеркалу, лицом ко мне.
Серые глаза.
Я зашла.
Я могла бы пропустить лифт. Я не пропустила.
Двери закрылись.
Мы поехали вниз в полной тишине, в маленькой стеклянной коробке, и я очень сосредоточенно смотрела на цифры этажей на табло, как будто это был интересный сериал.
На втором этаже он сказал:
– Кеды.
Я не сразу поняла.
– Что?
– Сегодня – кеды. Вчера были каблуки.
Я повернула голову.
Он смотрел не на меня. Он смотрел в потолок лифта.
– Да, – сказала я. – Каблуки оказались плохой инвестицией.
– Я заметил.
Двери открылись.
Я вышла. Он остался.
На крыльце холодный осенний воздух, моя матовая S5 у входа, и моя собственная очень нехорошая мысль, что человек, который заметил у меня смену обуви – это либо подозрительный человек, либо очень внимательный.
Я не знала, какой вариант хуже.
* * *
Ева открыла дверь в шёлковом халате цвета горящей нефти, на каблуках-стилетах, с двумя мартини, по одному в каждой руке.
– Заходи, – сказала Ева. – Я тебя жду с одиннадцати утра.
– Сейчас восемь вечера.
– Я знаю. Чего ты столько ехала, я начала пить без тебя, у меня сейчас третий бокал. Ты отстаёшь, нагоняй.
Я зашла. В Евиной квартире пахло, как обычно, парфюмом, цветами и небольшим скандалом. У Евы всегда так пахло, даже когда у неё никого не было дома, кроме неё самой. Кошки, людей, скандалов – ничего. Просто запах был такой, фирменный.
Я опустилась на её бархатный диван цвета вина, который, она клялась, она купила в Милане у потомков графов. Я ей не верила. У Евы половина мебели была от потомков графов, а вторая – от потомков графов с другой ветки.
– Так, – сказала Ева, садясь напротив меня и поджимая ноги. – Я хочу всё. Я хочу подробности. Я хочу запахи. Я хочу диалоги. Если ты пропустишь хоть один цвет глаз – я тебе не подруга.
– Ева, у меня было два рабочих дня.
– И что?
– И за два дня я успела облить кофе своего нового босса, поссориться с ним на планёрке, и встретиться с ним в лифте, где он сделал мне комплимент моим кедам.
Ева замерла.
Замерла в той специальной позе, в которой замирают только кошки и Ева, когда чувствуют добычу.
– Полина.
– Что?
– Ты сказала «комплимент моим кедам». Через два дня после знакомства.
– Ева, это был не комплимент. Это была констатация.
– Полина. Любая констатация мужчины относительно того, что ты на себя надела, – это комплимент. Запиши. Сохрани. Перечитывай каждое утро.
– Это был не комплимент.
– Полина.
– Что.
– А каким голосом он это сказал?
Я открыла рот.
Я закрыла рот.
Я выпила полбокала мартини.
– Низким. Спокойным. Без выражения.
– ОН ТВОЙ.
– Ева!
– Полина! Низкий, спокойный, без выражения! Это, мать его, формула! Это формула «я думаю про тебя третий день, я ничего тебе не покажу, и я при этом не могу больше молчать»! Это классика! Это база! Это – это…
– Ева, тише.
– Полина, я не могу тише. Я тебя предупреждала.
– Когда?
– Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя функция. Я как радар.
Я сделала большой глоток мартини.
Я чувствовала, как мартини проходит по горлу, и думала, что, кажется, мне нужно ещё. И что, кажется, Ева – лучшая подруга, которая у меня когда-либо была. И что, кажется, у меня большие проблемы.
– Ева, – сказала я. – Послушай меня. Этому человеку – тридцать два года. Он совладелец компании. Он холодный, расчётливый, у него лицо человека, который в десять лет уже знал, что хочет себе мерседес. Он пугает половину моей команды. Он сегодня сказал мне в лицо – на летучке, при всех – что я предлагаю переписать половину фронтенда, не понимая, что я предлагаю. Понимаешь? Он меня публично проверял. Как студентку. Как нашалившую студентку.
