Текст книги "Северный код (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20. Артём. Не повтори ошибку отца. И ещё – мы знаем источник

Глава 20. Артём. Не повтори ошибку отца. И ещё – мы знаем источник

Через неделю после шашлыка у Светловых я повёз Полину к матери.

Я был напряжён.

Я не нервничал. Я в жизни не нервничаю – у меня плохо с этой эмоцией. Я былсосредоточен . Так, как сосредотачивается человек перед важной встречей с человеком, который видит насквозь, но не комментирует.

Моя мать. Полина. Маленькая квартира на Соколе. Воскресенье, четыре часа дня. Я в машине проигрывал в голове три сценария разговора, и все три у меня не сошлись.

Полина в машине молчала.

Полина впервые в моей жизни молчалапрофессионально . Не как обычно – не из злости и не из дум. Она просто понимала, что мне сейчас лучше дать тишину.

Я ей за это в эту секунду былочень благодарен.

* * *

Мать открыла дверь.

Маленькая. В свитере. С очками на цепочке. С запахом сырников из кухни.

Она посмотрела на Полину.

Пять секунд . Я считал. У меня в эти пять секунд внутри был обвал, по нарастающей. Я в принципе не доверяю чужим решениям относительно моей жизни. Решение матери – единственное чужое решение, к которому я в эту секунду был не безразличен.

На шестой секунде мать кивнула.

На седьмой улыбнулась.

Я хочу пояснить, что значит «улыбнулась» в случае моей матери.

Моя мать в принципе улыбается часто. Соседям, мне, кассирше в магазине, бариста в кофейне у её дома. Это её базовая социальная мимика, и я её знаю наизусть.

В эту секунду на седьмой секунде после открытия двери – мать улыбнуласьпо-другому .

Я её такую улыбку видел в моей жизни, может быть, два раза. Один – когда я в десять лет принёс пятёрку из музыкальной школы за пьесу, которую разучивал четыре месяца. Второй – когда я в двадцать четыре пришёл к ней с ключами от её первой нормальной квартиры.

Это была улыбка человека, которому в эту секунду внутри что-то очень важноевстало на место .

– Полина. Я Елена Сергеевна. Можно Елена. Заходите. Сырники готовы.

– Елена Сергеевна, очень приятно. Я букет принесла.

– Полиночка, спасибо. Иди мой руки. Артёмушка, ты тоже.

Я хочу зафиксировать одну деталь.

«Полиночка » моя мать сказаласразу . Без подготовки. Без подстройки. Это, в системе моей матери, эквивалентно официальному принятию в семью.

Полина не заметила.

Я заметил.

У меня в этот момент в горле что-то сжалось.

* * *

Мы пили чай.

Мать рассказала Полине про мою школьную фотографию (Полина увидела её на полке – я в восемь лет, в пионерском галстуке, с озадаченным лицом). Полина рассказала матери про Барсика. Мать рассказала Полине про сырники (рецепт от моей бабушки, который мать слегка изменила в восемьдесят девятом, потому что бабушки тогда уже не было).

Я в этом разговоре участвовал минимально.

Я смотрел.

Я смотрел, как моя мать смотрит на Полину. Я смотрел, как Полина смотрит на мою мать. Я смотрел, как они смеются над какой-то историей про моё детство, которую я уже сорок раз слышал, но которая на Полину в эту секунду оказывала эффект ровно такой, на который рассчитывала мать.

Через двадцать минут Полина встала.

– Елена Сергеевна, можно мне на минуту… в ванную?

– Конечно, Полиночка. По коридору налево.

Полина ушла.

Я не знал, что Полина в этот момент специально вышла. Я подозреваю, что Полина очень хорошо знала, что нам с матерью нужно три минуты одни. Она ушла, чтобы их нам дать.

Полина – хорошая девочка.

У моей матери была дочь её мечты.

* * *

Мать закрыла за Полиной дверь ванной.

Мать вернулась в гостиную. Села напротив меня. Молча налила мне ещё чая.

Я ждал.

Мать сказала очень тихо, очень спокойно, без всякой подготовки:

– Родной.

– Да, мам.

– Не повтори ошибку отца.

Я молчал.

Я хочу пояснить.

Мой отец ушёл от моей матери, когда мне было двенадцать. Не из-за другой женщины – это было быобычной ошибкой. Мой отец ушёл, потому что испугался. У моей матери в тот год заболела её мать (моя бабушка). Болезнь тяжёлая, долгая, рак. Мать просила отца переехать к нам ближе к её матери, помогать. Отец отказался. У моего отца было хорошее объяснение: работа, расстояние, обстоятельства. Я в двенадцать лет понимал, что это объяснение не работает. Мать в тридцать четыре поняла то же самое. Бабушка через год умерла. Отец через несколько месяцев ушёл.

Это была его ошибка. Не уйти, когда устал. Не уйти, когда разлюбил. Уйти, когдастало страшно .

Я смотрел на мать.

– Мам. Я не уйду.

– Артёмушка, я тебе верю.

– Но?

– Но я хочу, чтобы ты услышал. Один раз. От меня. Чтобы потом, через десять лет, когда у тебя в жизни случится сложное – а оно случится, такая у нас жизнь – ты вспомнил мой голос, не свой. Ты услышал меня.Не уйди, когда станет страшно .

– Я слышу, мама.

– И ещё одно, Артёмушка.

– Да?

– Я её люблю.

Я моргнул.

– Мам, ты её знаешь сорок минут.

– Артёмушка, я её знаю с первой секунды. Я столько лет ждала, чтобы посмотреть, кого ты ко мне приведёшь. Я её принимаю. И я её уже люблю. Через год я её буду любить как родную дочь. Привыкай.

Я смотрел на свою маленькую мать в свитере с пучком, с очками на цепочке, у этого её стола, на котором в восемьдесят девятом моя бабушка ещё резала яблоки для сырников.

Я в эту секунду понял – впервые за тридцать два года – одну простую вещь.

Моя матьзнала про меня всё. И моё закрытое детство. И мою стройку. И моих женщин. И мою кашемировую защитную оболочку, в которой я двадцать лет жил. Она всё знала. Она просто молчала и ждала, когда у меня дойдёт до момента, когда мне понадобится её мать-функция.

Сегодня дошло.

* * *

Полина вернулась.

Полина увидела наши лица. Полина – она умная – ничего не спросила.

Мать налила ей ещё чая.

Мы посидели ещё двадцать минут. Мать показала Полине свой балкон – у неё там в горшках росли травы (мать любит готовить с травами).

В шесть мы уехали.

В машине Полина очень спокойно сказала:

– Что мама тебе сказала, пока я была в ванной?

Я посмотрел на неё.

– Мать тебя одобрила.

– Я знаю.

– Я этого всю жизнь...

– Я знаю, Артём.

Полина не убирала руку с моей руки на рычаге передачи всю дорогу до Москвы.

* * *

Прошло две недели.

За эти две недели у нас в холдинге все было нормально. Я работал. Полина работала. Соня нашла ещё одну ошибку, которую мои люди три недели не могли найти (этот наш юный гений аналитики в этот четверг получила вторую премию за квартал). Кирилл два раза подходил к Полине спрашивать про Еву. Полина два раза ему отказывала. Игорь молчал – классика.

В четверг в пять вечера Игорь зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. Это впервые. Игорь обычно стучит. Сегодня Игорь не постучал. Это, по нашей с ним системе, означало одно:что-то срочное .

– Артём.

– Игорь.

– Сегодня в три часа дня в кабинет Полины пришёл человек. Назвался хедхантером. Представил предложение.

– И?

– Полина отказалась. Без объяснений. Я узнал через час, потому что человек уходил из офиса с лицом, на котором было написано «меня послали». У меня сработал инстинкт.

– Что за предложение.

– Полина мне об этом не докладывала. Я узнал через анализ камер и через короткий разговор с её менеджером Димой, который сегодня случайно проходил мимо её кабинета и видел кусок разговора. Условия: переход в другую компанию, должность вице-президента, зарплата в три раза выше. От такого предложенияне отказываются . Полина отказалась за две минуты, без вопросов, без обсуждения. Я считаю, что она поняла, что предложение не настоящее.

Я очень спокойно встал из-за стола.

Я очень спокойно подошёл к окну.

Я очень спокойно сказал:

– Игорь. Кто за этим…

– Это я как раз тебе пришёл сказать.

* * *

Игорь сел в кресло.

Игорь открыл свой ноутбук. Игорь повернул его ко мне.

На экране фотография. На фотографии мужчина лет тридцати четырёх, в дорогом костюме, со светлыми волосами, с лицом человека, который десять лет жил с обидой и держал её внутри как капитал.

Я узнал.

– Глеб.

– Сторожев. Тот самый.

– Игорь, как ты его связал с хедхантером.

– Артём, я работаю. Я связал. У нас на руках цепочка из четырёх человек – хедхантер, его контора, посредник, и Сторожев. Сторожев платит. Я узнал это сегодня в три тридцать пять. Я тебе говорю в пять. Промежуточные часы – я думал, как тебе это представить.

– Зачем ему Полина?

– Полина три года назад в Берлине разработала один алгоритм для финтех-проекта. Этот алгоритм – она в нашей с тобой компании сейчас развивает. Этот алгоритм, по моим оценкам и по оценке двух экспертов, к которым я обратился, стоит очень больших денег. Сторожев, я думаю, хочет до этого алгоритма добраться. Он не может через нас – он у нас в чёрном списке. Он может через Полину – если он её перекупит. Полина отказалась. Сторожев не сдастся.

Я смотрел в окно.

На улице – ноябрь, серый, мокрый, обычный. В голове – холод.

У меня в голове в эту секунду был холодный, ровный, расчётный, известный мне холод. Это был холод, в котором я обычно принимал серьёзные решения. Я его двенадцать лет тренировал. Я его очень хорошо знал.

Сегодня в этом холоде была одна новая нота.

Это былаярость . Очень контролируемая. Очень спокойная.

Это была ярость защитника.

Я раньше у себя такой ярости не видел.

* * *

Кирилл зашёл через десять минут.

Игорь, я думаю, послал ему короткое сообщение. У нас с Игорем и Кириллом за двенадцать лет совместной работы выработалась система, в которой одно слово в чате – и через десять минут второй из нас в твоём кабинете.

Кирилл сегодня, что меня удивило, не пошутил.

Кирилл сел рядом с Игорем.

Кирилл посмотрел на ноутбук с фотографией Сторожева.

Кирилл очень спокойно сказал:

– Это уже не игра.

– Я знаю.

– Это уже про неё.

– Я знаю.

Кирилл посмотрел на меня.

Кирилл – двенадцать лет совместной работы, один общий бизнес, друг детства Игоря, мой друг с университета, человек, который меня знает лучше, чем я себя – Кирилл в эту секунду былсерьёзен . У Кирилла в выражении лица не было ни одного следа его обычной лёгкости.

– Артём. Мы с Игорем – за тебя. На сто процентов. По всем фронтам. Сторожев нам не друг. Сторожев нам – старая боль, которую мы десять лет назад замяли. Если он сейчас идёт на твою женщину – это пересечение красной линии. Скажи нам, что делать.

Я молчал.

Я молчал не потому, что я не знал, что сказать.

Я молчал потому, что я в эту секунду наконец понимал, что у меня в моей жизни есть три вещи, которые я не хочу терять. Полина. Моя мать. И эти два мужика, которые в моём кабинете в пять часов вечера в четверг сидят и предлагают мне всё, что им принадлежит.

Я очень спокойно сказал:

– Игорь. Копай дальше. Я хочу знать каждый шаг Сторожева за последние полгода. Каждый контакт. Каждое движение денег. Я хочу знать, где он живёт, где он ест, где он спит, и с кем он спит.

– Принято.

– Кирилл. Подними наши старые контакты. Те, к которым мы двенадцать лет не обращались. Возможно, мне потребуются.

– Принято.

– Игорь – ещё одно.

– Да?

– Дай Полине охрану. Скрытую. Без её ведома. Лучшего из своих. На двадцать четыре часа в сутки.

Игорь моргнул.

– Артём. Она заметит.

– Она программист. Она в этих вопросах не настолько внимательная. Поставь хорошего человека. Я с ней потом разберусь сам.

– Принято.

* * *

Кирилл с Игорем вышли в семь.

Я остался в кабинете.

Я смотрел в окно. На улице – Москва, в огнях. У меня в кабинете – тишина.

У меня в голове крутились – три фразы.

Первая – моей матери:Не повтори ошибку отца. Не уйди, когда станет страшно .

Вторая – отца Полины, в его кабинете, три недели назад.

И – третья. Моя собственная. Только что.

Дай Полине охрану.

Я в своей жизни никому не давал охрану. Я считал это излишним. У меня самого охраны не было – мне Игорь периодически предлагал, я отказывался. У меня было другое:я не лез туда, где меня могло задеть . Это работало.

Сегодня – впервые в моей жизни – я попросил охрануне для себя .

Это, я понимал, был мой первый по-настоящему семейный поступок. У меня раньше семьи не было – у меня была мать, я её защищал по обстоятельствам. Сейчас у меня появился второй человек, для которого я обязан был выстраивать защиту.

Защита моей женщины.

Эта формулировка у меня в голове прозвучала впервые. Я её зафиксировал, как фиксирую важные деловые формулы.

Я в эту секунду подумал об одной вещи.

Я не уйду.

Не сейчас, мама. Не через неделю, мама. Не через год.

Никогда.

Глава 21. Артём. Скажи ей. И четыре дня молчания

Глава 21. Артём. Скажи ей. И четыре дня молчания

В понедельник в восемь утра у меня в кабинете собрались Игорь и Кирилл.

Полины не было. Полина в эту минуту, по моим данным, ещё спала. Я её этим утром не разбудил – мы спали у меня, и я в шесть встал, посмотрел на неё, и решил, что в её сегодняшнем сне есть нечто, что важнее, чем моя необходимость её разбудить. Я выехал в офис, оставив записку на кухне у её любимого кофе.

У меня в эту неделю появиласьновая привычка – оставлять записки. Я раньше записки не оставлял. У меня в записках обычно были короткие, ровные фразы:«будь к шести», «ушёл в офис», «попил молоко» . Сегодня я написал:«Спи. Кофе на столе. Я тебя люблю. А.» – и оставил. Я в этой записке узнал себя плохо. У меня в моей жизни не было такого Артёма.

Я ехал в офис с одним пониманием, что мне сегодня предстоит разговор с Игорем и Кириллом, и что этот разговор у меня будет тяжёлый.

Я не ошибся.

* * *

Игорь открыл ноутбук.

Игорь повернул его к нам.

На экране была схема. Сторожев. Хедхантер. Контора-посредник. Три номера счетов. Один офшор. Один человек в Латвии, которого я в принципе знаю – мы с ним десять лет назад пересекались по одному проекту.

– Артём. Кирилл. Сторожев подошёл слишком близко.

– Конкретно?

– На прошлой неделе он встречался с тремя из наших старых партнёров. Двое отказались. Один – пока думает. Я узнал кто думает. Я с ним поговорю на этой неделе. Если он согласится – у Сторожева в руках будет рычаг, через который он может надавить на нас по нашему бизнесу. Не на Полину напрямую. На нас. И через нас – на Полину.

– Сроки?

– Двенадцать дней. Я считал. Двенадцать дней до того, как у Сторожева сложится конструкция, которую сломать будет уже сложно.

Я молчал.

Я смотрел на схему.

В голове работал мой обычный режим – стратегический. У меня в голове в эту минуту прорабатывались четыре варианта противодействия, три из них с конкретными именами и контактами, один – с обращением к одному человеку из моего прошлого, к которому я не обращался шестнадцать лет.

Кирилл, против обыкновения, не пошутил.

Кирилл очень спокойно сказал:

– Скажи ей.

Я поднял глаза.

– Что.

– Полине. Скажи ей. Про Сторожева. Про охрану. Про всё.Сейчас . Пока не поздно.

– Кирилл, она сейчас в нормальном состоянии. Если я скажу – она перестанет быть в нормальном состоянии. У нас полная вовлечённость в её жизнь. У неё на работе всё хорошо. У неё дома – у меня – всё хорошо. Если я обрушу на неё информацию о том, что у неё сейчас за спиной охрана, что её сегодня хедхантер подсылал не сам, и что у нас впереди двенадцать дней до точки невозврата – онауйдёт , Кирилл. У неё характер не из тех, кто молча принимает.

– Артём.

– Что.

– А если ты не скажешь, и она узнает сама – она уйдётнавсегда .

Кирилл смотрел на меня.

И Кирилл в эту минуту был на сто процентов прав. Я это понимал.

Но я этим пониманием не воспользовался.

Я молчал.

У меня в голове в эту секунду крутилось ровно то, что Кирилл сказал. И крутилось – глубже.

Потому что если Полина узнает про Сторожева – она узнает не только про Сторожева.

Она узнает другое.

Она узнает, что наш холдинг мы с Кириллом и Игорем купили в начале осени. За один миллиард двести миллионов. Что это была не очередная сделка из нашего портфеля. Что мы за этой сделкой шликонкретно – ради одного алгоритма, который написала одна программистка в Берлине. Программистка по имени Полина Светлова. Я знал её имя за три месяца до того, как она в ноябре вылила мне латте на костюм.

Она думала, что её хедхантили на эту позицию – её хедхантили. Это была организованная нами история. Через двух человек, через одну рекрутёрскую контору. Полина приехала в Москву на работу, которой бы не было, если бы я с Кириллом и Игорем три месяца её не строили.

Она в нашем холдинге былане случайной встречей.

Она быламишенью .

Я ей про это никогда не говорил.

И сейчас, если я скажу ей про Сторожева – я обязан сказать и про это. Потому что Сторожев ей сам скажет в день, когда поймёт, что проиграл. Это его стиль. Сторожев двенадцать лет назад был четвёртым в нашей с Кириллом и Игорем компании. Мы его вытолкнули. У него к нам – длинный счёт. У него к моей женщине – мстительный интерес. Он этим интересом её добьёт раньше, чем разрешит мне с ней встречаться спокойно.

Полина услышит про Сторожева и поймёт за десять секунд. Она поймёт, что её отношения со мной начались не на парковке в сентябре. Они начались за есяца до парковки, в моём кабинете, на совещании, где я Кириллу с Игорем показал её фото и сказал:«Вот. Это та, кто нам нужна. Берём холдинг ради неё.»

Она этого не простит.

Никогда.

И, что хуже, она будет права.

Игорь впервые за всё совещание открыл рот не для рабочего вопроса:

– Артём. Кирилл прав.

Я молчал.

Я в эту секунду подсчитывал риски. У меня в голове, как обычно, работала табличка. С одной стороны – её возможный уход (риск девяносто пять процентов, расчётный). С другой – невозможность защитить её, если она будет ходить по миру, не зная, что у неё за спиной. С третьей – её возможный уходнавсегда , если она узнает сама (риск сто процентов).

Логика выдавала ровный ответ – сказать сегодня.

Логика выдавала ровный ответ. Я этому ровному ответу не последовал.

Я очень спокойно сказал:

– Завтра.

– Артём.

– Кирилл, я тебе сказал – завтра. Я с ней поговорю. Я выберу момент. Я необрушу на неё всё сразу. Дай мне время на это.

– Артём.

– Что.

– Это твоё «завтра» – не завтра. Я тебя знаю двенадцать лет.

– Кирилл, выйди.

Кирилл вышел.

Игорь у двери обернулся и сказал одно слово:

– Артём.

– Да?

– Скажи.

Игорь вышел.

Я остался в кабинете один.

Я понял три вещи.

Первая – Кирилл прав.

Вторая – Игорь прав.

Третья – я всё равноне скажу .

* * *

В понедельник вечером Полина пришла ко мне в кабинет.

С двумя стаканами кофе. С её улыбкой, которая в моей жизни появилась примерно в Питере и больше из неё не уходила.

– Артём.

– Да?

– Поедем ужинать?

Я открыл рот.

Я очень внятно собирался сказать:Полина, нам нужно сесть и поговорить. Это важно. Это про Сторожева, про твою прошлую работу, про охрану и про двенадцать дней .

Я закрыл рот.

Я сказал:

– Поедем.

Полина улыбнулась.

Мы поехали ужинать.

У меня за ужином было сорок две минуты, в каждую из которых я мог открыть рот и сказать ей правду. Я их не использовал. У меня в каждую из этих минут срабатывал один и тот же тормоз – её лицо в эту секунду былохорошим . Расслабленным. Доверчивым. Я не мог его ломать.

Я подумал:завтра .

* * *

Во вторник у нас была летучка.

Полина презентовала отчёт по проекту Соловьёва – у нас третий этап. Полина блестела. Полина была в чёрной блузке, в брюках, с собранными волосами. Полина в эту секунду в моих глазах была самым красивым и самым умным человеком в этой переговорной.

После летучки я пошёл с ней к её машине.

Я внятно собирался сказать ей:Полина, мне нужно с тобой поговорить. Сегодня вечером. У меня. После работы. Это срочно .

Я подошёл к её машине.

Полина повернулась ко мне.

– Артём.

– Полина.

– У тебя лицо.

– Какое?

– Сосредоточенное. Что-то по работе?

У меня был шанс.

Идеальный шанс. Она сама спросила. Она открыла дверь. Я мог зайти.

Я не зашёл.

– По работе. Я разберусь.

– Хорошо. Жду вечером.

Она уехала.

Я смотрел в её удаляющиеся фары на парковке.

Я в эту секунду понимал, что у меня есть формальное определение того, что я только что сделал.

Это называетсятрусость .

Я в моей жизни ни разу не был трусом. Я считал, что я этого качества лишён по строению характера.

Оказалось, что я не лишён.

Оказалось, что я просто никогда раньше не сталкивался с ситуацией, в которой у меня было что-то, что я мог потерять.

* * *

В среду ночью Полина была у меня.

Мы занимались любовью.

Я уточняю – мымного занимались любовью в эту неделю. Я подозревал, что часть моего «много» была компенсацией. Я физически очень близко к ней – потому что я эмоционально от неё на расстоянии секрета. Тело пытается компенсировать то, чего не хватает в честности.

Это, я уверен, плохая стратегия.

Но я её придерживался.

После она лежала у меня на груди. Дышала ровно. На пороге сна, но ещё не в нём.

Я смотрел в потолок.

Я очень внятно собирался сказать ей:Полина. Не засыпай ещё. Мне нужно с тобой поговорить. Это важное. У меня к тебе исповедь .

Я набрал воздуха.

Полина на пороге сна, не открывая глаз, очень тихо сказала:

– Я тебя люблю.

Я выдохнул.

Я закрыл глаза.

Я не сказал.

Я очень тихо ответил:

– И я тебя, Полина.

Полина уснула.

Я лежал. Я смотрел в потолок. Я считал секунды до утра. Я в эту минуту понимал, что я только что выбрал её мгновенный сон на моей груди вместо нашего общего будущего.

Это было моё самое худшее решение из принятых за двадцать лет сознательной жизни.

Я его всё равно не отменил.

* * *

В четверг утром Полина варила кофе на моей кухне.

В моей рубашке. С распущенными волосами. С тем спокойным выражением лица, которое у неё появилось за последние три недели и которое я теперь видел каждое утро.

Я смотрел на неё.

Я в эту секунду понимал —сейчас . На кухне. Без посторонних. Без секса. Без отвлечений. Просто – мы двое, утро, кофе.

Я подошёл к ней. Я обнял её сзади.

Я сказал ей в волосы:

– Полина.

– Да?

– Я…

Я остановился.

Полина повернулась ко мне.

– Артём, что?

Её глаза. Спокойные. Открытые. С тем доверием, которое не выработать. Оно либо есть, либо его нет.

У Полины оно было. Комне .

Я не смог.

Я очень спокойно сказал:

– Я тебя люблю.

– Артём, ты мне это уже сегодня говорил.

– Я могу говорить это столько раз, сколько посчитаю нужным.

– Можешь.

Она поцеловала меня.

Я её обнял.

Я в этот раз – впервые за неделю – почтиненавидел себя.

* * *

В четверг днём ко мне в офис пришёл Игорь.

Игорь сел в кресло. Игорь молча открыл ноутбук. Игорь повернул его ко мне.

На экране фотография. Сторожев. Вчера. В одном из московских ресторанов. С человеком, фамилия которого мне была известна по моим старым партнёрам.

Игорь сказал одно слово:

– Закрылось.

Я смотрел на фотографию.

Я в эту секунду понимал, что у меня двенадцать дней превратились в четыре.

А я за эти четыре – не сказал.

– Ты сказал?

– Нет.

– Артём.

– Я знаю.

Игорь не сказал больше ни слова.

Игорь встал. Игорь вышел.

Я смотрел на закрывшуюся дверь.

У меня в голове был – очень спокойный голос.

Этот голос принадлежал моей матери.

Этот голос говорил мне три недели назад, на её кухне, после того, как Полина вышла из ванной:Не уйди, когда станет страшно .

Я в эту секунду понял, что моя мать была права в одном, но ошиблась в другом.

Мать боялась, что я уйду от Полины, как отец ушёл от неё.

Я не уходил.

Я делал хуже. Яоставался и врал.

Я не знал, какая из этих двухошибок отца была хуже.

Я подозревал – моя.

Я в эту секунду – на моём столе, в моём кабинете, в моей жизни, которую я двадцать лет выстраивал – впервые понял, что значитненавидеть себя за решение .

Я это решение не отменил.

Я подумал:завтра .

Я уже знал, что и завтра я не скажу.

Я подумал:послезавтра .

Я уже знал, что и послезавтра – нет.

Я в эту секунду в моём кабинете в одиночестве – впервые в моей сознательной жизни – почти заплакал.

Не от боли. Не от страха.

От понимания, что у меня в моей жизни был один шанс быть честным человеком, и я этот шанс отдал заещё четыре дня её доверия .

Это была дешёвая сделка.

Я её провёл.