Текст книги "Северный код (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 22. Унисон
Глава 22. Унисон
В субботу в восемь вечера я приехала к Артёму.
С маленьким чёрным платьем. С минимальным количеством вещей в сумке. С пониманием, что я в эту субботу не возвращаюсь домой. С пониманием, что я в эту субботу – впервые с момента, как мы стали – мы, приехала к нему остаться на все выходные.
Он открыл дверь.
В джинсах. Босиком. В чёрной футболке. С тем серым взглядом, который у меня в груди делал одну особую конкретную вещь – что-то вроде сжатия и растяжения одновременно.
За его спиной – я увидела через холл – горел камин.
У Артёма в гостиной есть камин. Я раньше его не видела работающим. Я раньше думала, что он у него декоративный. Сегодня каминработал . С настоящим огнём. С запахом дерева. С тёплым жёлтым светом на стенах.
Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала самой себе:
Полина. У него камин зажжён. Это, я подозреваю, было не для меня. Это былоиз-за меня. У вас двоих очень разные вещи на сегодняшний вечер запланированы. Готовься.
– Ты зажёг камин.
– Да.
– Ты этим домом владеешь три года. Я ни разу не видела, чтобы у тебя горел камин.
– Я знаю.
– Артём.
– Заходи, Полина. У меня для тебя – вино, ужин, и одна свободная суббота.
* * *
Мы поели у камина.
На полу. На большом тёмно-сером ковре. У низкого столика. С двумя бокалами вина, с пастой (он опять угадал, что я люблю), с хорошим хлебом, с маленькими маслинами, которые он, я уверена, специально для меня купил, потому что обычный мужчина мужского профиля Артёма Северова не держит дома маленьких маслин – это вещь, которую покупают исключительно для женщин.
Мы говорили.
Говорили обычные люди. О работе. О Соловьёве (мы с ним закрываем третий этап на следующей неделе). О Соне (Соня впервые в моей жизни на этой неделе призналась, что хочет на дополнительные курсы – я ей пообещала оплатить). О его матери (мать в среду звонила, спрашивала,когда мы приедем в следующий раз ). О Барсике (Барсик в воскресенье на прошлой неделе устроил папе скандал по поводу селёдки, папа в шоке).
Это был самый нормальный, самый человеческий, самыйсемейный разговор, какой у меня в моей жизни случался.
В одиннадцать вечера мы допили вторую бутылку.
Я повернулась к Артёму.
Артём смотрел на меня.
В свете камина серые глаза. Тёплые. У них в этот вечер был совершенно другой оттенок, чем обычно. Несталь , недым , неноябрьское небо . Что-то более тёмное. Что-то очень-очень-очень близкое к настоящему теплу.
Я очень спокойно протянула руку.
Я очень спокойно взяла его лицо в свою ладонь.
Я очень спокойно сказала ему в губы:
– Артём. Я тебя хочу.
– Я знаю, Полина.
– Сейчас.
– Знаю.
– Здесь.
Серые глаза. В них в эту секунду что-то очень коротковспыхнуло .
* * *
Артём очень медленно убрал со столика бокалы.
На пол.
Я хочу зафиксировать одну деталь.
Артём – мужчина, у которого в кабинете всегда чистый стол. Артём – мужчина, у которого дома в гостиной не валяется ни одной лишней вещи. Артём очень спокойно поставил винные бокалы на пол, без подставок, у нашего ковра – и в эту секунду я поняла, что у него сегодняприоритеты были совершенно другие, чем обычно.
Он повернулся ко мне.
Он притянул меня к себе. Не за руку, не за плечо – за затылок. Так, как притягивают мужчины, когда хотят, чтобы между двух лиц перестала существовать дистанция.
Мы целовались.
Долго. Медленно. С тем дыханием, которое в моей жизни появилось – впервые – после Питера, и которое теперь означало, что у меня в крови работает один конкретный мужчина, и моё тело это знает.
Я уточняю – мы целовались минут десять, не меньше. Только. Без перехода куда-либо. Просто – губы, дыхание, его пальцы у меня в волосах.
У меня в голове в эту секунду шёл один тихий комментарий:Полина, ты раньше думала, что десять минут одного только поцелуя – это либо подростковая неуверенность, либо отсутствие фантазии. Поздравляю себя – ты ошибалась.
Артём отстранился. На сантиметр.
Он сказал мне в самые губы, тем низким голосом:
– Раздевайся.
Я моргнула.
– Артём.
– Я хочу смотреть, как ты это делаешь.
У меня внутри в эту секунду что-то очень странносжалось .
Я не из тех женщин, которые любят раздеватьсяпод взглядом . Я в моей предыдущей жизни всегда выключала свет, всегда быстро снимала одежду, всегда хотела сразу перейти к телу, без сцены раздевания. Я считала, что я некрасиво раздеваюсь. Я в свои двадцать семь не подозревала, что я ошибаюсь.
Артём в эту секунду меня просилсделать то, чего я раньше избегала.
Я встала. На колени, на ковре, у камина. Я подняла руки. Я начала снимать платье – медленно. Через голову. Артём смотрел на меня. В свете камина.
Я в эту секунду в его глазахвидела себя. И в эту секунду – впервые за двадцать семь лет – я себе понравилась.
Артём очень тихо сказал, не сводя с меня глаз:
– Ты нереальная. Иди ко мне.
Я пошла.
* * *
Мы занимались любовью на ковре у камина.
Медленно. Долго. Очень внимательно – Артём вёл всё это так, как ведёт мужчина, у которого в эту ночьвпереди ещё одна, и ещё одна, и поэтому первая может быть бесконечной.
Я лежала на спине. Огонь камина на моей коже. Артём – надо мной. Между нами – нет дистанции, нет ткани, нет ничего.
Когда он входил в меня – первый раз за этот вечер – он не отрывал от меня глаз.
Очень медленно.
До конца.
С тем дыханием, которое говорило больше, чем все слова, какие у нас с ним за два месяца были.
– Не уходи.
Артём замер.
Я не имела в виду в эту секунду, физически. Я имела в виду —никогда . И Артём это понял. Он это понял за полсекунды. У него на лице промелькнуло такое выражение, которого я в моей жизни на мужских лицах не видела никогда.
Он наклонился ко мне.
Он сказал мне в губы:
– Никогда.
И только потом он начал двигаться.
Это была медленная сцена. У камина. С его руками, которые знали,что делать со мной. С его дыханием у моего уха. С его словом, которое он мне раз в две минуты говорил тем самым низким голосом – одно слово, всегда одно и то же:
– Моя.
Не в первой формулировке, а как утверждение. Без вопроса. Без проверки. Просто – констатация.
Я к этому слову на третий раз привыкла.
На пятый – начала отвечать своим телом.
Когда я кончила – я очень тихо сказала ему в шею:
– Твоя.
Артём кончил почти сразу после меня – с тем глухим звуком, который у мужчины бывает только тогда, когда у него в эту секунду что-то очень важноевстаёт на место .
Мы лежали у камина.
Я на нём. Он у меня под щекой. Его сердце – у моего уха. Его рука – у меня в волосах.
Очень долго.
Я в эту секунду осознала одну простую вещь.
Раньше у меня в жизни секс был – событие. С началом, серединой, концом. С отдельным выделенным временем.
Сейчас секс перестал быть событием. Сейчас он сталформой . Формой, в которой я с этим конкретным человеком провожу свою жизнь. С камином. С винными бокалами на полу. С его дыханием у моего виска. С его словом«моя» на третий раз. С моим«твоя» на десятый.
Это, я думаю, и есть взрослая физическая близость.
У меня впервые в моей жизни.
* * *
В полпервого ночи он отнёс меня в ванную.
Отнёс. На руках. У меня от первой сцены ноги ещё плохо работали, я подозревала, что у меня в принципе оставшаяся часть ночи будет с проблемами ходьбы. Артём, видимо, это понял раньше меня.
У Артёма ванна. Я её раньше видела, в один из моих визитов в эту квартиру, когда я мыла руки. Я тогда обратила внимание, что у него ванна очень большая.Очень-очень большая. Чёрная. Овальная. С двумя сидениями. С отдельной системой подачи горячей воды.
Я тогда подумала —богатые странные люди .
Я тогда не понимала, что эта ванна у нас сегодня в плане.
Артём открыл воду. Горячая. С пеной (с пеной – я не ожидала, у Артёма дома есть пена для ванн, я этот факт зафиксировала отдельно).
Артём посадил меня в воду. Сам зашёл следом. Я оказалась у него на коленях. Лицо к лицу.
Вода горячая. Тёплая. У меня по коже пошёл озноб от контраста с прохладной ванной.
Артём очень спокойно сказал:
– В этой ванне раньше никого не было.
Я моргнула.
– Никого?
– Никого. Я её три года назад выбирал – на двоих. Тогда – для одного. Сегодня – для двоих.
Я очень глубоко вдохнула.
Я в эту секунду понимала – Артём только что сказал мне, что три года назад он покупал эту ванну с мыслью, что когда-нибудь в ней будет женщина. Что три года он её хранил пустой. И что сегодня впервые. Со мной.
Я положила руку ему на щеку.
– Я не уйду.
– Я знаю.
– Я тебе сейчас это говорю официально. Как взрослая женщина взрослому мужчине. Я в этой жизни боюсь многих вещей. У меня есть страх, что ты меня обидишь. У меня есть страх, что у нас с тобой не сложится. У меня есть страх, что мой папа в чём-то ошибся. У меня в принципе очень много страхов.
– Но?
– Но я больше не хочубояться . Артём. Я больше не хочу. Я двадцать семь лет боялась – Никиту, мою работу, мою профессию, моё одиночество. Я в моей жизни боялась всех и всё. С тобой я хочу перестать.
Артём смотрел на меня.
В его серых глазах в эту секунду – впервые за всё время, что я их видела – что-то очень короткоблеснуло . Я подозреваю, что это была слеза. Я не уверена. У Артёма с этим инструментом плохо. Но в эту секунду что-то блеснуло.
Артём очень тихо сказал:
– Полина. Ты со мной. Навсегда. Если ты согласишься – я этого не отменю.
– Я согласилась, Артём.
– Я знаю.
Мы сидели в ванной.
Очень долго.
Молча.
В воде. В тепле. С тем тёплым водяным паром у потолка, в котором было – очень спокойно.
* * *
В какой-то момент – я не могу точно сказать, через сколько – Артём начал меня целовать.
В губы. В скулы. В шею. У ключицы. Под линией челюсти. Туда, куда обычные мужчины не целуют, потому что не знают, что это место есть.
Артём знал.
Артём знал моё тело лучше, чем я сама. Я этому факту в эту секунду перестала удивляться. Я этим фактом началапользоваться .
Мы занимались любовьютихо .
Я сидела у него на коленях. Лицом. В воде. С его руками у меня на бёдрах. С его дыханием у моих губ.
Мы слились воедино: я на нём, он во мне, при этом его руки блуждали по моему разгорячённому телу, то и дело задевая мой возбуждённый клитор, а язык вёл борьбу с пиками моих сосков, иногда переходя в наступление и покусывая – что-то на грани наслаждения с болью.
Меня в первую очередь не возбуждало то, что я сверху и он под моим контролем, и даже не то, что он выбивал из меня стон за стоном, смешивая нежные медленные толчки с интенсивным животным сексом, меня возбуждало одно: Артём очень тихо говорил мне в ухо одну вещь – снова и снова – на разных интонациях:
– Полина.
НеСветлова . Немалыш . Недетка . Просто моё имя. Полина. С его конкретной интонацией. С его тёплым дыханием в моё ухо.
Я в эту секунду в моей голове очень тихо подумала:Я в моей жизни тысячу раз слышала своё имя. От разных людей. С разными интонациями. От Артёма Северова – оно звучит так, как будто меня впервые в моей жизни кто-то правильно произносит.
Когда я кончила – я очень тихо ответила ему его же словом:
– Артём.
Просто его имя.
С моей конкретной интонацией.
С моим тёплым дыханием у его уха.
Артём кончил через две секунды.
* * *
В половину третьего ночи мы перебрались в спальню.
Он меня снова отнёс. У меня на этот раз ноги работали ещё хуже, чем час назад. Я подозреваю, что в моей жизни на завтра был запланирован один профессиональный массаж.
Артём положил меня в кровать. Накрыл одеялом. Лёг рядом.
Я повернулась к нему.
Артём в этот момент выгляделневероятно . Не как обычный Артём Северов. Не как босс в чёрном костюме. Как – я не подберу другого слова —счастливый человек .
У него на лице было выражение, которого я раньше у него не видела. Расслабленное. Лёгкое. С короткой улыбкой в углу рта. Как у человека, у которого внутри что-то – очень важное – наконец отдохнуло.
Я очень спокойно сказала:
– Я тебе скажу одну вещь. Я её сейчас скажу, а потом мы с тобой будем спать.
– Слушаю.
– Я тебя люблю.
– Я знаю.
– Я тебя люблюочень .
– Я знаю, Полина.
– Я тебя люблю настолько, что мне даже самой страшно. Никогда я никого так не любила. Никогда. Я в моей предыдущей жизни думала, что мой максимум – это была шестилетняя история. Оказалось, что мой максимум – на восьмой неделе с конкретным мужчиной. Я не справляюсь, Артём. Я тебе об этом сообщаю – как пользователь сервиса сообщает разработчику об ошибке.
Артём очень коротко рассмеялся.
– Полина. У тебя профессиональная деформация.
– Я знаю.
– Полина.
– Да.
– Я тебя люблю обратно. С такой же силой. С тем же испугом. Я тебе об этом сообщаю,как разработчик отвечает пользователю : ошибка зарегистрирована. Ремонту не подлежит. Это – фича.
– Артём.
– Что.
– Это лучшее, что ты мне когда-либо говорил.
– Я знаю.
* * *
Мы занимались любовью в третий раз – в три часа ночи.
Это была самая медленная сцена.
Не голод, как у камина. Не страстная тишина, как в ванне. Что-то другое. Что-то – почтисонное .
Я лежала на спине. Артём – надо мной. Лоб ко лбу. С тем дыханием, которое в эту секунду заменяло все слова, какие мы оба могли бы придумать.
Мы двигались очень медленно. Очень глубоко. Очень – у меня нет другого слова —вместе .
В какой-то момент Артём остановился – глубоко внутри меня – и сказал, очень тихо, очень спокойно, в мои губы:
– Ты со мной. Навсегда.
– Артём.
– Это – констатация, Полина. Не вопрос.
– Знаю.
– Я тебя из своей жизни уже не отпущу. Никогда. Просто чтобы ты знала.
Я смотрела ему в глаза.
В свете маленькой лампы над кроватью – его серые глаза были тёмными, глубокими, и в них было то выражение, которое у меня в моей жизни впервые появлялось рядом со мной у мужчины. Это выражение я могу описать одним словом:решение . Принятое. Закрытое. Без вариантов.
Я очень тихо сказала ему в губы:
– Не отпускай.
Артём очень нежно поцеловал меня.
И только потом – продолжил двигаться. Держа нас обоих на этой грани настолько долго, сколько мог, я уже даже не умоляла довести меня скорее до пика, я слилась с ним в этом бесконечном удовольствии.
Когда мы кончили – мы кончили почти одновременно. Тихо. Без криков. Просто – два дыхания, которые перешли в одно.
* * *
Мы лежали.
Очень долго.
Я – на его груди. Он – рука у меня в волосах. На потолке – короткий жёлтый свет от лампы. За окном – ноябрьская ночь, тёмная, холодная, бесконечная.
Мы шептали.
Мышептали . Друг другу. О мелочах. О крупных вещах. О том, какой кофе у меня в доме на воскресенье есть (отвратительный, я в воскресенье обычно к маме езжу). О том, что Артём в детстве мечтал быть моряком (это, я не знала, у меня появилась новая информация). О том, какая у Сони сестра (она у меня в команде неделю назад случайно проговорилась – её сестра живёт в Берлине, работает в какой-то страшно крупной компании, Соня её редко видит, но обожает). О том, что Артём думает про моего папу. О том, что я думаю про его маму. О Барсике.
Это были самые лучшие два часа моей жизни.
Я этому факту в эту секунду не удивилась.
Я этим фактом наслаждалась.
В пять утра я уснула.
На его груди.
С его рукой у меня в волосах.
С твёрдым пониманием, что я могу больше никогда в моей жизни не возвращаться в мою отдельную постель в моей отдельной квартире на моей отдельной улице.
И что мне это, оказывается,не страшно .
* * *
В воскресенье в три часа дня я уезжала.
Мне завтра в восемь утра нужно было быть в офисе. Завтра у меня была презентация для Соловьёва, к которой я готовилась две недели. У меня дома были вещи, документы, заметки, нужная мне одежда. Мне нужно было домой.
Артём проводил меня до двери.
Артём в эти три месяца меня не провожал до двери ни разу. Он обычно прощался у лифта. В эту минуту он спустился со мной на парковку. Он подошёл к моей машине. Он открыл мне дверь, что он раньше не делал, потому что я ему это запретила в первую неделю работы.
Я в эту секунду этого запрета не вспомнила.
– До завтра.
– До завтра, Артём.
Я очень коротко поцеловала его.
Он очень коротко ответил.
Я села в машину.
Я выехала с его парковки.
В зеркало заднего вида я увидела – Артём стоял.
Он стоял, как стоят мужчины, которые только что отпустили женщину и которые в эту секунду думают о том, что им нужно сказать ей одну вещь – конкретную, важную, не отменимую – и которые в эту же секунду понимают, что они её сегодня уже не скажут.
Я этого не видела.
Я ехала.
В моей машине играл рэп. У меня в голове – мама Артёма, его ванна, мой папа, наш «навсегда».
Я быласчастлива .
Не «довольна». Не «в норме». Не «у меня всё хорошо». А именно —счастлива , в полном смысле этого слова, со всеми его оттенками, с пиковой версией этого состояния, у которой нет улучшенной версии.
Была одна записка на холодильнике, которую Артём мне накануне положил в сумку, и которую я нашла случайно, когда искала зубную щётку.
Записка была короткая. Тем же почерком, что у меня в понедельник утром на кухне.
«Полина. Я тебя люблю. Я тебя не отпущу. А. »
Я улыбнулась.
Я в эту минуту не могла знать, что эта записка – последняя простая записка моей старой жизни.
Я не могла знать, что в понедельник всё это закончится.
Я была счастлива.
Это, я думаю, и было самой страшной частью.
Глава 23. Подслушивать не моё. Знать правду – моё
Глава 23. Подслушивать не моё. Знать правду – моё
Я проснулась в понедельник в шесть утра.
Не потому что у меня будильник. Я проснулась сама. С тем тихим утренним ощущением, которое появилось у меня впервые в этот ноябрь, и которое я расшифровала как «у меня в жизни всё хорошо». Я раньше не знала, что у этого ощущения есть свой особый утренний оттенок. Я его не определяла. Я его впервые почувствовала.
Я лежала. Я смотрела в потолок. Я улыбалась.
Я хочу зафиксировать одну деталь. Я не из тех людей, кто улыбается, когда никто не смотрит. У меня лицо обычно нейтральное в одиночестве. Я в это утро в шесть часов в моей пустой спальнележала и улыбалась . Это, я думаю, был верхний предел моей жизненной шкалы за последние шесть лет.
В шесть пятнадцать я встала.
Я в этот день должна была быть на работе в восемь. У меня в десять презентация Соловьёву. У меня в сумке должен был быть мой рабочий ноутбук. Я обнаружила, что я ноутбук в пятницу забыла на своём столе в офисе.
Я выехала в офис в семь. Я планировала забрать ноутбук, проверить почту, и доработать одну деталь презентации до прихода Димы и Сони.
Я в эту минуту думала, что у меня хорошо складывается утро.
Ох, как я была неправа.
* * *
В офис я приехала в семь тридцать.
В здании было тихо. На ресепшене сидел дежурный охранник Серёжа, я его знала, мы по утрам иногда вместе пили кофе. Серёжа кивнул мне. Я кивнула Серёже.
Я зашла в лифт.
Я нажала свой этаж.
Я в лифте посмотрела на себя в зеркало. Я была в чёрных брюках, в простой белой блузке, с распущенными волосами, без макияжа (я по утрам в офис обычно без макияжа, наношу его на ходу). У меня в зеркале лицо было нормальное. Спокойное. С тем выражением, которое я наблюдала впервые:счастливое .
Лифт открылся.
Я вышла.
В коридоре было пусто.
Я пошла к своему кабинету.
По дороге я проходила переговорную – стеклянную, угловую, ту, в которой обычно проводят встречи Артём, Кирилл и Игорь, когда у них что-то срочное.
В переговорной горел свет.
Это в семь тридцать утра былонеобычно .
Я остановилась.
Я остановилась не потому, что я хотела подслушивать. Я остановилась, потому что свет в переговорной в это время – это значило, что у нас в холдинге происходит что-то срочное, и я как старший разработчик имела право знать.
По крайней мере, я тогда так себя оправдала.
Сейчас я понимаю, что я остановилась, потому что у меня внутри уже что-то сработало. Какой-то сигнал. Какое-то предчувствие.
Я подошла ближе.
В переговорной два человека. Артём. Кирилл.
Они меня не видели. Я подошла со стороны коридора, где стеклянная стена переговорной обрамлена матовой полосой – там слепое пятно, я знала, я этим пятном пользовалась раньше, когда не хотела, чтобы меня было видно из коридора.
Дверь переговорной была приоткрыта.
Голоса доходили чётко.
* * *
Кирилл говорил.
Голос серьёзный. Без шуток. Без обычной кириловой лёгкости. Кирилл говорил так, как Кирилл говорит примерно раз в три года.
– …и поэтому я тебе говорю – у нас сегодня и завтра. После этого Сторожев пойдёт сам. Игорь вчера получил подтверждение.
– Кирилл.
– Что.
– Я ей не скажу сегодня. У меня в десять у неё презентация. Я не буду её ломать перед презентацией.
– Артём, ты у нас уже две недели не говоришь. Ты её ломаешь каждый раз заново.
Я замерла.
Я в этот момент должна была развернуться и уйти. У меня было правило, которое я в моей жизни нарушала только один раз, в шестнадцать лет, по поводу маминого разговора с её сестрой. После этого случая я больше не подслушивала. У меня было правило.
Это правило я в эту секундунарушила .
Я осталась.
– Артём. Я тебя в последний раз спрашиваю. Скажешь ей до конца недели?
– Я не знаю, Кирилл. Я все две недели пытаюсь. У меня не получается. Я уже не уверен, что я смогу.
Пауза.
Кирилл выдохнул.
– Артём. Ты сейчас вспомни, как это начиналось. У нас было совещание в начале осени. Ты нам показал её фото. Ты нам сказал – «покупаем проект, инвестицию ». Ты нам сказал – это окей по-человечески, потому что мы её просто перекупаем как специалиста, и она тебе как женщина не нужна. Ты тогда говорил твёрдо. Мы тебе поверили. Мы с Игорем под тебя купили этот холдинг – почти за полтора миллиарда. Под её алгоритм. Под её приезд. Под её работу. Ты помнишь?
– Помню.
– Артём, я тебе не претензию предъявляю. Я тебе напоминаю. Мы еёпод себя купили вместе с компанией. Это наше решение. Я об этом не жалею. Но ты ей про это так и не сказал. Ни на парковке, ни в Питере, ни на ковре у камина в субботу.
– Кирилл, не упоминай ковёр.
– Артём, не уходи в детали. Я тебе сейчас говорю по существу. Полина – наш специалист, наш сотрудник, наша вложенная инвестиция, нашацель покупки этого холдинга. И всё это она не знает. Она думает, что её хедхантила какая-то берлинская контора, что наш холдинг её принял случайно, и что ты её увидел только в ноябре на парковке. Это всё —не правда . Ты помнишь, что это не правда?
– Помню, Кирилл.
– А Сторожев… Сторожев теперь знает, что у Полины есть наш интерес, и что её алгоритм – это причина, по которой мы купили холдинг. Сторожев пойдёт через неё. Сторожев в среду или четверг – на этой неделе – выйдет к ней сам. Он ей всё расскажет. Артём, онвсё ей расскажет – и про наш план, и про охрану, и про то, что ты её знал по имени за три месяца до парковки. У него на это есть мотив. И он не остановится.
– Я знаю, Кирилл.
– Артём. Скажи. Ей. Сам. Сегодня.
– Я скажу.
– Когда.
– После презентации. Сегодня вечером. У меня. Я ей скажу всё.
– Артём, ты три раза говорил «вечером».
– Кирилл, я серьёзно.
Кирилл помолчал.
– Хорошо. Я тебе верю. В последний раз.
– Спасибо, Кирилл.
– Не за что. И, Артём.
– Что?
– Помни. Ты её любишь. Я это вижу. Игорь это видит. Я не знаю, что с этой любовью у тебя в голове, и я не знаю, выживет ли она после твоего сегодняшнего разговора. Но если она выживет – это будет потому, что ты сегодня скажешь сам. Если она не выживет – это будет потому, что ты опоздал на неделю.
– Я понял.
* * *
Я не помню, как я отошла от двери.
Нет, физически я шла. Мои ноги работали. Я делала шаги. Я не споткнулась, я не упала, я не издала ни одного звука. Я была тихая. Я была невидимая. Я была – функция, не человек.
Я зашла в свой кабинет.
Соня ещё не пришла. Дима – тоже. Никого в моём кабинете не было. Только мой ноутбук на столе и моя серая мышка.
Я взяла ноутбук.
Я положила его в сумку.
Я повернулась к двери.
Я вышла.
По коридору. Мимо переговорной – я её обошла другим путём, через зону кухни и через запасной выход. Они меня не видели. Они продолжали говорить – я слышала Кирилла через стекло, но слов уже не разбирала, и слава богу, потому что больше слов я бы в эту минуту не выдержала.
Я вышла к лифтам.
Я нажала кнопку.
Лифт открылся.
Я вошла.
Я нажала первый этаж. Лифт пошёл вниз.
В лифте – зеркало.
В зеркале – женщина.
Я её не сразу узнала.
У женщины – белая блузка, чёрные брюки, распущенные волосы, без макияжа. У женщины лицо, на котором ничего нет. Не печаль, не злость, не шок. Просто нет лица. Глаза смотрят, но в них нет ни одной эмоции, потому что эмоции в эту секунду все одновременно отключились.
Я смотрела на эту женщину.
Я в эту секунду подумала ровно одну вещь:
Это, оказывается, я.
* * *
Лифт открылся на парковке.
Я дошла до моей машины. Я открыла дверь. Я села. Я закрыла дверь.
Я не завела двигатель.
Я сидела.
Я держала руки на руле.
У меня в голове крутилась одна фраза. Не Артёма. Не Кирилла. Моя собственная.
Мы её под себя купили вместе с компанией.
Это, я хочу подчеркнуть, была фразаКирилла . Но я её в эту секунду в моей голове повторяла своим голосом. Это, я подозреваю, был защитный механизм – мне былолегче воспринимать эту фразу как мою, потому что если она была не моя, она была кого-то из них, и тогда я должна была вспомнить лицо этого человека, а лицо этого человека я в этой секунду вспоминать не могла.
Я смотрела на руль.
У меня в моей сознательной жизни был один момент – в Берлине, на четвёртый месяц моей работы – когда у меня случилась паническая атака на станции метро. Я тогда стояла на платформе, и у меня в голове очень спокойно отключились все функции, и я просто стояла. Я тогда простояла на платформе семнадцать минут, пропустив три поезда, пока ко мне не подошёл какой-то немец и не спросил, всё ли со мной хорошо.
Я тому немцу сказала«ja» . И зашла в следующий поезд.
Сейчас – у меня в машине – у меня в голове был такой же эффект.
Только немца не было.
Я сидела.
Я не плакала.
Я хочу зафиксировать – яне плакала . У меня не было слёз. У меня не было желания плакать. У меня в эту секунду в принципе не было ни одной нормальной человеческой эмоции, в которой можно было плакать. У меня была пустота. Очень спокойная. Очень ровная. Оченьглубокая .
Я сидела с руками на руле.
Я в эту секунду умела водить машину. Я умела программировать. Я умела варить мамин рецепт борща. Я умела делать три вида отжиманий. Я умела собирать конструктор, в восемь лет это было моё любимое развлечение.
Я в эту секундуне умела завести машину.
Я смотрела на руль и не понимала,что мне с ним делать.
Я простояла на парковке двадцать минут.
* * *
В семь пятьдесят пять я завела двигатель.
Я сделала это автоматически. У меня в голове что-то очень тихо щёлкнуло – какой-то таймер, какая-то функция, какая-то базовая программа, которая поняла, что если я в этой машине ещё буду сидеть, я с этой машины не выйду уже никогда.
Я выехала с парковки.
Я не знала, куда я еду.
Сегодня у меня в десять была презентация Соловьёву. У меня были обязательства. У меня была команда. У меня был Дима, у которого жена в больнице на сохранении и который две недели готовился к этому моменту так же, как я.
Мне было всё равно.
Не в смысле, что яне уважала моих людей. В смысле, что у меня в эту секунду внутри в принципе перестал работать какой-то механизм.
Уехать.
Я уехала.
Я ехала по Москве. Без направления. На зелёные. Через перекрёстки, по которым я в моей жизни ездила, на которых я в моей жизни не была, и по тем, на которых я даже не помнила, что они существуют.
Я в восемь сорок очутилась на Третьем кольце.
Я в девять двадцать была у МКАДа.
Я в девять пятьдесят свернула в одно конкретное место, потому что моё подсознание оказалось умнее, чем я сама, и поняло, что мне сейчас нужно.
Я приехала к Еве.
* * *
Ева открыла дверь.
Ева в халате. С маской для лица. С волосами в полотенце. С чашкой кофе в руке.
Ева увидела меня – и за секунду её всё это перестало быть Евой.
– Полина.
Я открыла рот.
Я хотела сказать… Я хотела сказать… Я хотела сказать что-нибудь, что объясняло бы, почему я в десять утра в понедельник стою у её двери в офисной одежде, не на работе, не на презентации Соловьёва, а у её двери.
Из моего рта не вышло – ни одного слова.
Я смотрела на Еву.
Я в эту секунду вдругразучилась говорить .
Ева, которая в нашей жизни никогда не молчит, у которой всегда есть три остроумных ответа, у которой за пятнадцать лет нашей дружбы никогда не было сцены, в которой она бы не успела что-то сказать – Ева в эту секунду тоже не сказала ни слова.
Ева отступила в сторону.
Ева открыла дверь шире.
Я зашла.
Ева закрыла дверь.
Ева положила свою чашку кофе на столик в прихожей.
Ева подошла ко мне.
Ева обняла меня.
Очень крепко. Очень молча.
И только тогда – впервые за два с половиной часа – у меня из глаз пошли слёзы.
Не одна слеза. Не аккуратные капли. Слёзы пошли – как пошли. Тихо. Молча. Без всякого моего управления.
Ева стояла. Ева держала меня. Ева не спрашивала – что.
Ева, видимо, по моему лицу всё уже поняла.
У моей лучшей подруги был самый страшный талант в её жизни – она поняла за три секунды по моему лицу, что у меня катастрофа, и что вопросы в эту минуту были – лишние.
Она просто меня держала.
Я плакала.
Долго.
У неё на плече.
В её прихожей.
В моих чёрных брюках и в моей белой блузке, которые я в это утро надевала, не зная, что эта одежда – будет одеждой моего самого худшего дня в этом году.
* * *
Через полчаса я лежала у Евы на диване.
Без обуви. В её халате – она мне его дала, потому что в моей одежде я не хотела находиться больше ни секунды. С чашкой чая в руках, который я не пила.
Ева сидела на полу у дивана. Передо мной. Молча.
Я очень спокойно сказала:
– Ева.
– Да.
– Я тебе сейчас расскажу.
– Хорошо.
Я рассказала.
По пунктам. Без эмоций. Без интонаций. Без моего обычного юмора. Это была – самая короткая, самая ровная, самая без-моего-голоса история, какую я когда-либо рассказывала Еве. Я в этой истории звучала, как ChatGPT, у которого попросили краткое содержание.
Холдинг купили под Полину Светлову.
Артём знал её имя за три месяца до парковки.
Её алгоритм был целью покупки.
Её хедхантила контора, которую наняли они.
Глеб Сторожев – давний враг, которого они выкинули двенадцать лет назад, и который сейчас идёт в её сторону.
У неё за спиной – охрана, о которой она не знала.
Артём ей про это всё две недели не говорил.
Я закончила.
Я отпила холодный чай.
Я посмотрела на Еву.
Ева смотрела на меня.
Ева очень тихо сказала:
– Полина.
– Что.
– Я тебе сейчас одну вещь скажу. Только не злись на меня.
– Слушаю.
– Я тебе её скажу не как подруга. Я тебе её скажу как взрослая женщина другой взрослой женщине. Хорошо?
– Хорошо.
Ева сделала вдох.
– Полина. Это не повод его бросить.
Я открыла рот.
Я закрыла рот.
– Ева.
– Полина, не перебивай. Слушай. Это плохой поступок. Он тебе должен был сказать. Он трус. Он молчал две недели – это плохо. Я бы за это с ним пять часов разговаривала, и пять из них я бы кричала. Но, Полин, он тебя любит. Он купил холдинг, потому что увидел тебя как профессионала. Это нормальный бизнес-ход. Это негрязно . Это то, как делаются крупные сделки. И потом он тебя увиделлично – и попал. По-настоящему. По-большому. Я это видела. Я видела вас в Питере, я видела вас в субботу у его камина – я не видела, но я представляю – и это была не игра. Это большое. И вот это большое сейчас стоит на одном тонком вопросе: ты ему дашь шанс объяснить или не дашь.
