Текст книги "Северный код (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 6. Папа, это просто коллега. Колл-е-га
Глава 6. Папа, это просто коллега. Колл-е-га
Неделя прошла.
Это самая ёмкая фраза, которую я могу подобрать. Она прошла. Я не помню, чтобы что-то конкретное в ней произошло, и одновременно я не помню, чтобы во мне что-то в эту неделю не происходило. Это были две параллельные реальности, и они никак между собой не пересекались.
На работе Артём вёл себя так, будто никакого приюта никогда не было. Заходил ко мне в кабинет раз в день. Спрашивал что-то конкретное. Получал ответ. Уходил. Между нами было ровно столько холодного офисного воздуха, сколько и было до субботы – и ни одной молекулы меньше.
Я делала то же самое.
Я очень профессиональный человек.
Я очень-очень профессиональный человек.
Я повторяла себе эту фразу триста сорок раз за пять рабочих дней, и я почти в неё поверила.
В пятницу вечером мне позвонила мама.
– Полинушка. Воскресенье. Тёмная нога.
Я хочу пояснить, для тех, кто не знаком с моей мамой. Моя мама – Татьяна Михайловна Светлова – звонит всегда по делу и говорит ровно столько слов, сколько необходимо, чтобы донести информацию. «Тёмная нога» – это телятина в нашем доме. Так её называет папа, и за тридцать лет совместной жизни мама подхватила эту терминологию, и сейчас иногда забывает, что для внешнего мира это звучит немного по-разбойничьи.
– Мам, привет. Я приеду.
– И Антон тоже.
– Хорошо.
– И, Полинушка.
– Да?
– Папа сказал, что мы с тобой давно не разговаривали по-настоящему.
– Мама, мы вчера разговаривали.
– Папа сказал – по-настоящему.
Это было плохо.
«Папа сказал – по-настоящему» – это формула, которую я знаю с детства. Эта формула означает, что папа что-то заподозрил. Папа что-то заподозрил, папа очень редко ошибается, и теперь мама должна выяснить, что именно.
Я очень бодро сказала в трубку:
– Мам, у меня всё хорошо.
– Я знаю, Полинушка.
– Я серьёзно.
– Я тоже серьёзно. Приедешь к двум?
– Приеду.
– Целую.
Она положила трубку.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и думала только об одном: моя мама – гениальный человек. Она ничего не спросила. Ничего не вытянула. Не надавила. Она просто обозначила пространство, в которое мне в воскресенье придётся вступить.
И поразительно ничего с этим не сделать.
* * *
В воскресенье в час дня я выехала.
Дом моих родителей за городом, в направлении Истры. Час по нормальной дороге, полтора – по дачной. Я приезжаю к ним раз в две недели, иногда чаще. Это, наверное, прозвучит для кого-то слишком часто, но у меня очень хорошая семья, и приезд к родителям для меня – не обязанность, а отпуск.
По дороге у меня была переписка с Евой.
Я: Еду к родителям.
Я: Папа что-то почувствовал.
Я: Мама звонила «по-настоящему поговорить».
Ева: Полина.
Ева: ПОЛИНА.
Ева: Не выдай ничего.
Я: А что я могу выдать?
Я: Я ничего не делаю. Я просто хожу на работу.
Ева: Полина.
Ева: У тебя на лице сейчас написано «я хожу на работу и мне очень-очень хорошо».
Ева: Я уверена, что твой папа это считает за полторы секунды.
Я: Я в очках.
Ева: Полина. ПАПА. ВИДИТ. СКВОЗЬ. ОЧКИ.
Я сбавила скорость на повороте. Я очень-очень не хотела думать о том, что Ева, возможно, права.
Я: Что мне делать?
Ева: Расскажи о работе. О команде. О Соне (нейтрально). О Соловьёве (тепло). О Кирилле (с лёгкой иронией). И ни. Слова. Об Артёме.
Ева: Если про него спросят прямо – скажи «новый владелец, профессионал, я с ним почти не пересекаюсь».
Ева: И сменишь тему. Срочно. Спросишь у мамы, что она готовит. Любой человек переключается, когда у него спрашивают про еду.
Я: Понятно.
Ева: И пришли мне фото мамы. Я её обожаю.
Я улыбнулась и положила телефон.
Я ехала, я думала, я пыталась состроить лицо «у меня всё нормально и я просто хожу на работу». В зеркале это лицо мне не очень нравилось. Оно было какое-то слишком собранное.
Папа, скорее всего, увидит.
* * *
Дом моих родителей большой деревянный, с печкой и с двумя верандами, из которых одна – летняя, а другая – «зимняя», что в нашем семейном словаре означает «летняя, но утеплённая». Папа любит дерево. Папа считает, что любой материал, кроме дерева – это компромисс, и компромиссов в архитектуре он не приемлет.
Я припарковалась у крыльца. Не идеально, без класса, просто припарковалась – потому что для папы парковаться красиво в собственном дворе так же неуместно, как для священника материться в собственной церкви.
Дверь открылась раньше, чем я подошла.
В дверях стоял Барсик.
Я хочу вам его представить – познакомьтесь, Барсик. Восемь килограммов рыжей шерсти, важности и претензий. Возраст – двенадцать лет. Должность – главный пушистый бухгалтер семьи Светловых. Барсик не любил никого, кроме папы и меня. И ещё селёдки. И сметаны. Иногда курятины. Список был коротким, но строгим.
Барсик посмотрел на меня. Барсик прищурился. Барсик решил, что я заслуживаю одного «мрр» в качестве приветствия.
– Привет, Барсик.
Барсик отвернулся и ушёл в дом.
Это, по его меркам, было выражением огромной любви. Барсик никогда не уходил после приветствия с обиженным хвостом, как другие коты. Он уходил с гордо поднятым.
Из глубины дома раздалось:
– Полинушка приехала!
Папа.
* * *
Александр Александрович Светлов вышел в прихожую в тренировочных штанах, в свитере цвета «мама связала, потому что любит», с пультом от телевизора в одной руке и кружкой чая в другой. При виде меня он бросил пульт и кружку (мама, я слышала, вздохнула на кухне) и обнял меня так, как может обнять только человек, для которого ты – самое любимое существо во вселенной.
– Полинушка моя приехала! Так, дай посмотрю. Худая? Худая. Я знал. Татьяна! Полина опять не ест!
– Папа, я ем.
– Татьяна! Полина говорит, что ест!
– Саша, не ори, я же на кухне, я слышу!
Из кухни вышла мама – в фартуке поверх простого синего платья, с волосами, собранными в высокий пучок (мама всегда так укладывает волосы, когда готовит, и это, я вам клянусь, одна из самых стабильных вещей в моей жизни). Татьяна Михайловна обняла меня молча, крепко, дольше, чем нужно, а потом отодвинула на расстояние вытянутой руки и посмотрела.
Просто посмотрела.
Молча.
Полминуты.
– Полинушка.
– Что?
– Ничего.
«Ничего» у моей мамы – это не «ничего». «Ничего» – это «я всё уже поняла, и я никогда тебе об этом не скажу, но мы обе знаем».
Я постаралась улыбнуться очень бодро.
– Мам, чем пахнет?
– Тёмная нога. Картошка. Грибы из леса от Вали. Селёдочка под шубой. Пироги – два, с капустой и с яблоками.
– Я тебя обожаю.
– Я тебя тоже, Полинушка.
Из гостиной раздался голос Антона:
– Слышу, любимая сестра приехала. И слышу, что любимой сестре тут же поднесли список меню. А когда я приехал, мне сказали «помой руки и неси овощи». Татьяна, я опять чувствую себя приёмным.
Я зашла в гостиную.
Антон лежал на диване в той позе, в которой могут лежать только старшие братья, то есть с одной ногой на полу, второй на спинке дивана, с пультом в одной руке и телефоном в другой. По телевизору шёл футбол. Антон в футболе ничего не понимал, но всегда его смотрел, потому что папа смотрел, и это была единственная сфера, в которой они с папой не спорили.
– Полинка!
– Антошка!
– Иди сюда, мелкая, обниму.
– Я не мелкая.
– Ты на четыре сантиметра ниже меня. И на три года младше. Ты мелкая по двум осям.
– Антон.
– Что?
– Я тебя ненавижу.
– Я тебя тоже. Иди обниму.
Я подошла. Антон сел на диване. Я плюхнулась рядом. Антон обнял меня одной рукой, не отрываясь от телефона, и сказал:
– Ну. Рассказывай.
– Что?
– Что-нибудь.
– Антон, я с прошлой недели ничего нового не выучила. Я работаю.
– Работаешь и работаешь, – сказал Антон, всё ещё не глядя на меня. – Папа третий день говорит, что у тебя там что-то происходит.
Я замерла.
– Что значит «происходит»?
– Полинка, я не знаю. Папа что-то увидел в твоих фото в инстаграме.
– Я не выкладывала ничего.
– Вот. Это его и насторожило.
Я сидела на диване, в обнимку с Антоном, который смотрел футбол, в которого он не понимал, и слушала, как папа с мамой переговариваются на кухне. У меня было ровное, тёплое чувство, что я приехала домой. И одновременно отчётливое понимание, что я приехала в логово.
В очень любящее логово.
Но всё-таки.
* * *
За стол сели через двадцать минут.
Стол у мамы – это всегда отдельный спектакль. Тёмная нога с грибами в керамической плошке. Картошечка с укропом. Селёдка под шубой в стеклянной розетке. Огурчики собственного засола (солит мама, рецепт от прабабушки, по словам мамы – «без меры и любви»). Хлеб мамин. Пироги, точнее два, как мама обещала, лежали на отдельном блюде, прикрытые льняной салфеткой, как новорожденные.
Папа сел во главе стола. Мама справа. Антон напротив папы. Я – справа от мамы, рядом с Антоном.
Барсик сел отдельно. На свою специальную табуретку. С которой ему был виден весь стол, и где он каждое воскресенье ждал, что папа что-то ему «случайно уронит».
– Ну что, – сказал папа, разливая всем компот (он не любил вино за обедом, только вечером, и сейчас был день, и он считал это серьёзной деталью). – Полинушка. За работу твою. За твою новую жизнь.
– Спасибо, пап.
– Расскажи нам. По порядку. Только не общими словами. С деталями.
Я расслабилась немножко. По работе говорить я могла бесконечно, и эта тема была мне безопасна. Я рассказала про команду – про Диму, который ходит в худи под пиджаком, про Ирину Сергеевну с её термостаканом, про Серёжу в худи без пиджака, про Лену с татуировкой стрекозы, про Костю-домашнего, и наконец про Соню.
Папа слушал внимательно, кивал.
На Соне он остановился.
– Стажёрка, говоришь?
– Стажёрка.
– А диплом по чему пишет?
– По чему-то очень умному. Я даже название не выговорю.
– А ты её опекаешь.
– Опекаю.
– Полинушка, я очень рад. Это очень папина черта в тебе – опекать слабого, у которого внутри сильнее, чем у всех вокруг.
– Папа, ты сейчас сказал что-то такое, что я не могу обработать.
– Сказал. Запомни. Я говорю мудрые вещи раз в год.
– А разве не раз в неделю?
– Раз в неделю я говорю смешные. Это совершенно другая категория. Не путай папу.
Мама хихикнула в свою тарелку.
* * *
Антон взял огурец. Хрустнул. Прожевал.
– А что там с новыми владельцами? – спросил он очень буднично, как будто между делом, как будто это его не очень интересует. – Я слышал, трое. Молодые. Активные.
Я постаралась пожать плечами.
– Ну, трое. Молодые. Активные. Купили компанию летом, я там как раз только успела вернуться, представь.
– Я кого-то из них знаю?
– Откуда?
– Полинка, я работаю с папой. У нас тут небольшое сообщество. Я кого-то из них точно знаю. Назови имена.
Я почувствовала, как мама очень незаметно перестала жевать.
– Северов, Беляев, Корсаков.
Антон поднял брови.
– Северов?
– Артём.
– Видел один раз на форуме в Сочи в прошлом году. Жесть.
– В смысле «жесть»?
– В смысле «он сидел в зале и слушал докладчика. И через сорок минут поднял руку. И задал один вопрос. И докладчик после этого вопроса заплакал. Я не уверен, что это было буквально, но эмоционально – буквально».
Я опустила вилку.
– Спасибо за описание. Очень полезное.
– Полинка.
– Что.
– Ты с ним работаешь?
– Я с ним пересекаюсь. Он один из трёх владельцев. Я ему не подчиняюсь напрямую. У меня свой руководитель проекта.
– Полинка.
– Что.
– Это не ответ.
Папа в этот момент очень спокойно сказал:
– Антон. Сын. Отстань от сестры. Она ест.
Антон отстал.
Но папа в этот момент посмотрел на меня. Просто посмотрел. Доли секунды. И в этом взгляде – я знаю этот папин взгляд, я с детства его знаю – было «дочка, я тебя люблю, я всё понимаю, я ничего не спрошу сейчас, но если будет надо – ты ко мне придёшь».
Я кивнула.
Очень коротко. Не словами.
Папа тоже кивнул. Тоже коротко. Тоже не словами.
Мы поняли друг друга.
Я взяла пирог с яблоком и решила, что в этой семье иногда не надо говорить вообще ничего.
* * *
Уже за чаем (мама принесла второй чайник, потому что первый «остыл, пока вы языками работали») Антон опять заговорил, и опять «между делом».
– Кстати, Полинка. Никита недавно был у нас в офисе.
Я замерла.
Я очень профессионально замерла. Так профессионально, что папа, я уверена, заметил, а мама – точно заметила, а Антон – Антон не заметил, потому что он смотрел в свою тарелку и доедал картошку.
– И?
– И ничего. Зашёл по делу. Спросил, как ты.
– Антон.
– Что?
– Лучше бы он спросил, как у него самого.
Антон поднял глаза от тарелки.
Папа отпил чай.
Мама медленно отрезала ещё кусок пирога и положила его мне на тарелку – она это делала, когда хотела что-то сказать, но решала не говорить. Кусок пирога был – её способ выразить молчаливую поддержку.
– Полинка, – сказал Антон. – Я не хотел тебя задеть.
– Ты и не задел. Я ровно. Никаких эмоций. Он давно прошлое.
– Ты уверена?
– Антон. Я уверена настолько, что мне уже не нужно отвечать на этот вопрос. Я отвечала на него шесть лет – себе. Теперь я просто его не задаю.
Антон кивнул.
Он посмотрел на меня – и я знаю, что в эту секунду мой брат подумал: «мелкая выросла».
Я знаю это, потому что я тоже это про себя в эту секунду подумала.
* * *
После обеда папа вышел на веранду «покурить трубку».
Папа не курит. Папа в последний раз курил в 1993 году, когда у него родился Антон, и он сказал «всё, дети будут расти у здорового отца». Но папа любит трубку как объект. Трубка у него лежит в специальной шкатулке, он её достаёт раз в год, набивает её ароматным табаком (специально для запаха), и держит в зубах, не зажигая. Это его медитативное упражнение.
Когда папа выходил «покурить трубку», это в нашем семейном словаре означало «папа хочет поговорить один на один с кем-то конкретным».
Я надела куртку и вышла за ним.
Папа стоял на веранде. На улице ноябрь, серый, тихий, в воздухе пахло холодом и сырыми листьями. Папа держал трубку в зубах. Трубка не дымила. Папа смотрел на яблоневый сад.
– Полинушка.
– Да, пап.
– Что у тебя?
– Ничего, пап.
– Полинушка.
– Пап. Я серьёзно. Ничего. На работе всё хорошо. Команда хорошая. Я начала, потихоньку разбираюсь. Никаких проблем.
Папа достал трубку изо рта. Посмотрел на меня.
– Я не про работу.
– А про что?
– Полинушка. Я тебя двадцать семь лет знаю. Я тебя за это время видел весёлой, плачущей, влюблённой, разочарованной, голодной, сытой, на пятёрках, на двойках (это один раз было, в восьмом классе, по геометрии, ты это до сих пор помнишь). Я тебя в любом состоянии узнаю по одному взгляду. Сейчас ты какая-то новая.
Я молчала.
– Не плохая, – сказал папа. – Не печальная. Просто новая. У меня дочь – новая. И я не знаю, как это понимать.
– Пап.
– Да?
Я думала, что мне сказать. Я думала очень тщательно. Я могла соврать. Я могла отшутиться. Я могла перевести тему.
Я этого не сделала. Папа меня двадцать семь лет знал. И я его – двадцать семь лет.
– Пап. Я не знаю, что у меня. Но что-то есть.
Папа кивнул.
– Хорошо.
– Хорошо? И всё?
– Полинушка, ты взрослая. Ты сама разберёшься. Я просто хотел, чтобы ты знала: я вижу. И что бы это ни было – ты знаешь, где меня найти.
– Знаю, пап.
– И ещё. Полинушка.
– Да?
– Если это человек – приведи.
Я посмотрела на папу.
– Пап. Не торопись.
– Полинушка, я не тороплюсь. Я просто говорю заранее. Чтобы потом не пришлось говорить вдогонку.
Он опять сунул трубку в зубы.
Он смотрел на яблоневый сад.
На улице холодно, тихо. Я стояла рядом с папой на веранде, и я в эту секунду понимала несколько вещей одновременно. Первая – мой папа гений. Вторая – я ему уже почти всё сказала, и при этом не сказала ничего. Третья – это, наверное, и есть взрослая любовь между родителем и ребёнком: когда вы оба знаете, и оба молчите, и оба согласны.
* * *
Я уехала в восемь.
Мама дала мне с собой банку огурцов, кусок тёмной ноги, половину пирога, литр компота. Ну и вдогонку еще 2 сумки, которые я, по ее словал, уже разберу дома. Антон проводил меня до машины с ленивой усмешкой и сказал «пиши, не пропадай, мелкая». Папа обнял один раз – крепко, без слов.
Барсик не вышел провожать. Он спал в кресле и считал, что моё прибытие и убытие – это рутина, не стоящая его рыжего внимания.
На полпути в Москву мне пришло сообщение от Евы.
Ева: Ну?
Я: Жива.
Я: Папа всё знает.
Я: При этом я ему ничего не сказала.
Я: Это была магия.
Ева: Я тебя предупреждала. Папы видят сквозь очки.
Ева: Антон что-то про Артёма знает?
Я: Видел его один раз на форуме. Описал так, что у меня желудок сжался.
Ева: Полина.
Ева: Это хорошо или плохо?
Я: Я не знаю, Ева. Я в эту секунду не знаю ничего.
Ева: Хорошо, что не знаешь.
Ева: Кто знает – тот точно влип.
Ева: А кто не знает – у того ещё есть шанс.
Я: Ева.
Я: А если уже знаешь, но делаешь вид, что не знаешь?
Ева не ответила.
Она писала. Я видела три точки. Потом точки исчезли. Потом снова появились. Потом снова исчезли.
Через две минуты она написала одну строчку.
Ева: Полина, ты меня сейчас доведёшь до того, что я приеду к тебе сегодня с двумя бутылками вина.
Я: Приезжай.
Я: Я хочу вина.
Я: И я хочу тебя.
Ева: Уже еду.
Я ехала по тёмному шоссе. Москва впереди светилась длинной жёлтой полосой. У меня в машине пахло мамиными пирогами. На пассажирском сиденье стояла банка огурцов. У меня в голове звучала фраза папы.
«Если это человек – приведи».
Я смотрела вперёд. Я не очень понимала, что я делаю с этой фразой.
Но я её, кажется, уже не забуду.
Глава 7. Когда деньги странно пахнут – это уже не деньги
Глава 7. Когда деньги странно пахнут – это уже не деньги
В понедельник утром мой холодильник был полон.
Мама дала мне с собой так много, что я в воскресенье вечером не смогла донести всё одним подходом – мне пришлось спускаться к машине трижды. Тёмная нога, картошка, огурцы, пирог с яблоками, пирог с капустой, литр компота, и почему-то отдельной банкой – варенье из крыжовника, которое я не просила, но мама сказала«ну вдруг тебе понадобится» . Маме всегда казалось, что варенье из крыжовника может понадобиться в любой момент. Это, я думаю, одна из её базовых жизненных гипотез.
Я заварила чай. Я открыла варенье из крыжовника. Я съела ложку. Я задумалась о том, насколько прав был папа, когда вчера на веранде сказал мне«если это человек – приведи» , и насколько я была неправа, когда ему почти кивнула в ответ.
«Это человек» былне человек. «Это человек» был мой начальник, у которого был начальственный взгляд, начальственная подпись на моих документах, и моя – выясняется – слабость, о которой я никогда никому не говорила.
Привести к папе слабость я была не готова.
Не сегодня.
Не в этой жизни.
* * *
К одиннадцати утра я добралась до своего рабочего ноутбука.
Дима пробежал мимо с шоколадкой – видимо, я опять выглядела как «новый сеньор, которого надо подбодрить». Соня уже была на своём месте, изучала какую-то таблицу. Я открыла почту.
В почте двести семнадцать непрочитанных. Большая часть – рассылки, информационные письма, корпоративные напоминания о том, что надо подтвердить визит к стоматологу по ДМС.
И одно письмо, на которое я споткнулась глазами.
Тема:Предложение о сотрудничестве – конфиденциально .
Отправитель:Сергей Зимин, старший партнёр, «Зенит-Капитал» .
Я нажала.
Письмо было длинное, корректное, написанное человеком, который явно знал, как писать письма. Он представлялся: «Зенит-Капитал» – инвестиционный фонд, специализирующийся на финтех и AI-проектах. Они следили за моими работами в Берлине. Они в курсе моего перехода в холдинг.
Дальше шло предложение.
Они хотят встретиться. Лично. Со мной.Не с холдингом . Со мной. Чтобы обсудить «возможные форматы сотрудничества», которые могут быть «взаимовыгодными для меня лично».
Я перечитала это место три раза.
Я отложила варенье из крыжовника, которое я по инерции пронесла с собой в офис и поставила на стол.
Я очень спокойно встала. Я очень спокойно подошла к Сониному столу.
– Соня.
– Да?
– Подойди ко мне на минуту.
Соня подняла глаза от ноутбука. Соня посмотрела на меня. Соня всегда видела.
– Что-то случилось, Полина?
– Не знаю. Может быть. Посмотри со мной.
* * *
Соня прочитала письмо.
Соня читала медленно. Соня всегда читала медленно, она говорила, что быстрое чтение – это «когда не успеваешь думать о словах». Я ей завидовала. Я читаю быстро. Я часто пропускаю важное.
Соня дочитала. Положила руку на мышку. Подняла глаза.
– Полина. Этоне нормальное письмо.
– Я знаю. Что именно тебя беспокоит?
– Первое: тема, – Соня показала на экран, – это не оборот серьёзного фонда. Серьёзные фонды пишут так:«предложение о сотрудничестве с указанием бенефициара» . Это формальный язык. А тут – слово«конфиденциально» как намёк.
Я подхватила.
– Второе: они пишут, что хотят сомной лично. Но я разработчик в команде. Большие фонды так не делают – они приходят к управлению, не к разработчику. Это либо они меня лично хотят перекупить – что странно, потому что я не звезда индустрии – либо они хотят что-то другое.
– Мне это не нравится.
Я смотрела на Соню.
– Соня.
– Да?
– Что бы ты сделала на моём месте?
– Я бы позвонила. Послушала. Не соглашалась бы ни на что. Просто послушала.
– Хорошо.
Соня – двадцать три года, тёмные очки, две косички – иногда говорила такие вещи, что я начинала чувствовать себя младшей.
Соня вернулась за свой стол.
Я подняла трубку и набрала номер.
* * *
Сергей Зимин взял на втором гудке.
– Полина Александровна. Я очень рад, что вы перезвонили.
Голос былтёплый . Слишком тёплый. Я уже знала несколько типов мужских голосов в бизнесе, и тёплый – это не голос человека, который привык вести переговоры. Это голос человека, который привык продавать. Разница тонкая, но она есть.
– Сергей Аркадьевич, добрый день. Я получила ваше письмо.
– Очень рад. И что вы думаете?
– Я думаю, что я ничего конкретного не услышала, и хотела бы услышать больше.
– Полина Александровна, я не люблю обсуждать конкретику по телефону. Давайте встретимся. Я приглашаю вас на обед в среду в«Турандот» . В двенадцать. Без вашего руководства, без вашего PR, без согласований. Просто вы и я. Никаких обязательств.
Я моргнула.
«Турандот» – это очень дорогой ресторан в центре. Туда не приглашают на обед, чтобы поговорить ни о чём. Туда приглашают, чтобы произвести впечатление.
– Сергей Аркадьевич.
– Да?
– Почему без моего руководства?
– Полина Александровна, это деликатный вопрос. Поверьте, мне будет проще объяснить лично.
– Это часть стандартного формата ваших переговоров?
– Это часть нашего отношения к талантливым людям. Мы считаем, что талантливый специалист имеет право принимать решениясам . Без чужих советов. Если он, конечно, талантливый.
Я улыбнулась в трубку.
Это был стандартный приём – лесть с лёгким намёком на «решайте сами, вы достойны».
– Сергей Аркадьевич, я подумаю.
– Полина Александровна. Среда. Двенадцать. «Турандот». Я буду ждать вас, придёте – обсудим. Не придёте – ничего не случится. Звоните в любой момент.
– Спасибо.
Я положила трубку.
Я очень долго смотрела в стол.
Соня смотрела на меня через комнату молча, со своей обычной серьёзностью.
– Что? – спросила я, не оборачиваясь.
– Полина, я бы не пошла.
– Почему?
– Если бы они хотели обсудить серьёзное предложение – они бы пришли к Беляеву, Северову или Корсакову. Через моего руководителя – то есть через Диму. Они идут к вам напрямую и просят без всех. Это не предложение работы. Это – что-то другое.
– Что?
– Не знаю. Но что-то, на чём они хотят получить от вас то, что вы не отдали бы при свидетелях.
Я смотрела на Соню.
Соня иногда говорила вещи, после которых я понимала, что её зарплата за полгода составляет примерно одну треть от того, что она должна бы получать.
Я кивнула.
И в этот момент дверь моего кабинета открылась без стука.
* * *
Артём вошёл и закрыл дверь за собой.
Не громко. Не хлопая. Очень тихо, но с тем особым звуком, с которым закрывают дверь люди, которые хотят, чтобы никто не услышал того, что сейчас произойдёт.
Он встал у двери. Не подходя к моему столу. Сложил руки за спиной. Посмотрел на меня.
Серые глаза. Холодные.Очень холодные. Не так, как обычно. На этот раз – с чем-то ещё. С чем-то, что я раньше у него не видела.
Это была она – ярость.
Не вспышка. Не крик. Не желание кого-то ударить. Это была ровная, рассчитанная, контролируемая ярость, у которой ровно столько температуры, сколько нужно, чтобы не выйти из берегов, и ни на полградуса больше.
– Полина.
– Артём.
– Сергей Зимин.
Я моргнула.
Я не сказала«как вы узнали» . Я не сказала«какое ваше дело» . Я просто посмотрела ему в глаза и ответила:
– Да.
– Вы говорили с ним.
– Да.
– Встреча в «Турандоте» в среду.
– Возможно.
– Не возможно. – он сделал короткую паузу. – Точно нет.
Я подняла брови.
– Простите, что?
– Встречи не будет. Вы её отменяете. Сегодня. Письмом.
Я очень медленно встала со стула.
Я очень спокойно обошла свой стол.
Я очень тихо остановилась в полутора метрах от Артёма.
Соня в углу не двигалась. Соня всегда умела не двигаться в неподходящие моменты. У неё была эта способность – становиться невидимой через простое решение не привлекать внимания.
– Артём.
– Да.
– Я не знаю, как вы узнали про моё письмо и про мой звонок. Скорее всего,не через мою личную переписку, потому что если бы я узнала, что моя личная переписка читается, у нас с вами был бы очень другой разговор. Скорее всего, через корпоративную почту. Возможно, через IT-безопасность.
– Через IT-безопасность.
– Хорошо.Это – ваше право. Это корпоративная почта. Я подписала договор. Я согласна.
– Хорошо.
– А вот что выне имеете права делать, Артём, – это говорить мне, с кем мне обедать. В понедельник, среду, или любой другой день.
Артём посмотрел на меня.
Долго.
Очень долго.
А потом он сказал ровно, без выражения, без жалости:
– Полина. В этом конкретном вопросе – да, имею.
Я почувствовала, как у меня внутри что-тосорвалось .
– Простите,что ?
– Этого человека вы не встречаете. Это – рабочий вопрос. Это не ваше личное право.
– Это мой обед, Артём!
– Это не обед. Это переговоры. С человеком, который представляет интересы, которые вам неизвестны и которые я знаю.
– Тогда расскажите мне!
– Я не могу.
– Не можете? Или не хотите?
– Не могу.
Я смотрела на Артёма.
Я смотрела на Артёма, и в эту секунду в моей голове впервые за все эти недели что-то очень тихощёлкнуло .
Не до конца. Не до конкретной мысли. Не до конкретного подозрения. Но – щёлкнуло.
– Артём.
– Да.
– Вы что-то от меня скрываете?
Он не отвёл глаза.
Он не сразу ответил.
И когда он ответил – он ответил тем тоном, которым он обычно говорил о вещах, по которым я с ним соглашалась:
– Сейчас – да.
Это было хуже, чем если бы он сказал «нет».
«Нет» я могла бы прожить.
«Сейчас – да» – это означало «и буду скрывать, и не объясню, и ты с этим ничего не сделаешь».
* * *
Я отступила на шаг.
Я отступила на шаг, повернулась к окну, посмотрела на парковку, где внизу стояла моя матоваяS5, и сделала глубокий вдох.
Потом я повернулась обратно.
– Артём. Я хочу, чтобы вы вышли из моего кабинета.
– Полина.
– Я хочу, чтобы вы вышли. Потому что если вы не выйдете в течение следующих десяти секунд, я скажу вам сейчас вещи, о которых я потом будуочень жалеть. А я этого не хочу. У меня впереди ещё долгий рабочий день, и я не хочу его испортить криком. Поэтому – выйдите.
– Полина...
– Артём. Восемь секунд.
Он смотрел на меня.
Серые глаза.
В этих серых глазах – впервые за всё время, что я их видела – было что-то, что не было контролем. Что-то, что былоболью . Очень аккуратно спрятанной. Очень коротко промелькнувшей. Но – болью.
Он молча развернулся.
Он открыл дверь.
Он вышел.
Я подождала, пока дверь закроется. Я подошла к ней. Я очень тихо повернула ключ изнутри.
И только потом – только потом – яхлопнула ладонью по двери. Один раз. Со всей силы. От всей души.
Дверь, конечно, ничего не сказала.
Двери никогда ничего не говорят.
Это было единственным утешением.
* * *
Соня была всё ещё в углу.
Соня молча сидела за своим ноутбуком, делая вид, что она его очень внимательно изучает, в то время как монитор у неё, я была абсолютно уверена, был чёрный.
– Соня.
– Да, Полина?
– Ты всё слышала.
– Я постаралась не слышать.
– Спасибо.
– Полина.
– Да?
– Он что-то знает.
Я повернулась к Соне.
– В смысле?
– Я не специалист по людям. Я специалист по цифрам. Но если у меня в данных есть переменная, которую яне вижу , и при этом я вижу, что другие переменные ведут себя странно, я делаю один вывод. Где-то есть скрытое значение. И кто-то его знает.
– Соня, ты сейчас говоришь про Артёма?
– Я говорю про ситуацию. Артём знает что-то про этого Зимина. Что-то конкретное. И это что-то – он не может вам сказать. Это значит,либо ему запрещают сказать – что для совладельца холдинга очень странно —либо он сам не хочет говорить. И второй вариант – это вариант, в котором у вас, Полина, есть проблема.
Я смотрела на Соню.
Я очень очень очень хотела, чтобы Соня была не права. Я очень хотела, чтобы Соня была обычной двадцатитрёхлетней девочкой со студенческой логикой, котораяне видит в реальности скрытых переменных.
Соня была не обычной.
И Соня была не неправа.
* * *
Вечером я сидела дома, на своём диване, в халате, с банкой маминых огурцов на коленях.
Я ела огурцы прямо из банки.
Я ела их вилкой, потому что я приличная девочка с золотой медалью.
Я ела их без хлеба, потому что мне было плохо, а когда мне плохо, я не ем хлеб – я ем что-то солёное. Это, видимо, моя личная физиологическая особенность.
Я писала Еве.
Я: Ева.
Я: Я не знаю, что у меня происходит.
Я: Но что-то происходит.
Ева: Полина.
Ева: Расскажи. С нуля. По порядку.
Я: Сегодня пришло письмо.
Я: От человека, который представляет инвест-фонд.
Я: Они хотят встретиться со мной лично.
Я: Без моего руководства.
Я: Через два часа Артём ворвался в кабинет.
Я: И сказал, что я на эту встречу не иду.
Я: Я спросила, что он от меня скрывает.
Я: Он сказал «сейчас – да».
Ева: …
Ева: Полина.
Ева: ПОЛИНА.
Ева: «Сейчас – да»?
Ева: Это что вообще за «сейчас – да»?
Я: Я не знаю.
Я: Но мне это не нравится.
Ева: Полина. Я тебе скажу одну вещь.
Ева: Я не хочу её говорить.
Ева: Но я её скажу.
Я: Говори.
Ева: Полина, мужчина, который вламывается в твой кабинет и говорит, что у тебя не должно быть обеда с человеком, которого он знает, а ты – не знаешь, и при этом отказывается объяснить – это либо опасный мужчина, либо тот, кто тебя бережёт. И, Полина, я хочу, чтобы ты осознала: в обоих случаях у тебя одна и та же проблема.
Я: Какая?
Ева: Он тебя выбрал.
Ева: И теперь он считает, что у него есть на тебя право.
Ева: А ты – ты пока ещё не решила, есть оно у него или нет.
Ева: Решай быстрее. Иначе он решит за тебя.
Я отложила телефон на одеяло.
Я смотрела в потолок.
Я думала оСергее Зимине , с тёплым голосом и предложением, которое мне не должно было быть сделано.
Я думала обАртёме , с серыми глазами, в которых сегодня впервые промелькнула боль.
Я думала осебе , которая сегодня впервые задала вопрос, на который я не хотела узнать ответ.
