Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Вечером звонила Егору – нет дома. Где это он шастает? Его ведь фотографии тоже касаются, а автомобили – это не собаки. И деньги другие. Вон, лимон вывалил, и хоть бы что. Придется потрошить его пачку, за лечение Джоя надо платить. Вот еще напасть! Здоровый веселый пес, и на тебе. Вторые сутки не ест, не пьет. Тоскует, что ли? По хозяину? Да ну, бред какой-то. Ни один кобель не тосковал, а этот вдруг, ростом с теленка, оказался таким хрупким. Ерунда!

Утром снова звонила Егору. Не ночевал дома. Голос у матери слегка встревожен. Не знает ли Оля, где Егор? Нет, Оля не знает и сама его ищет. Вот тебе и Егор! Фокусник. Куда это он пропал?

Накормила бабушку завтраком, благо продуктов навалом. Помня о прежних лихих временах, Оля набила холодильник и закрома, прекрасно понимая, что собаки – не выход из положения, что это временно, это пока везет. А что потом? Все мысли и едкие мыслишки о будущем Оля гнала прочь. Там видно будет.

В лечебнице, в строгом чистом кабинете ее встретил вчерашний старикан. Белоснежный халат и все тот же неприязненный взгляд. Как на лягушку смотрит. Никто на нее так не смотрел. Завистливо, восторженно, подобострастно, виновато, похотливо и откровенно раздевая, как фотограф Игорек, но брезгливо… Это что-то новое. Слишком стар он, наверно, поэтому. Однако Оля зябко повела плечами под препарирующим взглядом старичка.

– Садитесь, – бросил он, а сам ушел к окну. Посмотрел сквозь стекло на чистое утреннее небо, на зелень деревьев и развернулся.

Ольга села.

– Что с Джоем? – спросила она, чувствуя необъяснимую тревогу.

Старикан молчал, поблескивая стеклами очков. Тревога становилась все более тягостной. От его противного взгляда, верно.

– Что же вы молчите? – воскликнула, не выдержав молчания, Ольга.

Старикан двинулся мелкими шажками, сел за стол против нее, снял очки, потер переносицу и, не надевая очков, высоким неприятным голосом проскрипел:

– Он умер.

– Кто?

– Ваш сенбернар умер.

– Как?! – Оля оцепенела.

– Тихо, мирно, не подавая голоса и не открывая глаз. Грустно иногда вздыхая. Отказываясь от пищи. Не вставая и не меняя позы. Так и затих.

«Они у тебя умирать будут», – так сказал Егор.

– Но почему? Отчего он умер? Такой сильный, большой. Вы ведь брали анализы, да? А почему не лечили? Витамины ему надо было колоть. Я же вам заплатила!

– Я сделал все, что мог, – сухо сказал старичок и надел очки. Его увеличенные глаза вновь брезгливо смотрели на девочку. – Только я не могу лечить от любви, вернее, от тоски. От тоски по любимому существу. Нет таких лекарств, девочка. И витаминов таких нет. Медицина тут, к сожалению, бессильна.

– Врете вы все! – От растерянности Ольгу бросило в злость. – Собака умерла от любви. Что за глупости?. Кто вам поверит? И в диагнозе вы так не напишете: умер от любви. Смешнее ничего не придумали?

– Ошибаетесь. – Старикан был совершенно спокоен. – Именно так и напишу: умер от любви. От тоски. Оттого, что даже собачьему сердцу не прикажешь, кого любить. Оттого, что не обмануть его ни мясом, ни конфетами, ни фальшивой лаской. – Тут вдруг врач растерял свое спокойствие, вскочил, дрожащими руками сорвал очки, и так, стоя, держа очки в сухих ручках, выговорил с глубоким внутренним недоумением. – Впрочем, зачем я вам говорю все это? Бессмысленно. Напрасно. Вы теперь все чувства оцениваете в деньгах, и даже не в русских. Так удобнее. Так проще. Идите, девочка, идите. Справку возьмете у фельдшера на первом этаже. Или вы хотите взглянуть на Джоя?

Оля испуганно покачала головой.

– Правильно. Не хотите. Зачем. И забирать вы его тоже не станете. Нет? Нет. Вот и идите. Мне тяжело смотреть на вас.

– Почему? – еле слышно спросила Оля. Злость прошла, испарилась, осталось подавленное чувство вины, и тревога тлела, не погасла до конца.

– Почему? – Странный старикан водрузил очки и обрел свое презрительное спокойствие. – Потому что на месте вашего сенбернара вполне мог оказаться молодой человек. И, судя по вашему виду, еще окажется. И не один.

Ольга вспыхнула, выскочила за дверь, скатилась по лестнице и полной грудью вздохнула на улице. Чертов старикан! Кто окажется на месте сенбернара, тому туда и дорога, в конце концов. Хлюпики ей не нужны, пущай они сидят или лежат в том месте, которое им судьба уготовила. Так им и надо! Вот только денег потерянных жаль! За Джоя отвалили бы не скупясь, в этом она не сомневалась. Ну да ладно! Надо думать, что дальше делать. Фотографии. У этого слизняка фотографии. На них она и Егор. И собаки. И автомобили. Где же Егор? Автомобилист, елки-палки! Бросилась к автомату – гудки. Никто не берет трубку. Он не хлюпик, Егор, он далеко не хлюпик. Но он пропал. Уехал куда-нибудь? Не сказав ей? А почему он должен ей говорить? Она приняла его не очень приветливо в последний раз. Фотографии. Так. Сегодня он ждет ее в студии. И если она не придет… Ага. Вот, что ей нужно. Ей нужны негативы. Обязательно. Во что бы то ни стало. Ха-ха! И поэтому она придет. Прямо детектив получается. Что ж, вперед. Оля-ля! Значит, старый ты хмырь, смотреть на меня тяжело? А на мои снимки? А если чуть-чуть обнажиться? А если не чуть-чуть? Ольгу бросило в жар, она летела по улицам города, не обращая внимания на взгляды мужчин, бросаемые ей вслед. За такие снимки – кто знает? – может быть, ты первый, старый зануда, вывалишь бабки, а потом, высунув язык, будешь упиваться моим видом, спрятавшись в своем кабинете и опустив шторы. Тяжело ему, видишь ли…

Она уже спускалась мелкими бетонными ступеньками в полуподвал. Именно этот адрес – вон крупные цифры торчат на углу дома, именно здесь теперь обитает молодецкий разврат, и он, яркий представитель оного – юркий и хваткий паренек с цепкими глазками, которого зовут не иначе как Игорек. Ласково. Не Игорь, не Игореха, а вот так – Игорек. Почему? Почему его, парня с наглыми глазами, зовут ласково, почти нежно? И тогда почему то, чем он занимается, называется развратом? Ольга даже остановилась на последней ступеньке не столько для того, чтобы перевести дух, сколько вот от этой, для нее неожиданной, мысли. Почему называется развратом, если это красиво?

Нет, не стоит сейчас мусолить эту непрошенную мысль; не до того Ольге, не до того. Егор пропал, Джой сдох… Умер… Так сказал гадкий старикан: умер. Ольга все стояла на бетонных ступеньках, невидящими глазами уставившись в крепкую металлическую дверь. Умер… Слово это, бессознательно пристегнутое к собаке, к бессловесной безмозглой твари, опять удивило Ольгу своим естественным появлением. Умер. Джой умер. Словно человек. Тоскуя, отказываясь от пищи, не вставая и не открывая глаз, совершенно равнодушный к реальной жизни. Правда от любви, что ли? Офонареть можно! К кому?! И Ольгина память угодливо подсунула любознательного мальчугана с блестящими серьезными глазами. А, идите вы все! Она очнулась и, мелко перебирая ногами, пробежала остаток лестницы. Схватилась за массивную, приятно гладкую, прохладную на ощупь ручку и потянула на себя тяжелую дверь.

Крошечный чистенький холл. Аккуратный и какой-то игрушечный. Все маленькое, как в домике для Барби. Интерьер для куколок: угловой диванчик, мягкие пуфики, низенький стеклянный столик, и на нем журналы – яркие, притягивающие взгляд. Легкомысленные голубые обои: по воздушному фону летящие сиреневые цветочки. И неожиданно тяжелые бордовые складки спадающих двумя водопадами портьер, за которыми, вероятно, и раздевались куколки, освобождая юную упругую наготу от ненужных здесь шмоток.

Значит, негативы, говоришь? А что, если попробовать… сфотографироваться, а? В конце концов, все звезды Запада прошли через это, прежде чем добраться до загородных вилл, сверкающих «кадиллаков» и вечерних парижских платьев. Что в этом уж такого позорного?

Ольга медленно подняла половину тяжелого занавеса. Проем без дверей и еще один заслон из тяжелой плотной материи, на этот раз сплошной. Но уже слышны были голоса: раздраженный высокий фотографа Игорька и низкий хрипловатый женский. Оля бочком протиснулась между портьерой и стеной и зажмурилась от яркого света. Всевозможные лампы, софиты, прожекторы, пистолеты, казалось, были натыканы повсюду и беспорядочно, но, безусловно, порядок в кажущемся хаосе световых лучей был, ибо собирались в пучок и перекрещивались они на маленькой круглой сценке, покрытой какой-то мохнатой шкурой, скорее всего, бутафорской. Запутавшись босыми ногами в густой шерсти, на сценке, в лучах электричества, принимала соблазнительные позы девица в черном бюстике и в черных же трусиках с крылышками. Спиной к Ольге стоял Игорек, небрежно опираясь на треногу с фотоаппаратом. Теперь Ольга не только всё видела, но и слышала отчетливо, оставаясь невидимой.

– Мисс города! Не смеши, – фальцетом язвил Игорек. – Кучка старых пердунов навесила тебе молью поеденную ленту на грудь да ржавую жестянку на шею, а ты уж вообразила черт те что. На безрыбье и рак рыба. Знаешь такую пословицу?

– Когда-то тебе нравилась, – прохрипела девица и вся как-то обвисла: плечами, грудями, руками и головой.

– Когда-то, может быть, и нравилась. Но теперь… – Игорек оторвался от стойки. – Пойми, нам надо набрать пристойный уровень. На снимках должны быть не просто шлюхи, и даже не просто красивые аппетитные девочки, а… – Фотограф щелкнул пальцами, пружинисто прошелся туда-сюда и увидел Олю. – Пришла? – обрадовался и мгновенно оживился он. – Иди сюда, иди, не бойся! – Он схватил Олю за руку и вытащил на свет. – Смотри! – крикнул он девице. – Смотри на нее внимательно! Видишь?

– Что я должна видеть? – Модель сошла со шкуры и накинула кофту на голые плечи. – Смазливая куколка, каких много.

– Дура! – завопил вдруг Игорек, до боли сжав Олину руку.

Оля вырвалась и забилась опять в тень, как зверек, но фотограф уже взбеленился – то ли оттого, что его не понимала глупая голенастая мисс города, то ли от близости Ольги. Он заорал, размахивая руками:

– Ты собак видела? Сучек, когда они кобелей приманивают? Видела? Они что, позы принимают? Жеманничают? Кокетничают? Нет!!! Они просто существуют, естественно и достойно. Все! Поняла? И кобелей от них не отогнать выстрелами из дробовика. – Он затравленно оглянулся на Олю, затравленно и безумно сверкали эти глаза. Кто его знает, наверно, он действительно не без таланта.

Но Оля все глубже и глубже отступала к тяжелому занавесу, здесь ей было тяжело дышать, и неизвестно, что случилось с Егором. Потом, потом она разберется с провокационными негативами, на свежий воздух хочется, на свежий воздух.

Фотограф ее, пожалуй, не видел. Он опять отвернулся от Ольги, поблуждал глазами по сценке и неожиданно тихо добавил:

– Сучка мне нужна. Сучка обыкновенная. – Он сел на пол. – И особенность эта либо в женщине есть, либо ее нет. Как родинка. В тебе этого нет. – Он издал губами презрительный «пр-пр-пр» и развел руки. – А вот в ней – есть.

Ольга выскочила вон.

Легкие ноги вынесли по ступенькам наверх, понесли по тротуарам и через многочисленные бордюры легкие Олины ноги.

Легкая ее фигурка, устремленная вперед легкой упрямой головкой, летела улицами и переулками; общественный, надсадно дышащий транспорт ей был ни к чему, она проворнее и моложе. Она не сучка. Она… Но последняя фраза наглого фотографа жгла и подгоняла, как кнут юную кобылу, пульсировала в висках и висела странной тоскливой интонацией в темени: «Мне сучка нужна. Сучка обыкновенная». И, чтобы унять нестерпимый зуд в мозжечке, укротить дикий сумбур в голове, никогда ранее ею не испытанный, надо было что-то делать. Элементарно, физически делать.

Двигать руками и ногами. И найти, например, Егора. Не мог же он пропасть окончательно, не мог же он, как большой добрый и лохматый Джой… Стоп. Приехали. Почему как Джой? Причем здесь эта неблагодарная псина?

Пришла в себя Оля от боли в кулачках, которыми она колотила в мягкую обивку добротной двери квартиры Егора, благополучно забыв о существовании в цивилизованном мире дверных звонков. Впрочем, мать Егора, похоже, про звонок забыла тоже. Она не была удивлена нахальным и невежественным вторжением девочки и лишь смотрела на нее расширенными испуганными глазами с некоторой надеждой. Позади нее поскуливал Алдан, белесая красноглазая образина.

– В милицию заявляли? – не здороваясь, выпалила Ольга.

– Да. Конечно. Сегодня. – Мама Егора держала руки сцепленными в замок под подбородком.

– А вы – Оля?

– Да. Я Оля, – обреченно согласилась девочка.

– Понимаете, он у нас самостоятельный очень. Мог сам уехать в Москву, например. Мы и не беспокоились первое время. Но сегодня уже третьи сутки, и мы звонили в Москву, его там нет. А вы ничего не знаете, Оля?

– Нет, – резко отрезала Ольга подобострастную попытку мамы Егора перейти к более интимному общению.

Безобразный бультерьер коротко гавкнул, напоминая о себе, и Оля моментально поняла, что надо делать, вспомнив все рассказы Егора о собаках, свидетельствовавшие о его серьезном уважении к этим нахлебникам. Она оглядела прихожую, задержавшись взглядом на вешалке.

– Какую-нибудь вещь Егора дайте!

– Вещь? Какую? Зачем?

– Это – его? – Оля сдернула вязаную шапочку.

– Его. А зачем?

Но Ольга уже совала шапочку в нос Алдану.

– Нюхай! – требовала она от пса. – Нюхай!

Бультерьер обиженно отвернул крысиную морду и укоризненно посмотрел умными глазами – разве он мог забыть запах друга? Глупая девчонка, вертихвостка…

– Неужели вы думаете, Оля, что Алдан…

Ах какой взгляд у кобеля, совсем как у старого ветеринара. Ишь какие вы стали все обиженные да осуждающие. Моралисты! И Ольга завопила:

– Ищи, Алдан! Ну! Хозяина своего ищи! Не лупай глазами бессмысленно.

– Надо говорить «след». «След» надо говорить, – причитала мама Егора.

А пес уже тыкался широкой грудью во входную дверь, натянув поводок, конец которого оказался у Оли в руках.

– Открывайте! – приказала она.

Не в силах сопротивляться энергии девочки и собаки, мама Егора открыла.

Если бы Олю через неделю после пробега с Алданом на звенящем поводке попросили рассказать маршрут, которым они неслись через весь город, или, тем паче, обозначить на карте, она не ответила бы ничего вразумительного. Широкие улицы сменялись переулками, неширокие переулки узкими проулками, многоэтажные свечки – двух-трехэтажными особнячками, а особнячки – деревянными домишками с огородами, огороженными кривозубыми изгородями. Словом, город на глазах ветшал, старел и линял, превращаясь в российское захолустье. В один из огородов, заброшенных, запущенных, заросших вкривь и вкось чем попало, влетели они с Алланом, часто пыхтя и отдуваясь. И пес не стал задерживаться в девственном кустарнике из сорняка, а потянул девочку к перекошенной двери в дом. Сел перед нею и нетерпеливо взглянул на Ольгу – открывай, мол. Она потянула на себя кривой прямоугольник гниющей деревянной плиты, и, едва, нещадно визжа, дверь образовала достаточную щель, кобель, возбужденно урча, юркнул внутрь. Оля протиснулась следом, ударившись коленкой. Алдан длинными скачками взлетел вверх по узкой деревянной лестнице, словно его крепко сбитое тело полегчало неимоверно. Лестница упиралась в лаз на чердак. И мощный пес, ни на секунду не задерживаясь в своем стремительном восхождении, а наоборот, набирая поступательно и неумолимо скорость, врубился всем своим, отнюдь не полегчавшим, оказывается, весом в круглый закупоренный лаз. Деревянный щит вылетел, как пробка из бутылки, и пес исчез.

Пришлось лезть в лаз, собирая пыль и паутину, а затем осторожно, ощупью, пробираться через балки полутемного векового чердака к дальнему одинокому окошку, сквозь которое и проникал только острый солнечный луч, на оглушительный лай Алдана.

Егор лежал на куче древнего тряпья, крепко подтянув коленки к животу, уткнув в них лицо и обхватив руками. Неужели он третьи сутки лежит, дыша пылью? А ночью? Бультерьер ткнулся носом в макушку мальчика, но так как Егор не реагировал, пес снова оглушительно гавкнул. Эхо запрыгало по гнилым сводам, сбивая пыль. Окликнув хозяина, Алдан нагнул морду и лизнул руки Егора. Егор поднял голову и открыл глаза. Спросил, ничему не удивляясь:

– Ты зачем пришла? У меня нет больше денег.

Пес лег и заскулил.

– Если хочешь, забери Алдана. Родители за него заплатят любую сумму.

– Ты пришел сюда умирать? – Ольга медленно подходила ближе и ближе. Не существовало в мире ничего больше: ни чердака, ни затхлого густого воздуха, ни страшных гнилых балок – лишь острый, почти материально ощутимый солнечный луч, оканчивающийся неестественно светлым, слепящим пятном, и мальчик, лежащий утробным плотным комком, одной кроссовкой попавший в слепящее солнечное пятно. Не оторвать было глаз от этой яркой кроссовки. – Ты пришел сюда, чтобы умереть. Да? Умереть от любви?

– От любви? – Казалось, Егор был удивлен неожиданным выводом. – Разве от любви умирают?

– Да… Наверно… – Оля опустилась на корточки рядом с яркой кроссовкой, которая притягивала все ее существо.

– В сказках, – сказал Егор и уткнулся лицом в коленки, не обращая никакого внимания на нежный скулеж своего друга. – В глупых сказках для маленьких детей, – добавил он еле слышно, но Оля прекрасно все слышала.

– Я хочу остаться с тобой, – сказала она. – Здесь. – И, сидя уже на корточках, тоже уткнулась в коленки.

Алдан замолчал, положил острую морду на вытянутые лапы. И в плотном пахучем воздухе древнего чердака возник, повиснув, лишь тонкий звон солнечного луча.

Провинциальная история

Заключенные в тюрьмах и на каторгах, да и в наших зонах, прячут деньги в специальную нержавеющую капсулу, а капсулу хранят, пардон, в прямой кишке, отправляя ее туда через анальное отверстие. Факт? Факт. Майор разгрыз черный сухарик – раз. А водку и спирт как в зону проносят? Уму непостижимо. Все в той же прямой кишке. Человека переворачивают вверх ногами (а точнее, задницей), заправляют ему туда – не шарик, нет, шарик не выдержит – презерватив, и в этот эластичный резервуар заливают спиртное. Есть перед этой процедурой, говорят, пациенту строго воспрещается, дабы желудок был пуст. Затем завязывают горловинку так, чтобы нитка шелковая торчала наружу. И идет человек через охрану, неся в собственном желудке не менее двух бутылок водки. Стоит хлопнуть его по животу дружеской ладошкой или, тем паче, кулаком – мгновенная смерть при разрыве резинки. Два. Второй сухарь приказал долго жить, с громким хрустом распадаясь на здоровых зубах Дерябина. Машину покачало на провинциальных колдобинах неасфальтированного двора районной прокуратуры, как корабль при входе в порт на прибрежной волне, что, впрочем, совсем не помешало столичному майору вырулить туда, куда надо, и втиснуться между обшарпанным автобусом и защитного цвета УАЗом, не иначе армейцы жаловали в помощь милиции. Так. Мысль следовало додумать, докумекать. Вот золотоискатели, например. Или алмазо… А? Ведь они, чтобы прикарманить небольшого размера самородок или, скажем, минерал, просто-напросто глотают его, а потом в отхожем месте и, следовательно, в собственном дерьме… Да-а. Это три. Дерябин ловко – привык за двенадцать лет – забросил жженый хлебный кубик в рот. Щелкнул зубами. Ешь поджаристый хлеб, а еще лучше сухарь, говорили в детстве, волков бояться не будешь. Кто говорил? Нянечки, конечно, детдомовские сердобольные старушки-нянечки. Некому больше ему говорить было детские присказки. Вот он и не боится теперь ни волков, ни собак… А собаки-то здесь с какой стати? Ага. С них все и началось в этом слишком уж родном городишке. Надо было брать сенбернара Джоя. Конечно, брать. Вместе с девчонкой. А ты сидел, слюни распустил, раскапустился и хвостом бы вилял, если бы был хвост. Черт! Дерябин захлопнул за собой дверцу автомобиля и опять замер, схватившись правой рукой за безупречный узел галстука. Небо давило. Убогий серый куб здания прокуратуры, предназначенный внушать страх, раздражал. Пыль под ногами бесила. Рыжая девчонка, как неотъемлемая часть всего этого безобразия, вызывала чудовищную аритмию во всегда четком строе мыслей именно своим несоответствием окружению, такому безобразному, такому пошлому и такому… родному… Откуда она взялась? В этом захолустье? Майора покинуло всяческое умиление милой российской глубинкой, посетившее его по прибытии в город. Умиление покинуло. Вот и хорошо. Никчемушное чувство для сыщика со стажем, да еще и столичного. Но он сам был отсюда. Из этой крепкой густой провинции. Здесь его корни, он никогда не стеснялся их, своих корней, и не скрывал. Так в чем дело? Почему здесь не может родиться этакое рыжее чудо? Тем более что это не прецедент, было уже здесь такое чудо, рождалось уже и жило. Почему жило? Почему?! Живет!

Майор глубоко вздохнул и длинно выдохнул. Спокойно. Где твое хваленое крестьянское равновесие? Стыдись. Костюм на тебе? На тебе. Галстук на месте? Так точно. Рубашка свежая. Педантизм в мелочах всегда помогал оставаться достойно сдержанным внешне. Пошли. Не заблудишься. Двенадцать лет назад здесь начинал, молодым бравым курсантом.

Постучал в старую дверь и с новым уведомлением, выведенным фломастером жирными буквами на листке картона: «Капитан Ключевский О. Д.», постоял и подождал. Это тот самый неуживчивый капитан, бывший подполковник, про которого ему, конечно, поведали. Ну да Дерябину с капитаном детей не крестить, хотя если и искать в провинции помощника, то… Ладно. Постучал громче и настойчивее. Услышав сиплое: «Да!» – вошел.

Вот так и представлял себе майор сосланного Ключевского О. Д.: всклокоченный остаток волос на голове, лицо и рубашка одинаково мятые, из-под мышек ползут темные пятна, по комнате плавают густые сизые клубы папиросного дыма; сам сидит, локти на столе, щеки свесились на ладони и, если бы не потухшая папироса во рту, очень похож на чертова сенбернара Джоя. Чего-то не додумал майор насчет большого барбоса, не ухватил скользкого малька мыслишки за трепещущий хвостик. А тут вот второй барбос сидит не в самом хорошем расположении духа, невооруженным глазом видно.

– Майор Дерябин, – представился Дерябин. И удостоверением мелькнул перед злыми глазками тучного капитана. – Из Москвы.

– Вижу, вижу, – прохрипел Ключевский, смял папиросу в переполненной пепельнице и лишь потом встал. Захватил толстой ладонью китель, висевший на спинке стула, и стал, шумно дыша, втискивать в него свое большое неповоротливое тело. Из кармана кителя грохнулась фляга. Капитан не смутился. Поднял.

– Хорошо экипированы, капитан, – счел нужным заметить майор.

– Стараюсь, – согласился Ключевский, широко расставив ноги, опершись ладонями в стол и наклонив голову. – Чем могу?

Теперь на быка похож, но он ведь не тореадор, Дерябин, то есть нет у него, честно говоря, такого желания, и как они тут работают, ему наплевать, растереть и забыть, не за этим он прикатил сюда, но привычка к порядку и природная основательность давали о себе знать.

– Меня интересуют пропавшие собаки. Украденные, уведенные, просто утерянные. Были такие заявления?

– А люди вас не интересуют? Пропавшие люди? Убитые, ограбленные, похищенные?

– Нет. Только собаки. – Не хотелось садиться в этом грязном неуютном кабинете. И ругаться тоже не хотелось. Но спертый воздух и туша капитана, от которой несло табачищем, спиртным и потом, угнетали.

– А угнанные автомобили?

– Только собаки. Я не инспектор, капитан.

– Жаль. – Ключевский забросил в толстогубый рот новую папиросу.

– Вы бы хоть форточку открыли! – прорвался Дерябин.

– Валяйте, открывайте. Сами. Не возражаю, – между прикуриванием и раскуриванием бросал капитан. – Вы же не инспектор.

– Капитан Ключевский! – понесло майора. – Я ведь приехал к вам не в лапту играть! И если говорю, что мне нужны собаки, значит, мне нужны собаки. Извольте оказать содействие, как и положено по инструкции.

– Не кричи, майор. Не в столице. Здесь люди темные, неправильно поймут.

– Поймут, – вдруг твердо сказал Дерябин. Сорвавшись, он моментально взял себя в руки, и спокоен был теперь, как утюг. – Кому надо, поймут. Закон у нас один.

– Кончай, майор, про закон, уши вянут. И про инструкции я все знаю. Так что не суетись, окажу я тебе содействие. – Ключевский выдвигал ящики стола и рылся в беспорядочно наваленных кучах фотографий, бланков и всевозможных бумаг. – Одного не пойму. На кой бес они тебе сдались, эти вонючие псы? Не из-за них же ты тащился в наш засранный городок? А, майор? Или из-за них?

– Мы с вами, капитан, на брудершафт не пили, – нехотя проронил Дерябин и впился в фотографию, зажатую толстыми волосатыми пальцами Ключевского.

Фотография развернулась, вынырнув из хлама внутристольного бардака, и застыла. Она, видит Бог, это она. Рыжая грациозная девочка. А в руках у нее висит, насколько мог судить майор, бассет – длиннотелое, коротконогое, нелепое создание.

– Помешались вы на собаках, – бубнил между тем капитан, игнорируя справедливое замечание майора насчет брудершафта. – Я думал, только у нас эта зараза, от скуки провинциальной и от нехватки, скажем, духовного общения. Ан нет. И до Москвы докатилась.

Дерябин уже грыз сухарь. На второй фотографии девочка садилась в автомобиль, в «восьмерку» цвета мокрого асфальта.

– Что, майор, оскудела столица на спецпайки? Сухариками не брезгуете?

Замечание по поводу тыканья возымело, отметил автоматически майор, не совсем зажирел этот боров. Но его теперь только девочка интересовала, лишь тоненькая похитительница собак.

– Девочку нашли?

– Нашли.

– Допросили?

– Нет, конечно. Ей всего двенадцать лет.

– Какая разница? Она закон нарушает, она преступница.

– Ну-у, майор. Осторожнее со словесами.

– Вы обязаны были ее допросить, – упрямо и целеустремленно гнул свое Дерябин.

– И посадить.

– И посадить!

– Ребенка?

– Перестаньте паясничать. Давайте ее адрес.

– Нет. – Ключевский шумно сел. – Адреса ее я вам не дам.

Сколько, он сказал, ей лет? Двенадцать? Двенадцать. Двенадцать лет.

– Послушайте, капитан…

– Вам кто нужен? Эта девочка или собаки?

Дерябин резко шагнул к окну и рванул форточку. И вторую створку тоже рванул. Вздохнул опять глубоко и длинно выдохнул.

– Осторожно со стеклом, – проворчал Ключевский. – У нас теперь ни черта нет в прокуратуре. Разобьете, на сквозняке мне сидеть.

– Что же вы сделали с этим? – тихо спросил майор, кивая на фотографии.

– А ни хрена, – сказал Ключевский и, смахнув фотографии в стол, с шумом задвинул ящик. – Нашлись эти дармоеды. Псы то есть.

– Не любите собак?

– А за что их любить? Весь город изгадили, ступить негде. А в жару знаете, какой запах преобладает? Вот именно. Собачьего дерьма.

– Штрафуйте хозяев.

– Хотите сказать, хозяева виновны, не собаки?

– Разумеется.

Ключевский встал, подошел к майору вплотную, большой, весь мятый и странно беспомощно добрый. Посопел и просипел:

– Так вот, девочка, майор, тоже не виновата в том, что ей с бабушкой жрать нечего. А те, кто в этом виноват, небось не сухарями питаются и не здесь обитают, не у нас, а у вас, в столицах.

– Она что… – Дерябин проглотил следующие слова, поперхнулся, смутился и, вывернувшись из-под туши следователя прокуратуры, отошел от окна. – Она без родителей, что ли? Одна живет? – справился, наконец, он с вопросом.

– С бабушкой. Я же сказал. А мать умерла год назад.

– Умерла?! – Дерябин резко развернулся и посмотрел капитану в лицо. – Умерла, вы говорите? Отчего? Она же молодая была…

– Ну, не знаю отчего. Заболела. А вы откуда знаете, что молодая? Впрочем, да. Естественно, молодая. Вы куда, майор?

Дерябин действительно выходил из кабинета и вряд ли слышал последний вопрос тучного капитана. Туман, окутавший его мысли, был плотным, густым и непроницаемым; выходить-то он выходил, но не вышел. Застыл на пороге открытой двери, одна нога в кабинете, вторая уже в коридоре, а между ступнями порог. Как на дыбе, замер майор и сквозь туман отчетливо видел лишь порог, застывший между его ногами и нацеленный в пах. Теперь надо было скомандовать лошадям, тянущим его конечности в разные стороны, крикнуть этим настырным животинам, гикнуть, оходить кнутом, и рванут они очумело, и разорвут майора Дерябина на две половинки, и разрыв рассечет его тело молнией там, где надо. По паху.

– Не вздумайте, майор, в мои дела вмешиваться, – бурчал непримиримо Ключевский, по-своему поняв замешательство столичного сыщика. – Решайте свои проблемы, а с собаками я сам разберусь.

– А что за пацан там, на фотографии, рядом с девочкой? – спросил Дерябин, с трудом выбираясь из тумана и лицезрел порог.

– Еще один преступник, следуя вашей терминологии, – не без язвинки сообщил капитан. – Двенадцатилетний автомобилист. Машины угоняет артистически.

– С ним вы тоже не беседовали? – окончательно включился в поток времени майор и посмотрел в маленькие, совсем не злые, оказывается, глазки. Скорее, тоска в них плескалась, беспомощная тоска.

– Нет, – согласился Ключевский. – Не беседовал.

– Ему тоже кушать нечего? – поинтересовался майор.

– Нет, – опять то же слово произнес капитан, но с противоположной интонацией. И грустно вдруг добавил: – Здесь другая история.

Дерябин остро взглянул на капитана, отметив неожиданную грустную нотку, осторожно переступил порог, обеими ногами прочно закрепившись в коридоре. Дверь оставалась открытой.

– Вокзальная, двенадцать, – процедил сквозь зубы. – Квартира тридцать шесть.

– Что? – встряхнулся капитан.

– Адрес девочки. Правильно?

Капитан протянул толстую, но не короткую руку, зажал в кулак узел галстука Дерябина, потянул вниз и прохрипел:

– Не трогай детей, майор. Не трогай. Предупреждаю тебя или прошу. Как больше нравится. Ищи своих псов или за чем ты там приперся… – Тоска в его глазах стала более явной, заметной, какой-то собачьей.

Тем не менее Дерябин освободил узел своего галстука решительно, достаточно легко разжав внушительный кулак капитана. И рассердился. Ненароком – ну конечно же, не нарочно, случайно, откуда знать про это жиреющему неудачливому следователю – Ключевский угодил в самое чувствительное место педантичного майора – узел собственного галстука.

– Не надо мне тыкать, – четко выговаривая слова, сказал Дерябин. – Я уже просил вас об этом. И что мне делать, я знаю сам. Вы про свои обязанности не забывайте. Недавно из столицы выперли, а выглядите вы хуже, чем городской дед знаменитый, торгующий сухариками у центрального пивняка. Не стыдно?

Порог между ними остался. Нехорошо.

– И про это знаешь. – Ключевский опустил руки вдоль тела и побрел от порога к своему столу. – Все вынюхал, ищейка.

К черту! Будет он время терять на этого неудачника. Нашел кого стыдить.

А неудачник плюхнулся на стул и весь опал, и пополз вниз, и черты лица, и плечи, и выпуклый живот, и выглядел он теперь, как самый настоящий неудачник. Не стоило труда добить, размазать, как холодец по тарелке, который в тепле оказался, а его вовремя не съели, и он поплыл, теряя форму и вкусовые качества.