Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Будь здоров! – сказал майор, внезапно изменяя своему правилу никому не тыкать, кроме особо доверенных лиц. Но, не удержавшись, добавил: – И спасибо за гостеприимство. – И тоже скорее прочь от порога, захлопнув дверь, от этого символа разногласий и ссор, междоусобиц и пошлого мордобития.

А фотографию захватить успел. Не зря в сыске работал и со всевозможными ухарями общался. Впрочем, зачем ему фотография, если это лицо снится до сих пор: светлая головка, гладко причесанная, и вдруг яркая рыжинка пол солнечным лучом вспыхивает, как ответный сигнал на вызов солнца. Она всегда с солнцем как бы переговаривалась и рыжиной вспыхивающей, и улыбкой. Вот так. Приехал в родные пенаты. Одно дело видеть во сне, лелеять и холить собственные обиды и боли, сжиться с ними, привыкнуть к ним, как к удобным домашним тапочкам с массажной иглой, иногда достаточно чувствительно втыкавшейся в пятку; балансировать, как истинный представитель рода человеческого и, следовательно, мазохист, между болью физической и трепетом душевного восторга; и все это испытывать, находясь в абстрактной дали от предмета своей страсти; а другое – оказаться здесь, рядом, в невозможной географической и телесной близости. Ни к чему ему это все, совсем ни к чему.

Но вот он, дом, и вот он, подъезд, вот она, Вокзальная улица. Сам его верный «жигуленок» сюда подрулил и под окнами притулился. Дерябин и не заметил услужливого выверта автомобиля, но, будучи милиционером и детдомовским воспитанником, в химеры всякие фантастические, в чудеса и в чудесные превращения, в пространственные и временные перемещения нереальные и в оживающие предметы он, конечно, не верил. А посему оставалось покорно принять случившееся, потому как его руки лежат на баранке и управляют автомобилем.

Долго звонил в дверь, разом отупев, будто мешком по голове из-за угла. А в мешке том целый рой воспоминаний, которые он тщательно все эти годы туда прятал. Но теперь вытащила этот мешок сердобольная судьба и – трах его по голове, и посыпалась неудержимо из мешка крупа прошлого, такого сладостного, такого жгучего, такого больного. Замок соседней двери щелкнул, женщина выглянула, из тех, что дома сиднем сидят и через замочную скважину мир познают. Сверкнули любознательные острые глазки под низко надвинутым темным платком, голосок елейный потянулся клейким щупальцем:

– Нет их дома, гражданин.

– Нет? – очнулся майор, отдергивая палец от кнопки.

– Нет. Оля бабушку в больницу повезла, приступ случился.

– А Ирина Борисовна? – автоматически спросил Дерябин, пересохшими наждачными губами и языком одолевая неподвластное времени имя.

– Ира? – Соседка пожевала бледными узкими губами, и головка ее в платке качнулась укоризненно туда-сюда. – А вы кто им будете?

– Из милиции я. – Дерябин привычно удостоверение достал, раскрыл, поднял на уровень сухого личика.

– Умерла Ирочка. Год уж как умерла. – Высокий голосок потеплел, спустился вниз по октаве и зашуршал печально, безнадежно. – А документы свои убрать можешь, Виктор Петрович. Я тебя сразу узнала. Поздно ты появился, ох как поздно. Вдвоем они теперь живут, Оля да бабушка. Вдвоем.

А может быть, наоборот? Вовремя? В самый раз? Как бы ни выглядела такая мысль кощунственно и цинично. Повернулся Дерябин и зашлепал быстро-быстро вниз по лестнице совсем кощунственно и совсем цинично, не слушая добросовестную соседкину проповедь, которая является, вполне возможно, единственной целью существования этой милой любознательной женщины. Но что поделаешь, если у него, у Дерябина Виктора Петровича, несколько иные планы и намерения. А, имея определенные планы и намерения, майор привык действовать, а не выслушивать, пусть даже и добропорядочные и полезные проповеди. Ибо такая у него была профессия. Хотя, наоборот вернее. Именно из-за склонности к мгновенным действиям имел он то, что имел: майорское звание, беспокойную должность в столице, город этот в качестве собственной колыбели на своем пути и, страшно подумать и осознать, смерть Ирины. Смерть.

Он долго сидел в машине, до боли в пальцах сжимая рулевое колесо и перемалывая неостановимо, как мельница, черные сухари. Врожденный порок сердца. У нее был врожденный порок сердца, и боль ее постоянно преследовала, какая-то сердечная мышца была слаба, а в самом сердце была дырка. Когда они расставались, вернее, когда он бежал из этого города сломя голову, без оглядки, он ей сказал: «Не в сердце у тебя дырка. У тебя вместо сердца дырка». Она посмеялась. У нее была удивительная способность сводить на смех серьезные вещи, то есть на нет. Серьезные для него вещи, теперь он это осознал пугающе отчетливо, рельефно. Для него серьезные, а для нее смешные. Разницы-то чуть-чуть. «У меня в сердце дырка», – так говорила она. «У тебя вместо сердца дырка», – так говорил он. Разницы чуть. Пустяк. Ровно на одну смерть. А он жив-здоров и всякую дешевую шваль ловит.

От подъезда отделилась маленькая ладная фигурка в спортивном костюме, перебежала улицу, миновала достаточно близко скромно притулившийся непритязательный «жигуленок» майора, весь облепленный провинциальной грязью и специально не мытый, ловко прыгнула в услужливо приоткрытую дверцу малиновой «девятки». В машине двое. А пацан тот самый, удивительный специалист по автомобилям. Что у него общего с похитительницей собак? Друзья? Дерябин хмыкнул и физически принял в себя всю пошлую непробиваемость, непобедимость, неотвратимость фразы: «История повторяется». «Девятка», проглотив пацана, дернулась и помчалась, как застоявшийся конь. Не ждут даже сумерек, специалисты, а впрочем, так, возможно, и умнее и надежнее в смысле удачи. Что ж. На каждый хитрый ход… Дерябин проглотил сухарную массу, вдруг ставшую горькой, и покатил за малиновой пижонской «девяткой».

В небольшом переулке пацан выскочил из автомобиля и побежал легкой рысцой, благо в спортивном костюме, в легких парусиновых тапочках, он безошибочно походил на любителей трусцы по утрам и вечерам. Правда, в его возрасте еще не семенят для здоровья, но кому какое дело? «Девятка», высадив угонщика, резко ушла в правую улочку и наддала. Пацан бежал прямо. Дерябин, не останавливаясь, дабы не вызвать подозрений, свернул под арку и остановился во дворе. Выскочив из машины, одним скачком миновал арочный пролет и выглянул. Пустынный переулок, двух-трехэтажные дома-бараки, и в самом конце, где переулок петлял, выскакивая на окружную, виднелся зад «жигуленка», притуленного к деревьям, окантовывающим тротуар. К нему и трусил ранний специалист.

Майор опять же скачком вернулся к машине, запрыгнул за руль, задом вырулил из двора и, когда переключил передачу и отпустил педаль сцепления, увидел: «жигуленок», вильнув, набирает скорость. Майор вдавил педаль газа до полика, заставив свою машину скакнуть вперед чуть не по воздуху. Интересно, куда делись те, на малиновой «девятке»? Ушли к месту встречи? Или где-то рядом? Следят? В любом случае следовало отсечь пацана и догнать во чтобы то ни стало. Именно в этих ворованных «Жигулях». А потом и основных возьмем, не уйдут. Машина Дерябина проскочила переулок мигом. Просвистев шинами, почти юзом соскользнула на окружную и тут уж, уверенно встав на четыре колеса, стала быстро набирать скорость. Свист юза правых колес был слышен далеко, на это и рассчитывал Дерябин, бросая верную «шестерку» на асфальт окружной. Сработало. «Жигуленок» еще не успел далеко уйти, и Дерябин увидел, удовлетворенно хмыкнув, как голова водителя крутанулась, разворачивая лицо к заднему стеклу, а глаза сверкнули пониманием и визга шин, и появления грязной «шестерки» в кильватере. Угнанный «жигуль», оказавшийся свежей «восьмеркой», резко увеличил скорость. Но двигатель на верной «шестерке» майора был, конечно же, не серийный, звук изменил тональность, басок сменился ровным форсированным тенором, и голубая «восьмерка» вырастала на глазах, прибавляла в объеме, добавляя неизбежной четкости в контуре стриженого затылка и мальчишеской, едва видневшейся над спинкой кресла, тонкой, но упрямой шеи. Слева потянулась заброшенная стройка: горы кирпичей, песка и мусора; наполовину возведенные стены длиннющего здания; обязательные уродливые котлы бетономешалок и колченогие козлы различной величины. «Восьмерка», не зажигая, естественно, сигнальных огней, внезапно, не сбрасывая скорости, ухнула влево, словно провалилась сквозь шоссе на стройплощадку, вздымая облако пыли. Майор отметил мастерское вождение и, сжав зубы, бросил шестерку следом. Чертов автомобилист, вундеркинд хренов. На зубах сразу заскрипело, в носу засвербило, видимость заволокло плотной пылевой завесой, машину подбросило с такой радостной злостью, что майор достал макушкой до потолка кузова и едва успел вжаться в тормозную педаль, вывернув руль до хруста в плечах: поперек дороги застыла голубая «восьмерка», салон был пуст. На ходу чихая и отплевываясь, Дерябин вывалился из машины и, прощаясь с туфлями и костюмом, рванул за юркой фигуркой через битые кирпичи и мусор. Фигурка, будучи уже у стены здания, нырнула в будущий подъезд, майор через секунду нырнул туда же. Пацан теперь бежал по внутреннему периметру.

– Стой! – заорал Дерябин, не отставая. – Да постой же!

Добежав до следующего разлома, пацан выскочил наружу, и, выскочив за ним, майор понял, что если сейчас не достанет сорванца, то все. Уйдет. И, проклиная строителей всей России, Дерябин выпрыгнул вперед, как если бы хотел нырнуть как можно дальше, и плюхнулся в песок и пыль всем телом, всем своим отутюженным костюмом, но дотянулся-таки правой рукой до щиколотки бравого парня. Так что упали они оба. И некоторое время лежали в мусоре и пыли, отдуваясь и пыхтя. Щиколотку автомобилиста майор держал крепко. Осели пылевые вихри, взметенные запаленным дыханием и шумным падением дружно лежащей парочки. И голос мальчика удивил Дерябина своим обиженным, оскорбленным тоном, будто обманули пацана самым недостойным образом, и обманул его он, майор Дерябин, и от обиды, и от боли, и от неудачи угона и побега сейчас захнычет герой, заканючит, как маленький совсем человечек, а не грозный, умелый профессионал-угонщик.

– У вас двигатель не «шестерочный»! – прерывисто и часто дыша, выпалил мальчик.

Черт! Совсем ребенок. Не дай Бог, действительно заплачет.

– Точно, – осторожно согласился. – Спецзаказ.

– Иначе вы бы меня ни за что не догнали! – уверенно добавил мальчик, дыша несколько ровнее.

– Нет. Иначе не догнал бы. – Майор внимательно всмотрелся в лицо угонщика. – Ты дружишь с ней, что ли?

– С кем?

Дерябин вытащил из внутреннего кармана безнадежно грязного пиджака фотографию, так нагло уведенную из стола следователя местной прокуратуры, сунул под нос пацану.

– С ней! С Олей! Дружишь, да?!

Пацан тяжело засопел и отвернулся.

– Нет. Просто одноклассники.

Скучно стало. Тоскливо. Муторно. Да, да, да. История повторяется, колесо крутится. Господи, как не хотел он ехать в этот городишко.

– Врешь, – равнодушно сказал майор. – А машины для чего угонял?

Сопит, шмыгает носом. Неужели и тебя ждет то же самое, мужское одинокое будущее?

– А деньги куда? А? Куда деньги деваешь? Отвечай, когда спрашивают!

Дернул на себя и отбросил щиколотку, сел и увидел свой и костюм, галстук, сбитый на сторону. Прорвался, как нарыв:

– Деньги ей, значит? Да? Ей?!

И пацан не выдержал. Затрясло его, слезы из глаз брызнули и опять на костюм майора.

– Ей! Да, ей! Оле! И деньги ей, и машины для нее, и человека убью, если надо!

И зарыдал, застучал зубами, сдерживая, пытаясь удержать из последних сил рвущиеся наружу судорожные всхлипы, трясясь всем небольшим ладным телом. – Потому что люблю я ее! Люблю! Ясно?

– Не ори, – вдруг тихо сказал майор, зло осматривая себя и поправляя галстук. – Заладил. Вставай давай. Пошли. И хватит хныкать.

– Арестуете?

– Пошли, черт тебя подери!

– Арестовывайте, сажайте, что хотите делайте, мне плевать, я все равно ее люблю! И буду любить! Всегда! Слышите!

И тут майор опять заорал. И это был не просто взрыв, за которым тишь да гладь, нет, это извержение вулкана было, долго лава копилась и кипела, и вот пришел срок, лава захлестнула кромки, вспенилась и бросилась вниз по склону, выжигая все живое и неживое.

– Что ты талдычишь, пацан?! Любовь! Он, видишь ли, любит! Ну и что? Ты один, что ли, такой верный? А? Один любить способен? А я? А я что? Камень замшелый? Не люблю, по-твоему?

– Вы? Вы любите? – Пацан оторопел, ошарашенно наблюдая извержение мокрыми глубокими глазами. – Вы-то с какой стати?

– А ты? Ты, ковбой, с какой стати?

– Я… Я не знаю, – теперь уже испуганно твердил мальчик. – Я просто…

– Просто? – И тут свершилось то, что и должно было свершиться в результате такого извержения. Майор сорвал галстук, скомкал в кулаке и отшвырнул далеко в сторону: в пыль, в грязь, в мусор. – Просто, говоришь. – Он горько хмыкнул. – А я просто отец. Папочка…

Автомобили и собаки

Столичный лизоблюд. Хуже. Жополиз. Собаки ему понадобились, лапшу мне вешает, Шерлок Холмс долбаный. Да хрен с ним, впрочем, перо ему в задницу и попутного ветра. Капитан перевернул фляжку над своим жаждущим чревом. Булькнуло раз, другой, и за пупком благодарно потеплело. Но с автомобилями и собаками надо все-таки как-то…

Размышления Ключевского прервал дребезжащий противный звонок разбитого и несколько раз клеенного телефонного монстра. А надо ли? Капитан тупо смотрел на телефон и, казалось, ждал, когда трубка начнет на нем прыгать, как крышка на вскипающем чайнике. Подумаешь! Собаки и автомобили. Вот и хорошо, пусть уводят собак и угоняют автомобили – и от тех, и от других проходу нет на улицах города честному законопослушному обывателю. А насчет штрафа на гадящих где попало псов он записку обязательно подаст этому петуху-секретарю при кабане-градоначальнике. Подаст, подаст. Официально. Регистрируя время подачи, число и год. Вот так. Ключевский даже развеселился, или местный вонючий коньяк возымел действие, ибо фляжку разок уже приходилось возобновлять, в смысле содержимого. Трубка телефонная, однако, не прыгала, но дребезги звонка из-под нее вылетали регулярно. Капитан шумно и скорбно вздохнул, прикурил и, лишь выпустив густой ядовитый клуб дыма, снял трубку.

– Да, – прогудел он вполне благодушно.

– Капитан Ключевский? – поинтересовался металлический голос столичного майора.

Несмотря на коньячные пары и некоторую расслабленность к вечеру, капитан голос узнал сразу.

– Ну я, – нехотя согласился он с неизбежным.

– Мне нужна ваша помощь.

– Совет? Запросто. – Сарказму капитана не мешал плотный дым папиросы, торчащей меж зубов.

– Нет. – Голос майора звучал ровно, абсолютно без интонационных колебаний. – Действенная. Вы не разучились действовать? Руками и ногами?

– Господин майор. Для действий руками и ногами я могу вам выделить целую бригаду молодых волчат. Это, конечно, не столичные джеймсы с бондами, но вполне приличные драчуны. Коньяк не пьют. И не курят.

– Нет. – Удивительно, но голос звучал так же ровно, бесстрастно. Не откажешь майору в выдержке. – Мне нужны вы один. И никто не должен знать о нашем мероприятии. Никто. Даже ваш водитель.

Этот непоколебимый тон и убедил капитана, все-таки он был еще и профессионал.

– Интересно.

– Да. Я вас буду ждать в своей машине напротив здания прокуратуры через полчаса, идет?

Неожиданное дружеское «идет?», окончательно покорило Ключевского.

– Идет, – бодро сказал капитан и аккуратно, как давно уже не делал, положил трубку.

Майор действительно ждал его в своей зеленой заляпанной «шестерке». Капитан втиснулся, отдуваясь, не успел захлопнуть дверцу, как автомобиль резко прыгнул вперед, потом вправо и сразу влево, проскочил проходной двор и, вырулив на более широкую улицу, ровно заурчал, пожирая асфальт. Неудобств больших, тем не менее, от крутых поворотов Ключевский не испытывал, не то что на жестком сиденье допотопного УАЗа, но заметил:

– Хорошо город изучили, майор. Быстро.

– Я здесь родился, – коротко бросил Дерябин, не отрывая глаз от дороги.

– Эх ты! – воскликнул капитан. – Так вот откуда страсть к белым рубашкам и темным костюмам. Абориген, значит? А я в Москве родился, в анархическом Вавилоне.

– Заметно, – согласился майор.

– Чего это тебе заметно? – вскинулся Ключевский. – Чего? Ты вот здесь родился, а живешь в Москве! Почему? А? Или я. Родился в Москве, а живу здесь, в этой дыре, где даже «Беломора» не купишь.

– Это и заметно, – улыбнулся Дерябин, повернув лицо к сердитому коллеге, и улыбка его, детская и простодушно распахнутая, как гостеприимная дверь без петель для замка, совершенно обезоружила капитана.

Зашипел Ключевский, как гаснущий уголь под водой, отвернулся к боковому окошку. А Дерябин, забыв про улыбку, все еще живущую на лице, добавил:

– А давай меняться, Олег Давыдович? Ты в Москву, а я сюда. На твое место. А? Восстановим справедливость черт оседлости.

Ишь ты. И отчество с именем запомнил. Гусь.

– Не получится, – буркнул Ключевский, стараясь не смотреть на такую симпатичную улыбку. – Да и ни к чему это. Одно дерьмо, что там, что здесь.

Майор загасил свою улыбку, отвернулся, и автомобиль неправдоподобно плотно встал, бесшумно и прочно. Пока добирались, заметно стемнело. И, может быть, из-за подкрадывающихся сумерек или из-за того, что тихо стояли, а мотор уже не урчал, Дерябин баском прошептал:

– Для того мы и существуем, чтобы дерьмо понемногу разгребать. Для того сюда приехали. Для того тебя помочь попросил. Потому что, совершенно согласен: ребят выручать надо – и пацана, и девку. Вы пистолет не забыли?

Опять майор повернул лицо в сторону Ключевского, на этот раз без улыбки. Посмотрели они в глаза друг другу с любопытством уже и с интересом.

Справа Волга катила вечные воды свои, слева, чуть выше, домишки частные притулились, за домишками огороды, а между домишками и Волгой, на склоне пологом, пучками деревья росли, к небу ветви тянули. В одном пучке машина майора стояла, и они с майором в ней сидели, а в следующий пучок по косогору скатились и вонзились разом два автомобиля, фары погасли и двигатели смолкли. И тишина упала.

Майор хлопнул капитана по плечу, и они одновременно открыли дверцы, вывалились из машины и побежали к темному и зловещему островку деревьев. Ключевский из наружного кармана кителя выудил пистолет. И не вспомнить теперь, когда он бежал вот так, с пистолетом в руке и вскипающим азартом в густой крови.

Но не одни они такие шустрые. Островок, проглотивший секунду назад два автомобиля, теперь выплюнул две фигуры. Толстая и короткая покатилась вниз, к Волге, а длинная и костистая поскакала вверх по склону, к домикам. Она и досталась грузному капитану, длинная и костистая, похожая на складной металлический метр. Так и скакала, как метр, складываясь и раскладываясь, подминая голенастыми ногами склон. И когда Ключевский, одышливо пыхая, одолел склон, жилистая фигура потерялась в темном проходе между домиками, довольно чистенькими и уютными. Но Ключевский, к сожалению, не в гости шел на блины, и поэтому его больше беспокоил именно этот темный проход, нежели приветливый свет в окошках и уютные беленькие стены. Не раздумывая долго, выставив вперед пистолет, точно десятилетний пацан в войнушку играющий, Ключевский, набрав воздуху в легкие, нырнул между домами. И поступил мудро в смысле набранного впрок воздуха, но никак не в смысле нырка вообще. Удар по загривку явно с металлическим довеском поверг разум отважного капитана в пучину мрака, гораздо гуще алкогольного.

Разогнали мрак ощутимые, но вполне дружеские пощечины. Сознание прояснилось мгновенно, сразу же всплыла картинка, на которой убегал по склону долговязый противник, и навалился жгучий, тяжелый стыд. Ах ты, екырный бабай! Так обкакаться. И перед кем? Перед бывшим крестьянином, превратившимся в столичного фраера и так и не привыкшим к узлу галстука. Срам! Ключевский поднял весомые веки. Конечно. Это его пощечины. Майора. Стоит, смотрит. Хотя во взгляде, надо признать, нет и тени насмешки. Глаза видавшего виды мужчины. Непроницаемые.

– Где он? – спохватился капитан, перешагнув стыд.

– Здесь, – сразу понял о ком речь майор. – Оба здесь, ухари. – И опять ни тени укоризны, ухмылки или, скажем, превосходства.

– А пистолет? – запоздало хлопнул по карману Ключевский. Но испугаться не успел. Майор протягивал ему пистолет. Пряча глаза, капитан спрятал пистолет и, сразу взмокнув всем телом, выудил фляжку. Но скрутить пробку не смог. Пальцы не слушались, дрожали, волна боли ударила в затылок, и снова потемнело в глазах. Переждав боль, он беспомощно и смиренно взглянул на столичного гуся и вдруг увидел расстегнутый ворот белой рубашки. Галстук бесследно исчез.

– Давай, – согласился на немую просьбу Дерябин, принял флягу из рук капитана, вскрыл и вернул обратно. – Я отвернусь.

Ключевский жадно глотнул несколько раз. Получилось громко, почти неприлично. Но полегчало настолько, что фляжку он закрыл сам. И узрел протянутую ладонь Дерябина, а в ладони два коричневых кубика. И услышал:

– Зажуй.

Зажевал. Хлеб это был, конечно. Сухарь. Заботливо в духовке поджаренный. И даже с маслом. Или просто на сковороде. По-холостяцки. А почему, собственно, по-холостяцки? Может, у него жена любящая да заботливая, рубашки гладит да галстуки. А? Нет, впрочем. Ни хрена у него нет, ни жены, ни детей, ни собаки. Уж больно аккуратный, подтянутый и невозмутимый. Со своими сухариками. С хлебом то есть. А теперь еще и без галстука.

Провинциальная история

Правильно он думал, молодец. След верный. Но поздно он на него напал. Сенбернар издох и уже отправлен на корм всеядным тварям, шкуры которых человеки используют в целях эстетических и практических: воротники, шапки, рукавицы, шубы и самые разные оторочки. И «Рыбьего глаза» ему не видать как собственных ушей. Так-то.

«Жигуль» майора летел по пригородному ночному шоссе, галогенки по-хозяйски выхватывали из тьмы петляющий асфальт, а справа и впереди мерцали тусклые фонари на угловых столбах зверофермы. Значит, так. Дерябин привычно поднял правую руку к узлу галстука, но нащупал лишь расстегнутый ворот рубашки. Галстук остался лежать в пыли строительства. Ладно. В дорожном чемодане еще парочку он имеет. Пальцы майора застегнули верхнюю пуговицу, и иллюзия удавки восстановилась, подтолкнув мысли. Получается, этот самый Жук вывез из Москвы камешек в утробе добермана Джоя. Больше было негде. Затем умертвил верного пса, выпотрошил бриллиант, с почестями предал бренные останки земле и завел нового друга семьи, сенбернара, одарив его по наследству именем Джой и приберегая для той же участи. Время пришло. Продав картины и антиквариат, Станислав Сергеевич запечатывает «Рыбий глаз» в специальную капсулу и дает сенбернару Джою на завтрак. Или на ужин. В желудке животного капсула намертво прилипает к стенке какой-нибудь кишки и ждет, когда хозяин ее достанет. Но юная похитительница собак, как судьба, путает выигрышную комбинацию. И, если он, майор Дерябин, прав, «Таврия» должна быть здесь перед воротами зверофермы.

И она, конечно, здесь. И ворота настежь. И если ему, майору, «Рыбьего глаза» не видать как ушей собственных, то и Жуку не видать бриллианта тем более.

Двор зверофермы заставлен двухэтажными рядами клеток, в клетках черными блестящими кляксами мечутся зверьки, похожие на крыс, Станислав Сергеевич идет к зверькам в клетках, размеренно и грозно ступая, неостановимый, непобедимый, непреодолимый, как вал девятый, как каток асфальтный, как атмосферная катастрофа. А за его мощной монолитной фигурой семенит перебежками и прыжками сухой дед с дробовиком в руках, опасливо умоляя и упрашивая остепениться, забыв напрочь про свое оружие.

Пусть потешится, нехай. А потом и он, майор Дерябин, душу отведет, будет за что сытую рожу набить самодовольному ублюдку. Подождем.

Приблизился к шатким клеткам разъяренный Жук, не обращая на деда-сторожа ни малейшего внимания, схватился волосатыми мощными руками за прутья верхнего ряда и дернул на себя, сорвав с места вынужденное жилье всеядных мехоносных тварей, а затем от себя пихнул что есть силы. А силы у него были. Завалилась клетка за нижний ряд, грохнулась металлическим углом о землю и, так как скреплена была скобами со своими решетчатыми сестрами, потащила за собой соседние. Охваченный страстью мести, Станислав Сергеевич помогал усиленно и руками, и ногами. Посыпались клетки, как игрушечные кубики, какие-то из них некрепкими оказались, не способными к таким пируэтам, расхлябанными и хлипкими. И вот уже между металлическими прутьями и угольниками, из которых собственно и сработаны клетки, замелькали блестящие гибкие тельца полезных грызунов, похожих на крыс, и бусинки любопытных глаз.

– Ты что же делаешь, поганец?! – завопил дед, преодолев старческий страх и вспомнив о своем оружии. Он скакнул нелепо в сторону и назад, расставил ноги, будто на медведя-шатуна, вскинул ружье, приставил приклад к плечу, а сухой щечкой трясущейся лег сверху. – Сейчас же прекрати безобразничать! – верещал сторож. – Стрелять буду, точно говорю!

– Не стрелять! – шикнул на него командирским шепотом подошедший Дерябин и для пущей уверенности руку на ствол ружья положил.

– А ты кто такой? – занозисто вскрикнул дед, не остыв еще от собственной храбрости.

– Милиционер я, – уже мирно добавил майор и мелькнул сакраментальной книжицей. – Специально за вашим нарушителем приехал.

– Слава те Господи! – выдохнул сторож, опустил ружье и перевел дух. – А я уж и не знал, что с ним делать. Приехал, ни слова не говоря, ворота вскрыл и давай клетки трясти. А ведь этих зверей, ежели разбегутся, потом ни за что не поймаешь. Кто же платить будет за их шкуры? Я, что ли?

– Он и заплатит, – мрачно сказал. Дерябин и шагнул к бушующему бритоголовому амбалу. – Он богатый.

– Ты ружье-то возьми, – протянул дробовик сторож.

– Не надо. Свидетелем пойдете. Подтвердите, что я в целях самозащиты, так сказать.

Жук обернулся, поднимая над головой приспособленный для погрома дрын. Окровавленные белки его глаз сверкнули в свете тусклых фонарей.

– А… Это ты… – прохрипел он и развернулся к майору всем корпусом. – Приехал позлорадничать.

– Значит, я прав оказался, – удовлетворенно констатировал Дерябин, чуть пригнувшись и приподняв пустые руки. – Съели твоего Джоя номер два, так же как и Джоя номер один. Только теперь вместе с бриллиантом съели. Не жалко пацана своего? Он ведь любил пса, по-моему. А как пес его любил, про то книжки писать можно.

– Минерал, – продолжал хрипеть Жук, не опуская толстый тяжелый дрын. – Минерал это был.

Богатство это было и благополучие. И пацана моего, в том числе. А ты приехал и все испоганил. Второй раз в моей жизни. Язва ты моровая, прыщ на ровном месте, законник сучий. Я тебе сейчас мозги вышибу, мне все равно теперь…

Они сделали шаг навстречу друг другу. Одновременно и хищно. Долго ждал именно такой ситуации майор Дерябин, лелеял самую мысль о подобном подарке судьбы, а дождавшись, не собирался портить предстоящее действо пошлым пистолетом или дробовиком. Не-ет. У него тоже нервы, а не контрабасные струны, и кончики нервных окончаний в пальцах торчат и в костяшках аккуратных, как весь дерябинский облик, кулаков. Поэтому второй его шаг навстречу лысому монолиту был еще более решительным и еще более хищным. Тогда ж как бритоголовая глыба в бешенстве своем вполне уже утопила контроль и всяческую осторожность, совершенно необходимые в столкновении с профессиональным сыщиком. Могучий дрын просвистел над макушкой майора, как раз на том расстоянии, которого советовали придерживаться многоопытные инструкторы рукопашного боя, и нервный, но от этого не менее опасный, кулак пригнувшегося Дерябина устремился к цели без всякого замаха, как огромная гайка на хорошо смазанном шатуне.

Собаки и автомобили. Но не только

Хорошо устроился, стервец. Уютно. Не без вкуса. Правда, вкус тоже какой-то игрушечный. Капитан стоял посреди крохотного холла, огромный и несуразный, остерегаясь двигаться всем телом, крутил башкой, как слон в посудной лавке, осматривая веселенькие обои, сиреневые цветочки на них, аккуратные пуфики и милый угловой диванчик. Хмыкнул, увидев на круглом стеклянном столике яркие журнальные страницы. Там главенствовали большие глаза и длинные ноги. Женские, конечно. Капитан осторожно шагнул к тяжелым бордовым портьерам, боком переступая на носках, проник между двумя водопадами плотной ткани; следующий заслон материи убрал рукой и первым делом увидел экран, а на экране бегущую девочку, летящие ее волосы, хрупкие парящие руки, гибкие, непомерно длинные ноги. И, замерев, не сразу понял, откуда в фигурке такая фантастическая легкость, кажется, она летит, не касаясь бренной земли. А поняв, запыхтел шумно и перевел взгляд на источник луча, высвечивающего экран. У диапроектора, непринужденно покуривая, стоял молодой фотограф. Он, не отрывая прищуренных глаз от летящей девичьей фигурки на экране, спросил тоном, не оставляющим сомнений в чрезвычайной занятости:

– Вы ко мне?

– Точно, – подтвердил капитан. – К тебе. – Избегая смотреть на летящую девочку, Ключевский приблизился к фотографу и метнул в аккуратную стопку слайдов, которые просматривал молодой эстет, веер фотографий с Ольгой, с Егором, с собаками и автомобилями. – А нагая она должна быть всенепременно? – вопросил он, замерев грозной глыбой.

– Конечно, – тотчас уверенно откликнулся молодчик, продолжая любоваться изображением. – Иначе она не полетит. Согласитесь, она ведь не просто бежит, она взлетает!

– Понятно, – проворчал капитан. – А теперь взгляни сюда. Твоя работа?

Фотограф увидел наконец приземлившуюся цепочку фотографий на столе и капитана в форме. Взял одно из звеньев, оценивающе взглянул.

– Мои, – согласился, осторожно выжидая.

– Так я и думал, – удовлетворенно кивнул Ключевский.

– Пригодились?

– Очень. Мне негативы теперь нужны. И все экземпляры, что у тебя остались.

– Снимков больше нет, а негативы сейчас принесу.

Парень выключил диапроектор и аккуратно собрал слайды.

– Оставь, – тяжело выронил капитан. – Включи проектор и оставь слайды.

Руки у фотографа дрогнули.

– Давай, давай. Я жду негативы.

Фотограф задержался у стола.

– Может, не стоит вам смотреть слайды? – терял он на глазах художническую небрежную самоуверенность.

– Почему? – искренне удивился капитан.

– Ну, здесь нет ничего особенного. Чистое искусство, – заторопился парень, сминая сигарету в пепельнице. – А люди вашей профессии с большим предубеждением относятся к чистому искусству. Видимо, специфика вашей работы… налагает определенные…

Капитан молчал. И смотрел прямо в глаза несколько растерявшемуся художнику. Взгляд его исподлобья ощутимо набирал свинцовый вес. Художник смолк на полуфразе.