Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.

ИСКАТЕЛЬ 2002

Содержание:

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ

Собаки

Девочка

Мальчик

Девочка

Автомобили

Мальчик

Девочка

Автомобили и собаки

Мальчик

Провинциальная история

Девочка

Мальчик

Девочка

Провинциальная история

Автомобили и собаки

Провинциальная история

Собаки и автомобили. Но не только

Провинциальная история

Собаки и автомобили,

Кир БУЛЫЧЕВ

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2002

№ 1

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002

Содержание:

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ

ПОХИЩЕНИЕ

Роман

Кир БУЛЫЧЕВ

ЖЕРТВА ВТОРЖЕНИЯ

Рассказ

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ

ПОХИЩЕНИЕ

Собаки

Он приехал сюда умирать. В этот провинциальный российский город. Умирать, медленно отходить, испускать уставший дух, подыхать. Именно в российский провинциальный город, о котором и говорить-то не хочется. О городе, в смысле. Об улицах, о домах, о Волжской набережной, о луковках церквей, о грязных поспешных заборах, за которыми кучи мусора и битых кирпичей. Одним словом, не хочется говорить, и не о чем. Все российские провинциальные города похожи друг на друга, как российские же матрешки: один побольше, другой поменьше, этот почище, тот погаже, и самодовольный вскрик толстой клухи, едущей в автомобиле мужа по главному проспекту: «Ах, какой красивый у нас город!» – вызывал у него прилив мутной крови к глазам и приступ бессильного бешенства. Впрочем, ему было наплевать. Он приехал сюда, утеряв вкус к жизни, не для умиления от местных красот. Поэтому плоская верная фляга всегда сладко булькала в его внутреннем кармане, а вечером избыточно булькало у негр в желудке и даже в голове, и город, как место перевалочное перед прыжком в неизвестное, совершенно не имел никакого значения в смысле географического расположения и архитектурного градостроительства. И баста. О городе хватит. Конечно, можно добавить, что углы его много– (ну, то есть не более двенадцати) – этажек обильно политы мочой кобелей собачьего и человечьего племени, и не только углы домов, но и, скажем, кабины лифтов. Но что это добавит облику обожаемого толстозадой клухой древнего города? Ни-че-го. Если не считать тоскливого запаха в подъездах. Кстати. Где-то когда-то, давным-давно, в своей предыдущей жизни, он прочитал у кого-то из великих умников, что-де нация, индивидуумы которой мочатся в коробках лифтов, обречена на вымирание. Что ж. Подтвердим теоретическую выкладку собственным примером.

Капитан отошел от окошка и вмял окурок «Бе-ломора» в переполненную пепельницу. Разогнал толстой рукой клубы сизого дыма и, кряхтя, взгромоздился на стул, жалобно скрипнувший под его грузным тучнеющим телом. Огляделся. Это его теперь кабинет, Ключевского Олега Давыдовича, следователя городской прокуратуры. Он теперь один из всяких-разных следователей отдела борьбы с малолетними преступниками. Он. Ключевский О. Д. Он теперь борется с чумазыми акселератами и акселератками, которые не только моют машины, продают бензин вкупе со своим юным телом, но и сбиваются в хищные стаи, совершают свирепые набеги и живут по каким-то своим первобытным непостижимым законам. Весь обширный опыт работы бывшего подполковника, занимавшегося столичными обширными и многоликими экономическими махинациями, здесь был пятой собачьей ногой, волочился позади и только пылил да зудил обидной незатягивающейся язвочкой. Тьфу! Да будут прокляты тот столичный банкир, в которого он вцепился своей бульдожьей хваткой, банкирские платежные способности и банкирские же необъятные связи… Участок фронта заметно сузился. Капитан выудил флягу из-за пазухи кителя и глотнул раз-другой. Конь-як-то приличный не купишь в этой дыре, все какое-то мутное гнилое пойло из местных, видимо, подвалов. И «Беломора» здесь нет, последнюю пачку сегодня начал. Ах, какой у нее красивый город! Дура! Тебе-то, по-моему, до фени, асфальт какого города летит под колена мужниного автомобиля и в каком городе вылеживать на диване твою обильную задницу, но похвалить свое болото каждый кулик почитает за честь. Слава, слава, слава… Стучат? Покамест всего лишь в дверь.

Долго пробирался капитан к своему собственному голосу сквозь утреннее похмелье, всхлипы, хрипы и сипы табачной мокроты.

– Да! – Тяжело вздохнул. – Войдите!

Вошла. Капитан чертыхнулся в глубине чрева, не в шутку ужаснувшись внешней похожести вошедшей вульгарно накрашенной рыхлой дамы с гипотетическим образом толстозадой чухонки в автомобильном кресле.

Как будто мысли его подслушала, этакая купчиха на современный манер. И пришла повыдергивать остатки волос с его головы, как сорняк с дачного участка. Хм! А впрочем, они все похожи друг на друга, как российские города, – толстые бабы на излете лет, пыхтящие на диванах в просмотрах мексиканских сериалов и мечтающие о такой вот телевизионной цветной жизни во дворцах, сытно храпящие во сне и любовно вскапывающие собственные (собственные!) грядки в праздничные, субботние и воскресные деньки. Дай им Бог!

– Невероятно, невероятно! – напористо затарахтела дама, шумно вдыхая и выдыхая через красный рот. – Полное безобразие! Безвластие! Куда идут наши налоги?!

– Сядьте! – гаркнул капитан тяжелым голосом.

Дама плюхнулась на стул и расползлась по сиденью тестообразной массой, но присутствия духа не потеряла, тотчас же вскочила и шлепнула о стол капитана кожаной сумкой.

– Уберите, – мрачно сказал капитан, жуя папиросу.

– Нет уж. Вы посмотрите, – стойко возразила дама и расстегнула молнию.

Из сумки степенно, с несомненным достоинством, выбралась лохматая маленькая собачонка, без тени смущения уселась на столе капитана прокуратуры и посмотрела на него своими темными и, черт возьми, умными глазами. После них в глаза хозяйки смотреть не хотелось, но хозяйка умела говорить.

– Видите? Видите, как он подавлен?

– Что это? – выдавил капитан.

– Не что это, а кто это?

Да. Эти глаза, темные и глубокие, были глазами лица одушевленного.

Ключевский смял папиросу, отметив про себя, что почему-то смущенно поторопился.

– Кто это? – закашлялся он.

– Пекинес Джорж! Редчайшая китайская порода!

– А почему Джорж? – глупо спросил капитан. – Китаец и Джорж?

– Мне привезли его из Америки. Муж сестры. В подарок на день рождения. Вы знаете, сколько стоит такая порода?

– Ф-фу! – Капитан медленно приходил в себя после столь неожиданной атаки. – Не надо цифр. Я не помню, сколько стоит пачка «Беломора», а вы… – Он безнадежно махнул рукой.

– Поверьте мне, вашего месячного жалования будет недостаточно. Пекинесов держали только китайские императоры в своем закрытом городе. Их не имели права держать простые смертные. У них были свои парикмахеры, им чистили зубы и делали маникюр.

– Вы хотите сказать – педикюр? – не удержался капитан.

– Ах, не важно! – отмахнулась дама, – Именно эти собачки сопровождали Будду в его странствиях.

– Спасибо за информацию. Но при чем здесь я?

Пекинес Джорж, любимец китайских императоров, невозмутимо сидел и смотрел в лицо Ключевскому, как бы говоря: не обращай внимания, старина, на несчастную женщину, очень она меня любит, что тут поделаешь; я понимаю, ты устал, голова с похмелья мягкая, жена в столице осталась, откуда тебя под зад коленом за чрезмерное усердие и любознательность; город наш тебе обрыдл и, кроме отрыжки, никаких чувств не вызывает, но мы ведь с тобой мужики, так что чего уж, надо же куда-нибудь двигаться…

Капитан тряхнул головой, отчего ломанулась набухшая кровь в виски, и с трудом оторвал прилипший взгляд от совсем не китайских, но по-восточ-ному загадочных глаз Джоржа.

– Как это вы при чем? – взвился голос перезревшей. – У меня украли Джоржика!

– А это что?

– Кто!

– Ну, кто?!

– Вернули.

– Так в чем дело, черт возьми?!

– Не ругайтесь. Вы на службе. – Дама села. – Я закурю. – Закурила. – Мне его вернули. За деньги. Улавливаете?

– Что я должен улавливать?

– У меня украли собаку. Очень дорогую. Я дала объявление в газету и на городской канал телевидения. Мне вернули собаку за деньги. – Стареющая бестия выпрямила спину и пустила тонкую струйку дыма.

– Ну?

– Вы что, ничего не улавливаете?

– Что я должен улавливать?

– Как?! Вы не понимаете, что собаку у меня выкрали специально с целью выкупа?

– Бред какой-то.

– Бред?.. Но позвольте! Я член клуба «Четвероногий друг». У моей знакомой украли буля. И тоже вернули за деньги. Слышите? Здесь орудует целая шайка гадких малолеток! А вы сидите и ничего не делаете!

– Ага. Ладно. Понятно. – Капитан вздохнул и потер лоб ладонью. – Уберите вашего китайца со стола и пишите заявление. Подробно. Как пропала собака, каким образом вам ее вернули, за какую сумму… Ну и так далее.

– Вы должны наказать преступников. Представьте, какая опасность угрожает нашим бессловесным друзьям. И кто их защитит, если не мы?

– Хорошо, хорошо. Пишите. – Капитан шумно встал, достал листы бумаги.

А пекинес Джорж, в последний раз взглянув на Ключевского, гордо проследовал в сумку, видимо, он часто так путешествовал. Да и чем, собственно, отличалась сумка хозяйки от китайского паланкина? А вот в темных очах Джоржа капитан успел заметить холодную усмешку, ну совсем жиголовскую. И вспомнил бесполезную для него нынче, где-то когда-то вычитанную подробность из жизни пекинесов: эти милые собачки обладают самыми шершавыми и упругими язычками, а потому их очень ценили, холили и лелеяли императорские прелестные обитательницы гаремов. Капитан посмотрел на склоненную над листом бумаги аккуратно причесанную, неприятно контрастирующую с обильными телесами, сухую маленькую головку посетительницы. А теперь обожают обойденные вниманием мужчин разрушающиеся женские организмы. Да-а… Сучья, однако, головка, он бы сказал.

Девочка

Она стремительно рассекала тонким юным телом затхлый воздух школьного коридора. Оля. Ольга. Оля-ля. Дерзкий двойной прыжок язычка к влажному нёбу. Шлеп-шлеп. Оля-ля! Светлая-светлая блондиночка с зелеными раскосыми глазами, с дерзкой рыжиной в волосах. Казалось, солнечные лучи с ее прядью в пятнашки играют. Стройные ножки, худенькие плечи, трогательные пальчики. И вдруг – вполне женский шарм в уголках детских пухлых губ, презрительно изогнутых. Прелестное двенадцатилетнее создание, которое родила славянская провинция и сама застыла в изумлении и благоговении. Скоро тринадцать, а там четырнадцать и – шестнадцать. Тогда посмотрим, тогда посмотрим. Вы все у меня в ногах валяться будете, жалкие чухонцы да пошехонцы, чумазые наседки…

– Оля! Постой! Да куда же ты?!

Резкий противный голос, кривые ноги, облезлая кожа рук, всегда открытый жадный рот. Разве такой должна быть учительница русской словесности? Испуганный зрачок в мутном белке – недожаренная яичница из яйца курицы, не видевшей сочной зелени.

Оля прибавила скорость, ветер зашумел в ушах, жгучие слезы вскипели под веками, и трогательные пальчики сжались в крепкие кулачки. Но Татьяна Ивановна ухватила ее за руку и дернула, повернув к себе лицом. Она шумно дышала открытым ртом, и дыхание стареющей женщины затхлым могильным ароматом коснулось юной щеки. Оля сморщила нос и уставилась в пол, последним усилием сдерживая слезы.

– Почему ты не хочешь ехать? Объясни! Это ведь не рядовая поездка на экскурсию в Москву. Вы едете за границу, по городам Европы, всем классом! Нам колоссально повезло! Мы единственная школа в городе…

– Нет! – отрезала Ольга телеграфную ленту педагогической тирады. Но телеграф застучал вновь.

– В конце концов просто глупо. Я уж не говорю, что неуважительно по отношению к нам, учителям. Мы с таким трудом выбили эту поездку, нашли спонсора…

Оля вырвала руку из цепкой учительской хватки.

– Ты вообще едешь бесплатно. А твоей бабушке мы нашли сиделку.

– А кто будет платить сиделке?

– Тебя это не должно беспокоить. Мы на педсовете решили: сбросимся – заплатим.

– Чем?! – Оля подняла глаза, и Татьяна Ивановна увидела зеленые озера перед наводнением. – Вам самим не хватает. Вы же бастуете без конца.

Теперь телеграфный аппарат застрял окончательно. Яичницу ее глаз подернуло пленкой испуга – педагог не переносил детских слез. Знала ли об этом Оля? Еще бы! Все маленькие слабости школьных пастырей ей были известны. И все же слезы были детскими. Злыми, конечно, бессильными, почти неуправляемыми. В чем она поедет? В чем? У нее единственное летнее платье, сшитое бабушкой. Разумеется, в нем она отлично выглядит, но оно единственное приличное, все остальное для Европы не годится. У нее нет соответствующего купальника. А босоножки? В такой обуви можно ходить только по нашим кривым улочкам. К тому же фон, на котором ей придется красоваться в своих обносках, будет джинсово-кожаный, бархатно-велюровый. Что она не знает, что ли, как одеваются в классе? Не-е-ет. Ее время еще не пришло. Пущай едут, прошвырнутся по Европам, нехай. Она гордая, она подождет.

Татьяна Ивановна шмыгнула носом, провела облезлой от вечных стирок и кашеварок ладонью по глазам и проговорила, соглашаясь со всем на свете:

– Ладно, Оля. Какие твои годы? Будут у тебя еще Европы и Америки. С твоей внешностью… – Она махнула все той же облезлой рукой и прерывисто вздохнула, словно вспомнив, что у нее-то не было ни Америк, ни Европ, да уже и не будет. – Только не надо плакать, девочка.

– Я не плачу, – вздернула плечико Оля. – Я никогда не плачу. – Теперь глаза ее действительно сухо блестели.

– Ну, никогда – это слишком, – вдруг устало сказала Татьяна Ивановна. – Поплакать бывает полезно. Но в данном случае не стоит. Тебе – не стоит. Мне – в самый раз.

– Вам? – Оля искренно удивилась.

– Мне. – Татьяна Ивановна серела на глазах. – Я ведь тоже не еду. А это, вероятно, мой последний шанс выбраться на ту сторону границы. Что ж. Не судьба, видно. А ты правильно поступаешь, девочка. Нехорошо оставлять больную бабушку с незнакомым человеком. Мама тобой гордилась бы. – Она пошла прочь, сгорбившись, мелкими шажками, почти шаркая, враз постарев. Обернулась. – Добрых тебе каникул, Ольга.

– Спасибо, – машинально ответила Оля и долго смотрела в худенькую спину учительницы, в просвет между ее кривыми ногами, на каблуки, противно стоптанные на один бок, как у пьяного мужика.

Нечего тебе делать в Европе, нечего, старая каракатица. Ты просто плохая учительница, поэтому ты не едешь, поэтому ты ходишь в стоптанных туфлях, поэтому ты такая несчастная. Плохая учительница, плохая некрасивая неумная женщина, я никогда не буду плохой… Кем я буду? Не знаю. Не важно кем, важно не быть плохой, а следовательно, ненужной. Важно быть необходимой и единственной, неповторимой и прекрасной. Оля-ля!

Мальчик

Не едет, не едет, не едет. И мир в его глазах обрушился. Все стало безразличным: и Европа, и западные красоты. Не едет! Почему? Именно ей место в Европе, а не этим придуркам-одноклассникам, выряженным, как попугаи, в яркое и кожаное. Она, в своем простеньком, но с таким вкусом сшитом платье, в сто раз прекраснее галдящих обезьян, притиснувших лица к стеклам автобуса и наблюдающих, как стремительно уходит Ольга.

Сердце Егора билось в горле, поэтому пришлось сделать судорожный глоток. Но оно все-таки поднималось и поднималось, и Егор вновь его проглатывал.

Долговязый обернулся острой мордочкой и выразительно посмотрел в глаза Егору. Чего уставился? Ну чего ты уставился, Глист? Я тебя предупреждал? Я тебя предупреждал. И не раз.

– Поплыл, – удовлетворенно сказал Глист.

Все обернулись от окон и тоже уставились. Смазано, все смазано, и горячо в глазах. Но ничего, ничего, я не промахнусь.

– Ах! – радостно выдохнул класс, и долговязый выпал из автобуса.

– Ты чего? Ты чего? – взлетел снизу вскрик.

Егор сглотнул в последний раз, решительно поднял сумку и вышел из автобуса. Наплевать. Езжайте. А тебе, Глист…

– Еще? – вполне основательно спросил Егор.

– Чего еще? Чего еще? – Глист предусмотрительно попятился.

– То же самое.

– Дурак. – Долговязый обиженно, чуть не плача, засопел.

Крепыш Егор, на полголовы ниже поверженного насмешника, пошел. Тоже прочь. Отсюда. От автобуса. От этих глупых глаз. Пусть. Смеются? Пусть. Не замечает? Пусть! Зато он будет все каникулы здесь, дома, в этом же городе, будет видеть ее окно, а иногда ее. Она странная, ни на кого не похожая, ни с кем не дружит, все молчит, с классом не ладит. Пусть!

– Егор! Ты куда?

– Не еду я, Татьяна Ивановна.

Нельзя было не удивиться основательности ответов крепыша, не оставляющих сомнений в том, что он именно так и сделает. Но Татьяна Ивановна достаточно знала Егора.

– Господи! А ты-то почему?

– Собака заболела.

– Собака?

– Да.

– Как ты узнал?

– Почувствовал. – Опять уверенность и непреложность.

– Глупости какие-то. – Татьяна Ивановна устало вздохнула. – Как это можно почувствовать?

– Можно. Я заболею – он почувствует.

Не понимая причины уверенности Егора, Татьяна Ивановна поддалась непонятной магии чувства, почти взрослого.

– Хорошо, Егор. Не едешь так не едешь.

– Да. До свиданья, – сказал Егор.

И…

Конечно, Алдану было худо. Эмоциональная ниточка, связующая собачью и Егорову сущности, натянулась до звона. Так было всегда. Эту нить мальчик чувствовал физически. И первая его собака, черный пудель, умерла именно в тот момент, когда Егор метался в жару кризиса воспаления легких. И, вбежав в квартиру, он будто воочию увидел связующую их сердца звонкую нить – Алдан его не встречал. Не надо было упоминать буля в разговоре с учительницей. Но теперь не объяснить даже самому себе причину возникновения печального аргумента. Или причина одна: Алдан заболел до его объяснения с Татьяной Ивановной. И ничего сверхъестественного в этом не было.

Бультерьер лежал на балконе, уткнув морду в лапы и никак не реагируя на появление мальчика. Егор нежно тронул собачий нос – влажный и холодный, положил ладонь на лобастую голову. Здоров, но ужасно обижен.

– Прости, Алдан, – прошептал Егор. – Я не должен был говорить про тебя. Думал про нее, а сказал про тебя. Трус. Гнусно поступил, чего там. Не по-дружески. Прости.

Алдан поднял морду и посмотрел в лицо мальчику умными карими глазами. Егору стало стыдно. Волна стыда, горячая и тяжелая, захлестнула сердце и поволокла за собой, как отлив сопротивляющегося краба, в еще более горячую глубь. Затем стало страшно. Значит, он ради зеленоглазой длинноногой девчонки способен предать друга? Нет. Подставить. Так это называется.

– Мам! – болезненно закричал Егор, натыкаясь на дверные косяки, переходя из комнаты в комнату большой красивой и удобной квартиры. – Мама! Ты где? – Дошел до спортивной.

Ну, конечно. Маманя пыхтела на тренажерах. Она и не слышала, как он зашел. Интересно, удивится хоть тому обстоятельству, что он не едет в Европу? Не хухры-мухры!

– Мам, я не еду.

– Не едешь? – Маманя, лежа, глубоко вдыхала и выдыхала. – Куда ты там не едешь, твое личное дело, но почему ты заходишь сюда, когда я занимаюсь? Я тебе запрещала, по-моему. Это неприлично, Егор. Ты уже не маленький.

– Мама, я не еду на каникулы в Европу. Извини, я зашел, чтобы сообщить тебе это.

– Почему? В Европу, все-таки, не в Большое село к бабушке.

– Не хочу.

– Весомый аргумент. Что ж, не хочешь, как хочешь. А теперь – выметайся.

– Хорошо. Алдан завтракал?

– Нет. Отказался. Он с утра сегодня капризничает. Ремня ему хорошего, а вы с отцом возитесь с ним, как с младенцем.

– Заболел, что ли?

– Авитаминоз у него. Летний. Отец врача вызывал, в коридоре рецепты. Сбегай, купи лекарств своему Алдану. Все, не мешай.

Рецепты вместе с «зелеными» лежали возле телефона. Сунув их в карман, Егор опять склонился над Алданом.

– Пойдешь со мной, Алдан? Прогуляемся. Купим тебе витаминов. Идем?

Бультерьер поднял голову.

– Ну ладно. Кончай кукситься. Ну виноват я, прости.

Бультерьер встал.

– Пошли-пошли. Проветримся. Ветерок выдует из тебя все подозрения.

Алдан, демонстративно отвернув голову и не глядя на мальчика, потопал, переваливаясь, к выходу.

Девочка

Сделаем счастливое лицо и огромную, вот такую, улыбку. Мы ничем не огорчены, у нас все в порядке, и гардероб мой меня вполне устраивает.

Бабушка, когда вошла Ольга, воровато держала руки под подушкой, но очки снять не успела. Опять писала послания детским беззащитным почерком, опять разыскивала его, потерявшегося папочку, ее ненаглядного негодяя-родителя.

– Дай сюда! – Ольга протянула руку.

– Чего, Оленька? – невинно, как в первый раз, спросила бабушка.

– Не знаю, чего. Письмо, или что ты там писала?

– Ничего я не писала.

– Бабуль, ты очки забыла снять.

– Ой! – как всегда и все равно невинно испугалась бабушка и сдернула очки.

– Нам с тобой плохо вдвоем, да?

– Хорошо. Но, Оленька, ты знаешь, сколько мне уже лет?

– Ты у меня еще ого-го! А папочки у меня не было, нет и не будет. Понятно?

Бабушка тяжко, но не без гордости за внучку вздохнула и выудила из-под подушки лист бумаги.

– Вся в мать. И внешностью, и характером. – Она скомкала в кулачке послание.

– Мама была красивая?

– Я тебе сто раз говорила, детка. Мама была красавица.

На кухне Ольга грустно исследовала запасы. Оставалось совсем ничего.

– Медсестра была? – крикнула из кухни, разжигая конфорки и вынимая из пустого холодильника кастрюлю.

– Была. Рецепты вот новые оставила. Может, подождем с лекарством? Пенсия через неделю.

– Давай сюда, экономка.

Так, так, так. Три стандартных бланка, исписанных латынью. Ладно, рискнем.

– Ба, ешь суп и смотри телевизор. – Оля поставила перед бабушкой тарелку с супом и включила телевизор. – А тут что у нас? – Она заглянула под кровать и вытянула горшок. – Молодец, бабуль.

В ванной, вымыв горшок, Оля всмотрелась в зеркало. Прорепетировала, словно маски снимала и надевала. Раз – затаенная грусть, два – беспечное веселье, три – ярость и ненависть, четыре – надменная холодность и пять – почти слезы. Ну хватит, артистка.

Когда задвигала горшок на место, бабушка ласково коснулась ее макушки морщинистыми сухими ручками.

– Бабушка. – Оля чутко замерла под старенькими невесомыми родными ладошками. – Давай договоримся. Все равно твое письмо некому будет отправить. Я теперь на каникулах и целыми днями и ночами буду с тобой. Поняла?

– Поняла. Ну и ладно. Ну и хорошо. Я лягу, Оленька.

Ольга помогла бабушке, подняв и уложив ее ноги. Подоткнула повыше подушку.

– Удобно?

– Спасибо, Оленька.

На улице лицо Ольги превратилось в холодную белую маску (номер четыре?). Лекарства, лекарства, лекарства. Сколько же это может стоить?

Из ближайшей аптеки города ее направили в центральную, объяснив, что только там можно приобрести нужные препараты.

В центральной исполинские зеркала отражали обильные прилавки. Да, здесь, вероятно, все есть. Но что это? Доллары? Ведь эта буква обозначает доллары! Этакая надменная извилистая чужестранная нахалка!

– Вы торгуете на доллары?

– По курсу, девочка, по курсу. Но лучше на доллары. – Дежурная телевизионная улыбка, белый жесткий чепец.

– А вот это у вас есть? – Листочки робко в окошко. Быстрый профессиональный взгляд.

– Есть, девочка. У нас все есть.

Ольга остолбенело вышла из аптеки и прислонилась к дереву. Господи, как говорит бабушка, где же взять эти проклятые доллары? Ее взгляд зацепился за Егора с толстой белой собакой. Он, отвязав поводок, поднял голову, и глаза их встретились. Губы Егора мгновенно растянула невозможно широкая улыбка. Какая глупая улыбка. Почему он не в автобусе? Автобус давно уже мчится где-нибудь за городом. Она отвернулась и быстро пошла прочь. Но он догнал.

– Привет! – Голос был неподдельно счастлив.

– Виделись уже.

– А я тоже не еду, – радостно сообщил Егор.

– Сенсация, – процедила Ольга.

– Ты чего здесь делала?

Удивительно простодушный дурак. Как его зовут? Егор, кажется. Барбос безмятежно семенил следом.

– Картошку покупала.

– А я лекарства. Для Алдана.

– Для кого? – Ольга остановилась, и бультерьер вдруг сел у ее ног, поднял морду и посмотрел на девочку.

– Ух ты! Он ведь на дух чужих не переносит. – Егор был искренно восхищен.

– Так для кого ты покупал лекарства?

– Для него.

– Для него?! – Девочка опустила глаза на пса, который дружелюбно смотрел на нее снизу вверх. – Для собаки? На доллары?

– Да.

– Еще одна сенсация.

– А что? Эти витамины больше нигде не купишь.

– Витамины?!

Он спятил, что ли? Или врет?

– Ему витамины нужны. Он приболел немного, страдал и хандрил.

– Страдал и хандрил? Эта свинья страдала и хандрила?

Улыбка сползла с лица Егора. Он оскорбился за своего друга. Ну-ну.

– Это бультерьер. Страффордширский. Собака-гладиатор. Чистых кровей. Он очень дорого стоит, но не в этом дело. Он очень любит меня, он мой друг.

Так и есть. Он, видишь ли, его друг. Ха! Но, каких бы ни была кровей эта белая с черными пятнами свинья, покупать ей витамины, тогда как она не может купить бабушке необходимые лекарства…

– А где ты взял доллары?

– Как где? Дома.

– Дома? – Ольга недоверчиво сощурила зеленые глаза, чуть сверху глянув на Егора.

– Не веришь, что ли? – От повторной обиды Егор осмелел и смотрел уже прямо в глаза девочке. – У отца на станции туристы долларами расплачиваются. Да и купить их можно. В любом банке.

– Можно купить?

– Конечно. Ты с луны свалилась, что ли?

– А за сколько?

– Ну это от курса зависит. Сейчас тысяч за пять.

– Пять тысяч за один доллар?

Сколько же у нее денег? Нет, не хватит даже на один рецепт.

– Послушай, – сказал Егор, и Ольга увидела, что ее пожирают глазами оба друга – и Егор, и этот чертов бультерьер, белое мучнистое страшилище, пожирают с тайной, но для нее такой явной надеждой оказаться нужными ей, Ольге.

– Послушай, – повторил Егор и набычился, – тебе доллары нужны?

– Нет! – звонко ответила Ольга и быстро пошла прочь, и крикнула уже издалека. – Ты ему клизму не ставишь, своему бультерьеру?

Весело, весело, весело. Оля-ля. Так и смотрят ей вслед? Смотрят. Сделать им ручкой, вот так. Опять улыбнуться. Жлоб. Этакую собаку да витаминами за доллары. Бред, бред, бред. Ла-ла-ла. Готовы были, готовы на все, только свистни, стоят и смотрят, нет, один стоит, а другой сидит. Смотрят, а глаза у обоих одинаковые, и у собаки, и у этого…

Ольга согнулась от хохота, но быстро выпрямилась. Стоп-стоп-стоп. Что же ей-то делать? Медсестра сказала, вакцина нужна позарез, курс заканчивается, нужно начинать новый, иначе бабушке станет значительно хуже.

Девочка сначала бежала, и лицо у нее было оживленным, потом шла, потом остановилась, и лицо опять превратилось в маску, словно остыло. Это вот здесь. Подъездная разбитая дверь. Затхлый кислый запах. Лестница с обглоданными ступенями. Бронированная, в отличие от подъездной, монументальная дверь. Такая дверь свидетельствует если не о богатстве, то уж о достатке точно. Здесь живет сладкоголосый скользкий тип. Из новых. Смесь художника с дельцом. Весьма распространенный нынче симбиоз. Подлец? Если и подлец, то не более чем ее папаша. И потом. Разве она не мечтает о подобном? О чем подобном? Звонок. И глазок. Ткнуть в глазок? Нет, в звонок. Не так страшен черт, чем его себе воображают. Бим-бом-м-м… Звук тянется вполне респектабельно и растворяется за массивной дверью. Вытягивается на нет. Еще раз. Бим-бом-м-м…

Сложноколенчатое клацанье замкового механизма. Металлическая плита подалась на Ольгу. Узкое лицо, наглые глаза, маленький, куцый какой-то рот.

– Пришла? – Без удивления или, скажем, удовлетворения. Играет?

– Разве не уговаривал?

– Предлагал.

– Пусть будет так. Мне доллары нужны.

– Ого! – Игорек поскреб затылок. – Так тебе доллары нужны или ты пришла работать?

– Мне нужны доллары.

– Всем нужны. Сколько?

– Восемь.

– Неплохо. – Игорек осклабился. – Но ты заработаешь неизмеримо больше, если будешь работать.

– Сколько?

– Ну, очень много. Заходи.

Игорек отступил назад и в сторону.

Она вошла. И сразу, сзади, сложный коленчатый прищелк замка. Как бункер. Или как пасть захлопнулась, в которой зубы в несколько рядов. Но – большая чистая прихожая.

– Проходи, проходи.

Идет. Большая чистая гостиная, задняя стена превращена в экран. Треноги, табуреты, разнообразные лампы и небольшие прожекторы, вот и вся, так сказать, мебель.

– Страшно?

– Пока нет.

– И потом не будет. Стоит только начать. Проходи дальше.

Проходит. Сзади что-то происходит, передвигается штатив, меняется освещение, передвигается еще один штатив или тренога, происходит какое-то вкрадчивое движение – она заворожено ждет. Подходит вплотную к белому экрану. Холодная плотная материя. Разворачивается. И – свет с разных точек ей в лицо, как морская нежданная волна. И у нее перехватывает дыхание.

– Нравится? – Он не виден там, за границей белого страшного света.

– Выключи! – вытолкнула из себя вместе с волной света.

Щелк, щелк, щелк! Мгновенно утек в отражатели свет, как коварный зверь в логово, и стал различим хозяин маленькой порнографической фабрики – верткий парнишка с наглыми глазами. Ну нет, нет, нет.

– Нет! – твердо оказала Ольга.

– Твое дело, – равнодушно произнес фотограф, хотя и смотрел взглядом профессиональным, ощупывающим, липким. – Я тебе уже говорил, с твоей внешностью ты столько заработаешь – икру с бабкой ложками есть будете. А то сидите полуголодные. Мне как художнику за тебя обидно. Бог дал тебе такую внешность, а ты…

Он подошел ближе.

Оля сжала кулачки, поднесла к лицу. Только тронь.

– Я же не прошу тебя сразу раздеваться, – совсем тихо, чуть наклонившись к ней, заглядывая в глаза. – Сначала попробуем так, как есть, в платье. Потом в купальнике. Не захочешь дальше, не надо.

Голос обволакивает, глаза мерцающие ближе, ближе.

– Нет! – вскрикнула Ольга, и глаза утратили гипнотический блеск и, плывя на волнах неторопливых шагов, удалились.

Сидела на скамейке и бездумно смотрела вдаль, по-детски непроизвольно болтая ногами, но совсем не по-детски сгорбившись. Этакая маленькая старушка. Бездумно – это так говорится, а думка одна жужжит: где взять деньги на лекарства бабушке. Да и на жизнь. Пес подбежал длинноухий, лохматый, ласковый, с обрубком вместо хвоста. Обежал вокруг скамейки, понюхал Олины босоножки да и пристроился рядом, как будто всю жизнь возле сидел. Сел и на Ольгу смотрит, словно говорит: весь я твой, бери меня с собой, хочешь ешь, а хочешь – служить тебе буду преданно. Ольга его, впрочем, пока не видела. Тогда он робко тявкнул. Потом еще. Ольга скосила взгляд – он встал и обрубком своим туда-сюда, туда-сюда.

– Чего тебе? – строго спросила Ольга.

Опять гавкнул и сел.

– Не до тебя. Пойду бабушку кормить. Тебя, небось, с рынка кормят да витамины за доллары дают. Иди, гуляй.