Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Ольга тяжело, по-старушечьи, побрела. Но пес увязался и ловко и привычно пристроился справа, к ноге.

– Потерялся, что ли? – недовольно спросила Ольга.

Опять тявкнул – и в глаза. И обрубком виль-виль.

– Твои проблемы. – Ольга пошла быстрее, бабушку действительно пора было кормить.

Пес припустил следом, не отставая.

– Шасть отседова! – грозно прикрикнула Ольга и ногой топнула. Совсем как ее бабушка, когда у нее ноги здоровые были, делала. Пес отбежал поодаль и сел.

Войдя в квартиру, первым делом сотворила улыбку и выпрямила спину. Посадила бабушку, опустила ее холодные и твердые ноги на коврик, укутала.

– Где ты была, Оленька? Я уж соскучилась.

– Дела, бабуль, дела.

Суп принесла. Остатки. А по телевизору новости. И объявления.

Себе принесла. Хватило.

– Пропал, – сообщил диктор, – автомобиль «ВАЗ» 2107, белого цвета. – Ну и так далее.

Бабушка головой покачала. Воруют, воруют, воруют.

Егору позвонить? Попросить долларов? Он даст, мне он все отдаст. И сладкое чувство, но, в общем, не совсем уместное сегодня. И откуда? Он с ней, собственно, в первый раз заговорил. А так – все смотрел. А… Вот: я тоже не еду! Радостно. А в глазах: из-за тебя. Отдаст, отдаст. Точно. Но – что же делать, что же делать?

– Ольга, ты лекарства пока не покупай, на еду береги. Поняла? Что мне сделается, старой? А тебе есть надо, вон, одни косточки.

– Пропал кокер-спаниель, – продолжал тем временем белозубый диктор. – Кличка Кинг. Нашедшему гарантируется вознаграждение.

– Слышишь меня, Олька?

– Подожди, бабуль. – Ольга на экран смотрела, на экране пес, очень похожий на сегодняшнего знакомца. И телефон.

Ольга выскочила на лестницу и опять не обманулась в своем обаянии – пес сидел пролетом ниже и, как только она вышла, вскочил и что есть силы завилял своим обрубком.

– Кинг! – крикнула Ольга. – Ко мне!

И с радостным лаем пес бросился к ней.

Автомобили

Опять в дерьмо вляпался. В этом городе дерьма собачьего больше, чем асфальта. Все заводят собак благородных кровей, холят их и лелеют, как детей любимых, специально готовят в отдельной посуде, специальную жратву покупают, а вот чтобы за ними дерьмо убирать… Нет. Никто не сподобится. Загадят город – и черт с ним, с городом, но собственное невежество никогда не помешает в определенный момент воскликнуть: «Ах, какой красивый у нас город!» Правильно делают, что воруют у них собак, правильно требуют выкуп. Больше с них брать надо, больше. Всплыла где-то когда-то вычитанная мысль, мстя капитану за его приверженность к хорошей литературе: тот самый несчастный остаток любви, жалкий хвостик которой еще копошится в человеческих сердцах, люди дарят этим лопоухим нахлебникам, тогда как надо было бы обратить любовь (или что там от нее осталось?) к ближнему.

Капитан со злостью скреб подошвой о нижнюю перекладину забора, тщетно пытаясь очистить туфлю от коричневой вонючей кашицы.

– Товарищ капитан! – Перед ним стоял пожилой сержант с воинствующими усами. – Вызов!

– Товарищ… – проворчал Ключевский, возвращаясь к прерванному занятию. – У вас всё товарищи обретаются. Оно и видно.

– Не понял! – склонил по-петушиному голову гонец.

Гонец. Весник. Вестник. И голова набок. За плохую весть голову долой. А какая еще у него может быть весть?

– Вы почему собак на территорию прокуратуры пускаете, а? Сержант? – Капитан теперь шаркал подошвой и боками носка по траве и старался не смотреть на сержанта.

– Так сами ходят. Разве за ними уследишь?

– Сами. Конечно сами, не вы же за них. А я потом вляпываюсь. Что там за вызов?

– Угнали машину мэра. – Сержант понизил голос, и лицо его приобрело торжественное выражение.

– Ну? – Капитан, удовлетворившись видом своей туфли, воззрился на сержанта.

– Угнали и разбили. Теперь вызывают вас. К машине.

– Меня?

– Да. Вас.

– Кто вызывает?

– Мэр.

– Ага. Градоначальник. А машина его, говорите?

– Его, товарищ капитан.

Капитан уже шел к УАЗу, проглотив и не отметив последнего «товарища», грузно шагая.

Сержант трусил за ним.

– А собака есть у вашего мэра? – Капитан резко остановился, и сержант ткнулся ему в спину, но, спохватившись, откатился и непонимающими глазами взглянул в лицо.

– Собака, спрашиваю, есть у мэра?

– А… Собака… Собака есть.

– Породистая?

– Шут ее знает. Бородатая такая. – Сержант недоумевал.

– Тоже, наверное, гадит где попало, – брезгливо сказал капитан и тяжело плюхнулся на облезлое сиденье УАЗа. Посопел.

– Машина стоит на пересечении проспекта Ленина… – начал сержант, но капитан, не поднимая глаз, все так же брезгливо и хрипло оборвал.

– Не надо адресов. Город у вас маленький, но весь наперекосяк. Мне все равно не запомнить и не найти. Водителю объясните.

– Хорошо, коли так. – Сержант вдруг обиделся за свой родной город. Наплевать. Чем больше провинциализма, тем больше обид и сантиментов – прямая арифметическая зависимость, если не геометрическая. И гонор, гонор, гонор. У мэра угнали машину и разбили, он вызывает его, Ключевского, уповая на его прежние заслуги и немалый опыт. Ладно, поговорим, царек хренов.

Ключевский откинулся на сиденье, закрыл глаза и услышал, как рядом сел молодой жизнерадостный водитель Василий, не так давно отслуживший срочную. Повернулся ключ зажигания, затарахтел стартер.

– Сержант сказал, куда ехать? – спросил, не открывая глаз, капитан.

– Так точно! – Василий прибавил газ, и УАЗ, прыгая, поскакал по колдобинам к воротам.

Ключевского подбросило, повернуло направо, налево, еще раз поддало под зад жестким, отжившим свой век сиденьем и мелко затрясло.

– Неужели нельзя заасфальтировать двор у городской прокуратуры? А, Василий? – Ключевский открыл злые глаза. – Денег нет, что ли? Или просто лень?

– Не могу знать! – весело прокричал Василий, держась за баранку, но не забывая ее и крутить.

– Все вы тут ни хрена не знаете и знать не хотите. Отвернись. – Капитан привычно полез во внутренний карман и выудил плоскую фляжку.

– Да вы не стесняйтесь, товарищ капитан. – Василий скосил зрачки так, что блеснул синевой чистый молодой белок. – Начальник ГАИ, так тот из машины вываливается в конце дня. И ничего. Орет на подчиненных как ни в чем не бывало.

– Не сравнивай меня с ублюдком! – взорвался Ключевский и с маху заглотил из фляги чрезмерную порцию. Дыхание перехватило, горячий ком покатился в желудок, засвербило под веками.

Не хватало еще заплакать, как бабе, от этой райской жизни, от этого замечательного города, от этой прекрасной работы: собаки, а теперь автомобили.

В стороне, в метре от мачты ночного освещения, застыла «девятка», ощерившись разбитым капотом. Суетились дорожники. Пожилой, подтянутый мужчина в бежевой тройке пристально смотрел на подъехавший УАЗ. Возле него стоял, как на старте, готовый сорваться и лететь куда надо молодой холуй в двубортном, вполне прилично сшитом костюме. Как только УАЗ остановился, секретарь (или как там его?), конечно, взрыл землю каблуками и буквально одним прыжком оказался у двери УАЗа со стороны капитана. Зашипел:

– Вы очень долго не приезжали.

– Разве? – Капитан, отдуваясь и сопя, покинул УАЗ. – Мы спешили как могли. Правда, Василий?

Василий, несмотря на свое жизнелюбие или как раз ему благодаря, счел за лучшее промолчать.

– Идите скорее, – шипел секретарь. – У мэра масса забот, а он вынужден ждать вас.

– Зачем? – добродушно спросил капитан. – Он нам не нужен. Пусть пишет заявление и возвращается к своим заботам. А мы приступим к своим.

Капитан двинулся к покореженному автомобилю, не спеша осмотрел его, заглянул через окно в салон и лишь потом посмотрел на суетящегося рядом молодого человека. Тот шипел:

– Мэр ждет вас, вы понимаете или нет? Мэр ждет вас!

– Слышу. И понимаю, – буркнул капитан и грузно зашагал к мэру.

Мэр ждал. Шевелил мясистыми крестьянскими ноздрями и грозно хмурил кустистые брови.

Страшный какой, аж жуть! Тройку носит с удовольствием, а галстук повязывать не научился. Или жена не научилась. Им же всем жены галстуки повязывают. Кабан. На кабана похож. Насторожился. Слышит лай собак, но не может понять, откуда звук. Насколько опасно. Точно, кабан, и поросль из ушей торчит. А глазки малюсенькие, как горох, ни зрачков, ни белков, одни точки в тяжелых складках кожи.

– Капитан Ключевский.

Руку не подает, смотрит мимо и сквозь. С биографией знаком, конечно.

– Три дня вам, капитан. Трое суток.

– На что?

Зыркнул исподлобья, как кнутом хлестнул. Не пастух ли он в прошлом, часом? И ушел взгляд опять мимо и сквозь.

– На поимку преступников. Это не первый угон в нашем городе, вы в курсе?

– Я в курсе.

– Действуйте.

– Вы заявление написали?

– Что?

– Заявление, господин мэр. Выделим в дело, будем расследовать.

Взгляд мэра выбрался из неведомых далей и уперся в грузную фигуру капитана.

– Трое суток, Ключевский, вы слышали? Я даю вам трое суток.

Капитан Ключевский никогда не плевался на улицах, но тут у него сдали слюнные железы. Да и нервы, расшатанные алкоголем. И окружающей атмосферой милого приволжского городка. Он решительно взял мэра под руку, несмотря на его попытку отстраниться и вырвать локоть, отвел чуть в сторону и аккуратно сцедил слюну, едва не попав на блестящую штиблету мэра.

– Что это значит? – выдохнул мэр. Спесь его внезапно сменилась жалкой бледностью. Он украдкой воровато взглянул на своего помощника, страшась утратить и без того невеликий свой авторитет.

– Анекдот такой есть, знаете? – Капитан крепко держал локоть мэра. – Рассказать?

– Прекратите паясничать, – быстро зашептал мэр, безуспешно пытаясь высвободить локоть.

– Урны надо по городу поставить. От собачьего дерьма отчистить. Запахи в жару, как в общественном туалете. Деревья насадить, клумбы разбить, тротуары и дороги отремонтировать. Вот это твоя забота, мэр. Твои прямые обязанности. Понял? А в мои не лезь. Я свои сам знаю.

– Хам! – просипел мэр и вывернул, наконец, свой локоть. – Теперь понимаю, почему вас выперли из Москвы.

– Проехали, – сказал капитан. – Из вашего городишки переть дальше некуда.

– Россия большая, – гордо сказал мэр, обретая былую основательность, как будто величина России зависела от его личных способностей. И быстро затрюхал прочь. За ним побежал ранний холуй и предусмотрительно открыл дверь служебного черного автомобиля. Что-то сказал, но мэр раздраженно отмахнулся. Секретарь рысью обежал «Волгу» и тоже сел. Взревел двигатель, постучал, поурчал и сошел на нет. Помощник не спеша открыл дверь, ступил на землю и медленно, как-то даже величественно, зашагал курсом на капитана. Подошел. Остановился.

Посмотрел в лицо, не в глаза, нет – в лицо. Сказал, роняя слова, как стальные шары в пыль:

– От вас пахнет.

– Чем? – осведомился капитан, мирно сопя.

– Алкоголем, – прозвучало весьма весомо.

– Хорошо, что не говном собачьим. А то я уж боялся, что пропах, как весь ваш город.

Помощник поперхнулся следующей фразой и совсем не величественно заспешил к автомобилю.

Мальчик

Звонок был для него совершенно неожиданным. Голос Ольги он узнал сразу, несмотря на шум и треск в телефонной трубке. Она просила обменять рубли на доллары, проще говоря, купить у него десять долларов.

– Десять долларов? – переспросил Егор. – Есть, конечно.

Она нетерпеливо сказала: сейчас, сейчас, сию минуту, у аптеки она его будет ждать, да, где он покупал витамины своему барбосу. Все! И бросила трубку.

Егор выкатился в гостиную красный, с вытаращенными глазами, впрочем, на него никто не смотрел – отец безнадежно утонул в экране видика, мать пыхтела в спортивной комнате.

– Пап! – крикнул Егор. – Дай десять долларов!

Отец не выплывал из экрана, где сталкивались, нагромождаясь друг на друга, разновеликие автомобили.

– Сколько?

– Десять.

– Возьми. Не знаешь где, что ли?

Егор знал. В прихожей, когда обувался, его окликнула мать.

– Егор, ты куда?

– Надо, мам. Я ненадолго. – И Алдану: – Не лезь. Сиди дома. Я один.

Выскочил, перепрыгивая через две ступеньки из подъезда и, не дожидаясь автобуса, рванул.

Недалеко. Добегу. Вдруг уйдет, вдруг не дождется Да нет. Дождется. Ей доллары нужны. Наверно, на лекарство. А лекарство для кого?

Кроссовки мягко шлепали, дома взлетали и приземлялись, закатное небо дышало непредсказуемым и, вне всякого сомнения, радостным. Осознание того, что он нужен Ольге, подстегивало и помогало преодолевать земное притяжение – Егор бежал легко и быстро, и легкие не жадничали, поглощали кислород размеренно и спокойно.

– Принес? – встретила Ольга нетерпеливым вопросом, не замечая ни блестящих глаз Егора, ни учащенного дыхания, ни всегдашней при виде ее улыбки.

– Принес.

Она взяла доллары и с интересом стала их рассматривать, переворачивая и так и этак, шурша, пробовала пальчиками.

– У папочки взял?

– Да.

– Конечно. Где же тебе еще взять. А что папочка? Не поинтересовался зачем? Так сразу и дал?

Улыбка сползла с лица Егора.

– Оля, я же для тебя… – Остальные слова не выговорил. Они застряли, неудобные и горячие.

– Не ты. Папочка твой. Старался, зарабатывал. Держи. – Ольга протянула конверт. – Здесь за десять долларов.

Вот оно, непредсказуемое, но совсем не радостное, а обидное и горькое. Руки у Егора не поднимались взять конверт.

– Бери, бери. – Ольга небрежно сунула конверт Егору в карман куртки. – Папочке отдашь, чтобы не ругался.

Сигнал клаксона заставил обернуться обоих. Из подъехавшей синей «девятки» махал рукой отец Егора. Ольга насмешливо взглянула на мальчика.

– Папочка?

– Да.

– Ну, беги к папочке. Он тебя на машинке покатает.

– Я сам могу.

– Ты?

– Я. – Злости не было, но как-то нехорошо, муторно, тоскливо…

– Что ты можешь сам? Что ты вообще без папочки и без мамочки? Что вы все можете без родителей? Ничего!

А вот в ней злость была. Она проступила внезапно, поднялась из глубины, прорвала пленку внешней насмешливости и неприступности.

Что это с ней? Что это с ней? Что это с ней? Он сделал так, как она просила. Чем он ее обидел? Чем разозлил?

– Сосунки! – презрительно швырнула ему в лицо Ольга и вошла в аптеку.

Пискнул клаксон, и растерянность нащупала твердую почву под ногами, неизбежно превращаясь в бессильный выплеск отчаяния, и Егор снялся сразу и побежал, на бегу захлебываясь собственными чувствами, подбежал, ухватился за дверцу со стороны водителя и, торопясь, закричал отцу в лицо:

– Зачем? Зачем ты приехал? Я бы сам дошел, я уже не маленький, не сосунок! За доллары испугался? Вот деньги, вот! Точно по курсу, не бойся. Она не обманет, она не такая. А ты… ты… Ты все время на диване, перед видиком. Или на работе. А мама со своими овощами и фруктами или в спортивной комнате. Или на работе. А я все время сам по себе, я с Алданом все время. И вдруг ты, когда совсем не нужно, приехал и сидишь. Зачем? Зачем? Зачем?!

– Прекрати истерику, Егор. И садись. Поехали, если ты не сосунок.

Отец так и смотрел вперед, руки на руле, темные очки отражают закатный луч солнца, лишь кожа чуть туже натянулась на скулах.

Поехали. Конечно, поехали. Делать ему здесь больше нечего. Она получила то, что хотела. Доллары ей нужны были, не он.

– Мать волновалась, – хмуро бросил отец, оправдываясь. – Надо было сказать, зачем тебе валюта. Очень нужно было мне за тобой ехать.

– За валюту волновалась. Не за меня.

– Не стыдно глупости болтать?

– Не стыдно.

Оба смотрели в окна. Отец – вперед, на дорогу, Егор – вбок, на плывущие мимо дома. Странная, пугающе взрослая тяжесть навалилась.

– За руль сядешь? – предложил отец и впервые за вечер взглянул на Егора. – Теперь до самого дома ни одного поста.

– Нет, – отказался Егор. – Не хочу.

На следующий день в конце рабочего дня Егор заявился к отцу на станцию техобслуживания. Отец был занят, у него в кабинете сидел здоровенный бритый детина, владелец белоснежного «Фольксвагена». Огромный бильярдный шар головы низко завис над столом. Отец лишь кивал в ответ и щурил веки. Егор, звеня в кармане внушительной связкой автомобильных ключей, подобранных давно и тщательно, но без какой-либо определенной цели, пошел бродить по станции. Обогнул шикарного, как накрахмаленного, «немца», приласкав взглядом мягкие обводы корпуса, и устремился к эстакадам. У подножия дальней стояла «восьмерка», а возле «восьмерки» два чумазых слесаря. Один постарше, второй помоложе, и тот, что постарше, ворчал: давай, мол, загоняй на эстакаду машину, осмотрим, да домой пора, мыться пойдем. А второй, помоложе который, не решался, видно, машину загонять, боюсь, отвечает, я за рулем совсем не уверен, мне под машиной привычнее, а за рулем ну его, страшно, не попаду колесами, кувырнусь, расплачивайся потом. Эх ты, говорит тот, что постарше, ладно я, мне лет уж, а ты молодой, автослесарь хороший, а машину водить не можешь, как же так, а? Подтрунивал он, старший, добродушно подтрунивал; ладно, говорит, коли ты такой неумеха, водителей подождем.

Егор наблюдал, перебирая связку ключей в кармане. Просто собирал ключи, давно собирал, как коллекцию, не думал, что на практике применить придется. Но он не сосунок. Он давно уже не сосунок. Он давно уже сам за себя отвечает, он давно уже интересует родителей меньше Алдана. Поел? Поел. Джинсы? Какие джинсы? Ах, джинсы продаются? Хорошие? На тебя? Возьми деньги да купи. Маленький, что ли? Не маленький. Не сосунок. Знаю, где деньги лежат, знаю, как автомобильные замки вскрывать, умею машину водить, «Жигули», во всяком случае, любую модель. Сосунок.

– Давайте я загоню, – шагнул Егор к слесарям.

– Что ты сказал? – уставился на него молодой.

– Машину давайте загоню на эстакаду. Я умею.

– Ну, пацанва. Совсем охамела, – удивленно таращился молодой. – Иди, машины мой, пилот выискался.

– Пусть загонит, – вдруг хитро сощурился старший. – Ему машины мыть незачем. У него папа – наш директор.

– А шлепнется? – сомневался молодой.

– Не шлепнется. Не то поколение. Давай, Егор, газуй.

Егор, не торопясь, с заправской этакой ленцой сел, провернул ключ зажигания, подхватил, слегка газуя, взрывчики двигателя, скользнул равнодушными, казалось бы, глазами по фигурам чумазых слесарей и захлопнул дверь. Волнение – ноль. Или единица, пользуясь школьной системой баллов. Отлично. Небрежно, но точно воткнув первую передачу, Егор мягко выжал сцепление, и, послушный умелым рукам и ногам, автомобиль взлетел на эстакаду и встал там, где нужно.

– Вот так! – удовлетворенно сказал пожилой слесарь и подмигнул молодому. – А ты – страшно…

Отцовская машина стояла на своем обычном месте, у подножия офиса, под кабинетом. Сигнализация не включена, Егор видел. Но брать «девятку» родителя не хотелось, в этом была некая слабость,

Егор отчетливо чувствовал, его слабость, Егора. Трусость, мальчишество, очередная проказа. Нет, он должен был на серьезное решиться. Звонкое Ольгино: «Сосунки!» – до сих пор висело на барабанных перепонках. Обида жгла, и тяжесть, пугающе взрослая, не проходила. Не-ет. Папенькина машина – поступок маменькиного сыночка.

Прошли слесаря, те самые, молодой и пожилой, и Егор слышал, как они обсуждали состояние «восьмерки», которую он загнал на эстакаду. Еще походит, уверял более опытный, ерунда, чуть-чуть штаны пропускают на стыке с глушителем; секут, перебил молодой, надо бы подварить; недолго, сделаем, согласился пожилой, если есть у него чем платить, сделаем, проблем никаких; просто, добавил он, еще вполне можно кататься с полгода, не меньше; ему решать, закончил молодой. Прошли. Нырнули в подъезд здания, в то крыло, где раздевалки и душевые.

Егор развернулся на пятках и отчетливо, на фоне вечернего прозрачного неба, увидел поблескивающую «восьмерку» цвета мокрого асфальта. Рабочая площадка опустела. Был тот самый час, когда механики и слесаря уходят мыться, а водители еще не вышли, чтобы загнать машины, те, что на ходу, в боксы на ночь. Ворота открыты, ночной сторож еще не заступил. Краткое удачное мгновение. Еще несколько секунд, и все изменится. Появится сторож, водитель загонит машины в боксы, и ворота захлопнутся. Ноги Егора сами шагнули – раз, другой, третий шаг оказался длиннее и мягче, четвертый – бегом, а с пятого Егор уже не бежал, он мчался. Взлетел на эстакаду и плюхнулся за руль. Вынул из кармана связку ключей. Вот этот должен подойти. Точно. Вошел как родной. Движок завелся легко и сразу, словно ждал Егора, наскучавшись. Оглянувшись и убедившись, что удачное мгновение еще длится, Егор включил заднюю, скатился, четко и быстро, сделав коленчатое движение, воткнул первую, вывернул руль, и серый, похожий на мышь, автомобиль юрко шмыгнул в ворота. Как мышь.

Девочка

Оказалось все гораздо проще, чем можно было себе представить. Кобелей она усмиряла и покоряла сразу, даже удивительно. Стоило потрепать псу холку да уши, дать понюхать свои маленькие ступни и подол легкого платья, и он готов был следовать за Ольгой на край света. Но Ольга подозревала подспудно, что сучки собачьего племени ей не подвластны. Так должно быть. Это справедливо. Наверно. Краешком сознания Ольга принимала такой расклад безоговорочно, не чувствуя ни малейшей обиды или неудобного дискомфорта. Видимо, ее неотразимое обаяние распространялось на мужскую половину не только человечества, но и великого и древнего семейства псовых. Не удивительно. Почтенностью своего рода собаки лишь немного уступают людям. Что за срок для вселенной в несколько сот тысяч лет? Ерунда. Слишком давно и прочно держится собака рядом с человеком, ест, пьет, спит и развлекается на свой манер, чтобы не поддаться соблазну перенять его привычки – как плохие, так и хорошие. Впрочем, в подтверждение ее мыслей случился вчерашний прокол с белым пуделем. Как оказалось, с пуделихой.

Ольга подошла, как обычно, не колеблясь, к пуделю, привязанному у магазина, куда зашла хозяйка, толстая накрашенная тетка. Протянула ладошку к морде и хотела уже ласково и снисходительно потрепать курчавый белоснежный затылок, как пудель злобно ощерился и пискляво гавкнул. И такая неприязнь горела в его глазах да и во всей напряженной воинственной позе, что Ольга не стала искушать судьбу, отошла обескураженно в сторонку, пытаясь понять, откуда взялась столь безудержная ненависть. А пудель залился, едва переводя дыхание, высоким женским, каким-то сплетничьим лаем. Не лаем даже, а непрерывной цепью нестерпимого воя, в котором тембр лишь менялся, как в той цепи звенья, одно вертикально стоит, второе горизонтально. Вот тут у Ольги и мелькнула мысль, что не иначе как сучка это, кобель так визжать не станет. Тут же тетка толстая выскочила из магазина с авоськой и запричитала отдышливо: «Салли, девочка, что с тобой, любовь моя, кто тебя потревожил, не нервничай так, не надо, ты же у меня умница, на колбаску, родная, скушай…» Салли. Девочка. Понятно. Вот откуда злость и ненависть.

Она убедилась в своих выводах, очень легко уводя вечером того же дня черного терьера, веселого мускулистого кобелька (так и хочется произнести – паренька), который, едва познакомившись с ней, бежал как привязанный рядом и преданно заглядывал в глаза. Сегодня вечером она вернула той-терье-ра (узнала точное название породы из книжки, которую взяла в библиотеке, дабы работать профессионально) хозяину, лысоватому служащему среднего возраста, видимо, одинокому и потому страстно привязанному к своему четвероногому другу. Именно это банальное определение здесь абсолютно к месту. Лысоватый служащий, видимо, не бедный человек, отблагодарил Ольгу щедро. Так что лекарства были куплены, холодильник относительно былых времен забит, и они с бабушкой наконец-то ели свежие фрукты и овощи с рынка.

А собак вокруг было… Раньше Ольга не обращала на них никакого внимания. Теперь же внимательно разглядывала, определяя породу, а следовательно, и уровень материального состояния хозяев. Чистопородные, ухоженные и упитанные псы свидетельствовали, как минимум, о надежном трудоустройстве и семейном, пусть внешнем, но благополучии. Это и была ее добыча. А не тощие костистые шавки совершенно неопределимых пород, намешанных в их крови, как в коктейле, которые, казалось, сами выводили своих грустных и таких же тощих хозяев на прогулки, а не наоборот. Словом, работы было навалом, нынче каждая, уважающая мало-мальски самое себя российская семья считала непременным условием стабильности существования, престижа дома, а то и просто-напросто охраны квартиры наличие чистопородной, а следовательно, очень дорогой собаки, которая, таким образом, становилась полноправным членом семьи, а то и самым любимым. За любимого же всеми взрослыми и особенно детьми члена семьи выкуп, конечно, готовы были платить щедро. Тут Ольга била в десятку. И нравственных угрызений не чувствовала. Уж коли в этом несправедливом и жестоком мире собак кормили парным мясом с рынка, поили витаминами за доллары, мыли в ванных специальными шампунями и стригли их вызванные на дом парикмахеры, то они с бабушкой, брошенные всеми на произвол судьбы, имели полное право не дать себе умереть с голоду и от болезней за счет семейств, у которых фантазии и лишних денег хватало лишь на то, чтобы устроить собакам жизнь гораздо предпочтительнее, чем у нее с бабушкой. И – ша! Хватит рассуждать, надо действовать. Тем более что временами Ольга испытывала обычную ненависть ко всем этим квартирным жирным псам, крадущим остатки человеческой любви, предназначенной создателем определенно не для них, вислоухих нахлебников.

У автомагазина стоял «Мерседес», лоснящийся черный красавец, и у дверцы водителя сидел – не может быть! – бассет. Коротконогий и большеголовый, длинноухий и большеглазый французский бассет, одна из самых модных декоративных пород и, значит, дорогих. Кобель. Сидит, смотрит кроткими глазами. Широкий кожаный ошейник, поводок привязан к ручке дверцы. И хозяин подходящий, вон лайба у него какая, не слабее собаки.

Ольга улыбнулась бассету, и он немедленно встал на свои короткие крепкие лапы. Поднял удивительные на огромной морде выразительные глаза и стал смотреть, не отрываясь, ей в лицо. В глазах собачьих Ольга с удовлетворением высмотрела восхищение и почти подобострастие. Такие же глаза очень часто бывали у мужчин, когда им удавалось хоть на секунду встретиться взглядами с Ольгой. Готов. Где же хозяин? В магазине? Надо подождать. Бассеты весьма умны, обладают великолепным нюхом, но коротконоги. Ей с ним быстро не убежать. Голос они подают редко, собаки-философы, собаки-созерцатели, вряд ли бассет будет гавкать, но рисковать Ольга не желает.

А вот и хозяин. Довольно легко подбежал к «мерсу», хотя явно в почтенном возрасте. Но в новеньких обтягивающих джинсах, вельветовой рубашке и узконосых туфлях на высоких каблуках. Видимо, рост себе добавляет. И вообще, наряд не очень вязался с рыхлой, обвисшей кожей лица, тронутого временем, с огромной, как у бассета, с залысинами головой и с маленькими заплывшими глазками. Тем не менее, пес и хозяин были странно похожи: оба большеголовые, коротконогие и, вероятно, смирные, у обоих обвисшие морды (ха-ха!) и кроткие умные глаза. Правда, у пса размера на три больше, нежели у человека. Совсем особенные отношения у этих двух, грех было не попользоваться. Да и бассет помнил об Ольге, оглядываясь и бросая косые взгляды, полные отчаянной надежды.

Мужчина открыл машину, влез в бардачок, нашарил объемистый бумажник и, держа его в руке, задом выпятился из машины и захлопнул дверцу. Наклонился к бассету, тронул ласково большую голову, прошептал: «Сиди, сиди, Фил. Я скоро», – и все таким же молодящимся упругим шагом-бегом исчез в магазине.

Ольга, не мешкая ни секунды, твердо подошла, на ходу открыла перочинный нож, перерезала одним точным движением поводок, намотала на кисть. Повелительно положила руку на голову пса. Бассет скосил золотистый зрачок и повел носом в сторону голых стройных ног. «Пойдем, Фил, ко мне», – предложила Ольга ровным, не сомневающимся голосом. И, конечно, не ошиблась.

Сердце колотилось заметно быстрее, до тех пор пока они не скрылись под аркой проходного двора. Ольга не бежала, нет. Хотя очень хотелось, просто невмоготу. Но она сдерживалась из последних сил, вышагивая размеренно и не быстро. Бассет невозмутимо семенил рядом. Спина застыла, как после подлопаточной прививки, в ожидании крика и воя автомобильной сигнализации. Обошлось. Едва скрывшись под аркой, Ольга подхватила на руки довольно тяжелого пса и что есть духу рванула по длинному извилистому двору к выходу на другую улицу. Бассет не возражал и даже не пискнул, вероятно, полагая, что незнакомке с пленительным запахом он может позволить все.

Вот так неожиданность. Нос к носу столкнулась с Егором. Лицо насупленное, хмурое. Куда делась его знаменитая улыбка до ушей? Смотрит в упор. Черт бы побрал влюбленного дурня. А впрочем, возможно, он и кстати? За его коренастой фигурой поблескивал серым боком автомобиль. Ну-ну. Откуда это у него автомобиль?

– Прокатимся? – выговорил Егор сквозь сжатые зубы.

– А как папочка? Не заругается?

– Моя это машина. Не папочкина.

– Твоя?! Откуда?

Все-таки непривычное у него выражение на лице, Ольга такого еще не видела. Решительно сжатые пухлые губы, изгиб которых, внимательно наблюдая, можно назвать и презрительным. Вот только по отношению к кому? К ней, Ольге? Или к себе? К собственной личности, на что-то решившейся?

– Не важно. Так сядешь или нет? – И отчаяние пролетело во вскинутых на миг зрачках, как птица.

– Поеду! – вскрикнула вдруг Ольга, прижимая к себе безмятежно созерцающего мальчика с девочкой флегматичного бассета Фила.

И тут случилось именно то, чего Ольга, конечно, ждала. Губы Егора разошлись к самым ушам, блеснули безупречные зубы, сморщился нос, и прочь улетело облачко хмари с лица Егора, сдутое сильным ветром Олиного обаяния.

А он смешной… И славный… Но тут Ольга ощутила то, чего уж никак не ожидала, – вскипающую волну нежности, непонятно из каких глубин ее самолюбивого существа взявшуюся. И так эта волна необоримо вскипала, поднимаясь вверх, к сердцу, неся вместе с собой что-то искрящееся и радостное, что совершенно врасплох застала Ольгу, и девочка закричала, пытаясь задавить, удушить позорную нежность к влюбленному дурню в зародыше:

– Да! Едем кататься! Я хочу!

Егор мгновенно, в лучших традициях западных киномелодрам открыл перед нею правую дверцу. Ольга забросила бассета на заднее сиденье и уселась сама. Дверь чмокнула, захлопнувшись, и Егор, обежав автомобиль, запрыгнул за руль. Несколько ловких манипуляций с ключом, с рычагом переключения передач, с педалями (в самом деле, как не суетливо, но быстро и точно действует этот мальчик, казавшийся Ольге таким лопухом), и машина, вильнув, рванула к набережной, в сторону закатывающегося вечернего солнца.

– Быстрее можешь?

– Могу.

Автомобиль пробежал набережную, забрался по развязке на мост, обогнув тяжелую неуклюжую церковь, и рванул, фыркнув, через мост, и дальше, к основному проспекту разраставшегося не спеша российского городка.