Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Здорово! – вырвалось у Ольги. Удивительное у нее было состояние, хотелось смеяться, петь, визжать от восторга, и объяснялось это странное, давно ею не испытываемое бесшабашное настроение не только наличием под нею мощного красивого автомобиля, несшего ее в своем комфортабельном чреве со скоростью восьмидесяти километров в час, и не только предстоящей счастливой возможностью получения солидного выкупа за безмятежного увальня бассета, но и безмолвным ненавязчивым поклонением крепкого белобрысого мальчика с удивительной (уже удивительная?) улыбкой, беззащитной и мужественной одновременно, мальчика, в котором Ольга инстинктивно подозревала наличие решительных и прекрасно-романтических рыцарских черт.

– Я в восемь лет водить научился, – сообщил Егор и деловито добавил: – Музыку?

– Давай, – согласилась Ольга.

Егор ткнул пальцем в клавишу магнитолы, покрутил настройку, но хрипы и свистки, рванувшиеся из приемника, заглушали и речь, и музыку.

– Странно. – Егор в первый раз за встречу внимательно посмотрел на смирного пса в зеркальце заднего вида.

Бассет удобно лежал, меланхолично поглядывая в окно.

– Привык к машине, – продолжил Егор и быстро взглянул на оживленную пассажирку. – Откуда он у тебя?

Ольга тоже подняла глаза на зеркальце и увидела Фила, а поверх мудрых и печальных его глаз знакомый «Мерседес». Иномарка шла строго в кильватере, и за рулем сидел хозяин Фила.

– Ой! – невольно вырвалось у Ольги.

– Что? – Егор был необычайно собран и деловит; вероятно, нынешнее ответственнее положение за рулем автомобиля делало его таким.

– «Мерседес», – выдохнула Ольга. – Он нас преследует. – И показала пальчиком.

– Сейчас проверим, – выговорил Егор, сжав зубы, и бросил «восьмерку» в правый переулок сразу после светофора. Выжал акселератор. Не сбавляя скорости, а наоборот, увеличивая, прошмыгнул недлинный квартал, перед носом зазевавшегося «Москвича» ушел влево, проскочил между домами глухой улочкой и, свернув еще раз, сходу выпрыгнул вновь на покинутый минуту назад проспект, но капотом в обратную сторону. Машина понеслась, и они успели узреть мощный зад «Мерседеса», осторожно сползающего в переулок.

– Вот и все! – гордо сказал Егор.

– Молодец! – воскликнула Ольга и не без удовольствия отметила покрасневшие скулы Егора. – Тебе только от милиции драпать.

– От милиции?

– Ага! – веселилась Ольга.

Егор набычился, задумавшись.

– Ты украла собаку, – сказал он, не спрашивая, а констатируя.

– А ты – машину?

– Зачем?

– А ты зачем?

– Чтобы тебя покатать.

– Правда, что ли? – И Ольга захохотала, закидывая далеко назад голову. Даже бассет заволновался и встал, но инерция болтанки бросила его длинное туловище на спинку сиденья.

– Правда, – сказал Егор.

Сказал таким тоном, что смех Ольгин иссяк. Высохло веселье, во рту сушь, и в голове звон. Поздно уже, оказывается. Только теперь Ольга заметила, что поздно, едва заметный бочок солнца виден между деревьями, сейчас и он провалится.

– А я за него деньги возьму. Бассет – дорогая порода, не дешевле твоего бультерьера.

– Ты его продашь? – От возмущения Егора «восьмерка» вильнула.

– Руль держи! – крикнула Ольга. И еще крикнула: – Дурак, что ли? Продам. Ты плохо обо мне думаешь. Верну я его. Верну хозяину. А хозяин благодарный мне заплатит выкуп. Потому что у него друзей нет, кроме этого урода. С людьми он дружить не умеет, только с собакой.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Стоило один раз посмотреть на эту пару, чтобы сразу все понять. Да и зачем вообще заводят собак, а? Лижутся с ними, деликатесами кормят, витамины покупают за доллары. Зачем? Молчишь? Так я тебе скажу. Друга себе покупают. Или подругу. Или ребенка.

– Ну ты даешь. – Егор был ошеломлен Ольгиным злым напором, как всегда внезапным и неудержимым, ошеломлен и подавлен.

– Разве нет? У тебя вот есть друзья, кроме твоего Алдана? Есть?

– Не-ет…

– Ну вот! – удовлетворенно воскликнула Ольга. – Тебе родители купили друга. Причем друга, который в полной твоей власти: хочу – накормлю, а хочу – голодным оставлю, хочу – приласкаю, хочу – накажу.

– А у тебя есть друзья?

– У меня есть бабушка.

– Кто?

Вырвалось. Надо же, вырвалось. Никто в классе не знал, как живет Ольга. Никто, кроме классной руководительницы. И чего раскипятилась? Ольга повернула лицо к Егору. Грустные-грустные глаза у него. Глубокие. Теплые. И красивые. Хм.

– На дорогу смотри, – тихо сказала Ольга. – Не на меня.

– «Мерседес» сзади. Тот же. Я думаю, в нем хозяин бассета. Или друг.

– Ты видел, как я увела барбоса?

– Видел.

– Следил?

Егор промолчал, а Ольга, подняв глаза на зеркальце, увидела над головой Фила знакомую иномарку.

– Тогда зачем ты меня посадил?

– Чтобы убежать. Вместе.

– Тогда гони! – Ольга уперлась ногами в пол.

– Одного не пойму, как он нас вычисляет? – Егор вдавил акселератор и вывернул руль. Ольгу вмяло в сиденье. Машина ухнула с шоссе вниз и вправо, задний бампер чиркнул по верхушке бугорка, и «жигуль» выпрыгнул из пологой ямы на грунтовый проселок, пробуксовал передним колесом, разбрызгивая гравий, скакнул норовисто и помчался, шурша протекторами, между аккуратными частными домиками.

«Мерседес» съезжал с трассы осторожно, медленно переваливаясь с боку на бок, – берег дорогую иностранную машину владелец, Ольга успела это заметить и отметить, круто развернувшись на кресле и уперев подбородок в руки, а руки в спинку, – и взбирался «Мерседес» на пригорок грунтовки медленно, а твердо встав всеми своими толстыми ребристыми шинами на дорогу, начал быстро набирать скорость. Но Егор уже свернул, и еще раз свернул, а газ почти не сбрасывал; тормоза поскрипывали, Ольгу бросало на дверцу, а потом на Егора, так что она ребрами своими чувствовала недетскую надежность и крепость Егоровых плеча и руки, а «Мерседес» пропал за домиками, за деревьями, за изгородями и заборами.

Стемнело. Егор щелкнул клавишей на приборном щитке, и мертвый свет галогенных ламп высветил скачущие навстречу призраки провинциального ландшафта.

Господи! Как здорово родиться в богатой счастливой семье, есть каждый день фрукты и овощи, мясо с рынка и Шоколад, ездить в собственной машине на собственную дачу, одевшись в удобную красивую одежду, и не думать о том, откуда все это берется. Почему кому-то достаток падает с неба, а ей, которая более других (ведь правда! правда!) достойна, приходится изворотливо соображать о хлебе насущном с детских лет, совсем для другого предназначенных. О чем она будет вспоминать в старости? Если, конечно, она когда-нибудь состарится, если доживет, если прорвется, протиснется, пробьется сквозь джунгли современного мира. Доживешь, девочка, как сказала бы бабушка, я тоже была ребенком и думала, что умру молодой или вообще никогда не умру, а если все-таки умру, то непременно молодой и какой-нибудь жутко романтической смертью – весь городок содрогнется, а за ним и вся Россия. Ан нет. Умру на самом деле в старости, больная, морщинистая и некрасивая, и никто знать-то о смерти не будет, кроме тебя, внучка…

«Восьмерка» давно уже летела по асфальту, ровно гудел двигатель, и потому так уютно сиделось, не подбрасывало и не опрокидывало на бок. Но вот Егор резко сбросил газ и нырнул под арку, и в следующее мгновение вся его коренастая фигура, казалось, вдавилась в тормозную педаль. Машина остановилась, едва не ухнув в разрытую канаву.

– Дай-ка мне сюда твою добычу, – проворчал Егор, подтягивая с заднего сиденья к себе на колени молчаливого бассета. Убрав длинные уши с ошейника, Егор ощупал широкий ремень, отстегнул пряжку и увидел зеленый глаз индикатора. – Видишь?

– Что это? – взглянула Ольга.

– Радиомаяк. Передатчик. Поэтому магнитола не работала, помнишь?

– Да.

– И поэтому он у нас все время на хвосте висел.

– А сейчас?

– И сейчас где-то рядом. Бежим!

Егор бросил ошейник на заднее сиденье и выскочил из машины, уложив пса на переднее. Но Ольга схватила несчастного Фила за лапы и подтащила к себе. Перехватила длинное туловище, помогая снизу коленкой.

– Оставь собаку! – зашипел Егор. – Через секунду он будет здесь.

– Еще чего, – пыхтела Ольга, уже обегая канаву. – Столько волнений и приключений и все напрасно? Да?

Они оглянулись. Под арку вползал мощный ровный гул немецкого двигателя вместе с ослепительным светом немецких фар.

Автомобили и собаки

Сегодня с утра он имел возможность наблюдать замечательную картинку, озвученную не менее замечательной беседой. Культура отечественная нынче, как балаболит третья власть с утра до вечера изо всех доступных ей рупоров, кучкуется на периферии, в российской, то бишь, провинции, так как изгнана и выкурена она из столицы и полустолицы (отечественная культура то есть) шоу-порно-игорным бизнесом, колдунами и атаманами разнокалиберных конфессий от религии и скользкими латиноамериканскими сказками. Что ж, может быть, так оно и есть, только вот где эти кучки обретаются в этой самой провинции, Бог весть. А картинка выглядела так: папа и мама среднего возраста, а с ними дитя, широкоплечая и толстоногая девица, которой по лицу можно было дать лет двенадцать, а по здоровым телесам и все тридцать. Трое. Тесно стоят на автобусной остановке, внимают главе семейства. Чем не кучка? А? Папа, однако, соловьем заливался, рассказывал про свое путешествие по родному городу после очередной пьянки, когда мужики кучкуются (еще кучка!) с зачерствевшими остатками хилых обедов и паяют на троих. Потом разбредаются по своим берлогам, спотыкаясь, а иногда и падая. Папа рассказывал увлеченно, чуть рисуясь, не без творческого огонька, и – вот что, собственно, привлекло внимание Ключевского – короткие экспрессивные предложения состояли на две трети из махрового русского (какого же еше?) мата. Нет. Конечно, он, Ключевский, был далеко не пай-мальчик в этом отношении и сам мог завернуть так, что в паху жарко становилось, но – к месту, в соответствующих обстоятельствах, остроумно, наконец, или смешно. Но вот так обыденно, рассказывая историю, которая наверняка повторяется еженедельно, если не чаше, рассказывая не только жене, но и дочери… Причем интерес на грубом и похотливом лице дочери был искренним, а смех в соответствующих местах новеллы у всех троих – естественным. И это было самым противным.

Ладно. Какое тебе до них дело? Приехал доживать в эту дыру и доживай. Пей свой коньяк и жуй жвачку прошедших лет. Хорошо еще, что не в форме. Наверно, пришлось бы вмешаться, что-то сказать. Хотя опять же – что сказать? А главное – зачем?

Вот именно – зачем? Зачем он стоит здесь, перед очередным угнанным «жигуленком», едва не опрокинувшимся в разрытую брошенную канаву, в глубине которой мрачно поблескивали обнаженные трубы. Впрочем, да. Это же его теперь работа, угнанные автомобили и пропавшие псы. Тут и хозяин крутится. Не машины, нет. Пса хозяин, лысеющий мужичок с животиком, снизу обтянутым темными джинсами, сверху модной вельветовой рубашкой. Суетится, бегает вокруг капитана, остроносыми туфлями на скошенных каблуках (ковбой, итиомать) месит дворовую грязь. Ноет, перебирая в руках солидный ошейник:

– Разыщите его, капитан. Пожалуйста. Я в долгу не останусь.

Это он о собаке гундит. Кинолог.

– Фил – единственная моя отрада. Радость. Он мне как друг. Да что я… Как… Друг он мне. Настоящий и единственный. Не верите?

Отчего ж… Капитан, кряхтя, осмотрел сиденья и приборную доску.

– Он заметный вообще-то, мой Фил. Мы его Философом назвали. А я уж покороче зову, по-родственному. И порода редкая, капитан. Бассет. Он с щенячьего возраста был невозмутимым созерцателем. Вы знаете, у него одно ухо длиннее, правое, и подпалина светлая в паху. Вам, наверно, пригодятся такие подробности.

Капитан, раздраженно дергаясь, извлекал конечности из автомобиля, затем выпрямился и, выпятив брюхо, долго изучал друга французского бассета Философа. Наконец забурчал:

– Вы что же думаете, я между ног у вашего пса буду лазить? Или уши ему рулеткой замерять?

Мужчина как будто уменьшился в росте, и, несмотря на его бравый наряд, из него полезли наружу все атрибуты стареющего человека: брезгливость, тоска, страх, а пуще всего – безразличие.

– Плохо мне без него будет. Совсем ни к черту. Единственная, так сказать, родственная душа.

– А жена? – Капитан давно уже узрел на коротком толстом пальце широкое вульгарное кольцо. – Жена – не родная душа?

– Фила найдите. Пожалуйста. – Мужчина отвернул лицо от пристального профессионального взгляда.

– Понятно. Красивая, молодая, здоровая. На деньги позарилась.

– Он еще прихрамывает, когда бежит. Но бегать он не любитель. Порода такая.

– А детей нет. Не хочет она детей. Дабы фигуру не испортить. Да и забот с детьми невпроворот. Корми, одевай, мой, стирай. А болезни? Ведь они, говорят, болеют часто, дети. Спать не дают по ночам. Вот и Философа себе завели, чтобы вместе философствовать.

Мужчина вдруг повернул лицо и прямо, не мигая, взглянул в глаза Ключевскому. И такую звериную боль углядел в этот краткий миг Ключевский, что фраза, произнесенная вслед за взглядом, была, пожалуй, лишней.

– Я люблю ее, – еле слышно сказал мужчина. И отвернулся.

– На этом мы, мужики, и горим, – сказал Ключевский ему в спину.

– Послушайте! – почти всхлипнул владелец роскошной машины и редкой породы пса, но так и не завладевший, судя по всему, сердцем роскошной женщины. – Какое вам-то до этого дело?

– Да ладно! – в сердцах бросил капитан. – Все мы одинаковые. И я такой же дурак был. Только вы стары для своей, а я был толст. Один хрен! Держите! – Он протянул собрату свою флягу.

– Что это?

– То, что нужно. И вам, и мне. Глотните.

Мужчина осторожно глотнул.

– Коньяк?

– Он самый.

– Дерьмовый, – констатировал бесстрастно мужчина и глотнул еще.

– В вашем состоянии дерьмовый и нужен, – сказал Ключевский и в свою очередь отпил из фляжки. – А вы знали, что «восьмерка» угнана?

– Нет. Откуда?

– А кто за рулем, видели?

– Нет. Я их и не достал ни разу. Очень хороший водитель, и город знает. Если бы не эта канава, они бы ушли.

– Они? Их было двое?

– Да. И, по-моему, вторая была девушка. Впрочем, не уверен. Но что двое – точно. Они несколько раз уходили от меня, едва я их настигал.

– Как же вы их находили?

– А вот. – Мужчина протянул Ключевскому ошейник. – Видите? – Показал мерцающий зеленый глаз. – Передатчик достал я Филу. В последнее время очень часто дорогих собак воруют.

– Радиомаяк? – Ключевский оторопел.

– Японский.

– На собаку?! – Теперь капитан чуть не взвыл от бешенства, мгновенно его охватившего, как будто все собаки – и пропавшие, и еще нет – вцепились разом ему в задницу.

– Почему нет? – недоумевая, спросил стареющий нувориш.

– Почему нет?! – загремел Ключевский. – Взбесились вы все? У меня рации приличной нет, а они на собак радиомаяки японские вешают. Ну город! Ну нравы! – Он повергнулся и широко зашагал к своему облезлому УАЗу, впрочем, не видному в сгустившихся сумерках. Наткнулся на капот, ругнулся, дернул дверцу и заорал назад, в темноту, этому богатому пентюху: – Вы бы лучше ошейник этот с маяком на жену нацепили!

Мальчик

– Зачем тебе деньги? – спросил Егор и украдкой, косо посмотрел на Ольгу.

– Нужны, – коротко бросила Ольга, не замедляя шага и безжалостно подгоняя изо всех сил семенившего, не успевавшего за ними бассета жесткими командами. – Давай, давай, Фил, шевелись. Привык на коврах полеживать да жрать от пуза. А предки твои, между прочим, на зайцев охотились, на крыс. В норы лазали, с лисами дрались, с барсуками, даже кабана и волка не боялись.

Бассет поднимал тяжелую голову, смотрел снизу вверх грустными глазищами и, сделав два-три неуклюжих прыжка, догонял жестокую красивую девочку, вероятно, понимая теперь, потому как был все-таки философом, что можно снисходительно принимать любовь своего хозяина и получать за собственную снисходительность все мыслимые собачьи блага, а можно и самому любить внезапно, руководствуясь только лишь нюхом да глазом, не надеясь ни на какие ответные проявления приязни, получая тычки и подчиняясь бесстрастным командам.

Осознавал или нет свою участь барбос Фил, Егор осознавал безусловно, с глубоким сочувствием наблюдая за безуспешными попытками пса не отставать, дабы не совершать периодических судорожных прыжков.

Ольга стала прежней. Как только они покинули автомобиль, она опять надела маску, характеризующуюся чертами, которые так пугали Егора. Равнодушие, презрение, насмешливость, неприступность окружили ее грациозную фигурку непробиваемым плотным ореолом. А то Егор совсем было расслабился и забыл время и место собственного бытия, ощущая единственно щенячий восторг. Теперь вспомнил. Где он находится. И с кем. И почему. И время – Егор скользнул по циферблату часов помрачневшим взглядом – было уже позднее. Зажглись уличные фонари.

– А тебе деньги не нужны? – коварно выронила Ольга.

– Мне? Деньги? Нет. Впрочем, я не знаю. Не думал об этом.

– Еще бы! За тебя папочка думает. Он доллары зарабатывает и в шкафчик кладет. А ты их берешь. Зачем тебе деньги?

– А что, у тебя папочки нет?

– Заткнись! – прошипела Ольга. И такая злость зазвенела в ее шипении, что у Егора заскулило под ложечкой. – И вообще. Если ты действительно способен угнать машину, давай, угони вот эту. Мне давно уже домой пора. – Ольга вытянула пальчик.

У подъезда пятиэтажки под деревом припаркована «девяносто девятая», новенькая. Задний лонжерон придает ее обводам вполне изысканный европейский вид, в противном случае она все же несколько низкозада, как все остальные девицы в их классе. Наверняка под сигнализацией. Надо быть дураком, чтобы пробовать ее сейчас угнать. Но он давно уже дурак, с тех самых пор, как появилась в их классе она, независимая и прекрасная, равнодушная и жестокая.

– Не так просто угнать машину, – пробурчал Егор. – Надо сигнализацию засечь, где, какая. Отключить попробовать…

– Страшно? – насмешничала Ольга. – Да ты и не угонял, наверно, машину, а? Одну из папиных взял покататься. У него много, наверно, машин, он у тебя богатенький. Ладно. На такси доеду. – Она вскинула ладошку навстречу приближающимся фарам.

Но Егор грубо схватил ее за руку и оттащил с обочины в глубь тротуара.

– С ума сошел! – вырвала руку Ольга. – Медведь! Мне же больно! – добавила она, но значительнее спокойнее и тише, словно решительность Егора и цепкость его рук больше удивили ее, нежели испугали или разозлили.

– Стой здесь, – твердо сказал Егор. – Я попробую. – И ощутил сладостный прилив сил от ее удивленной неожиданной покорности.

Надо пройти мимо как ни в чем не бывало. То есть ему машина эта до лампочки, могут ведь и в окно смотреть. Так. Скользящим шагом вдоль сияющего правого бока. Хорошо. Стекла не тонированные, в отблесках от фонаря (хорошо и фонарь стоит, не близко, не над ним свесился, журавель) салон слегка просматривался. Нет, не видать как будто светлячка-индикатора сигнализации. Неужели повезло? Невероятно. Новенькая последняя модель и без сигнализации? На улице? У подъезда? Удивительно везет ему сегодня, удивительно и подозрительно. Запора на руле тоже нет, это точно, это он успел увидеть. Ладно. Сказал гоп, так прыгай. Перчатки надел, покуда дорогу переходил. Теперь в багажник обеими руками – и вниз всем весом своего небольшого, но крепкого тела. Зад «девяносто девятой» мягко и бесшумно сел. Что значит новая подвеска! Теперь замереть в готовности сигануть куда глаза глядят и в ожидании апокалипсического воя сирены. Тихо. Действительно повезло. Егор медленно вытянул связку ключей из кармана просторных штанов, одновременно поднимая лицо к окнам. Светятся два. Балконное на третьем и кухонное на пятом. Может быть, на пятом и балконное светится, но отсюда уже не видно, мертвая зона. Остальные окна темные и зловещие, от них можно ожидать любого подвоха. Давай, Егор, ты ведь не сопляк. Ключ в замок двери, поворот, крючок на ручке к себе – ох, этот радующий сердце вкусный чмок новых и смазанных чудомеханических запоров. Егор, как тень, скользнул за руль. Следующий этап. Капля пота ползла по ямке солнечного сплетения и почти достигла пупка, не истратив запаса влаги, когда Егор провернул ключ зажигания. Да, подозрительно везло ему сегодня. Из-под щитка приборов в лицо ударила упругая струя удушливого газа, но, рассчитанная все-таки на рост взрослого человека, она прошла чуть выше лба мальчика и позволила угасающему сознанию успеть зафиксировать топот двух пар тяжелых, но быстрых ног и плачущий всхлип звуковой сигнализации.

Через какой промежуток времени он стал слышать, Егор, разумеется, не знал. Раскалывалась голова, в каждый глаз как будто горсть песку всыпали, опухший язык бревном ворочался в обезвоженной суши рта. Тело еще не слушалось, да и не торопился Егор обнаруживать возвращение своего сознания до поры до времени, справедливо полагая, что надо послушать, раз уж он слышит. Лежал он, к тому же, удобно, на мягком, и лишь подступающая тошнота грозила прервать его уловку.

– Хороший набор ключей, – сказал высокий, склонный к скандалам голос. – Прямо профессионал пацан.

– Может, так оно и есть. – Второй голос, низкий и медленный, звучал лениво, но рассудительно. – Это поколение – не мы. Они с детства профессионалы и бизнесмены. Во всяком случае, машину мэра он утонять бы не стал.

– Сколько ты можешь меня подкалывать?! – взвился еще выше первый. – Ну, ошибся, с кем не бывает?

– В нашем деле ошибаются раз. – Низкий второй навалился на высокого, и высокий ощутимо распластался, обиженно шипя, как залитая головешка. – Хорошо, что я эту лайбу знаю. А то из города бы не выехали, на первом же посту остановили бы, из машины выволокли и между ног дубинками настучали. Вот тогда твой голос стал бы еще тоньше.

– Слышал я все это уже десять раз! – вывернулся из-под низкого высокий и взлетел на опасную высоту.

– Заткнись, – тяжело рухнул на него низкий и придавил. – Будешь слушать до тех пор, пока не исправишься. Тазик тащи! Быстро!

Егора выгнуло дугой, запрокинуло далеко назад чугунную голову и свело судорогой ступни, но сильные широкие ладони протиснулись под затылок и под коленки, приподняли и захлопнули тело мальчика, как книгу. Нутро Егора исторгло с предсмертными звуками желтое, скользкое и вонючее. Лицо залило слезами и соплями. И через несколько чудовищных унизительных секунд, когда казалось, что все, он умирает, ему стало сразу легче смотреть, слушать и глубоко дышать, что он и делал, судорожно схватившись обеими руками за края таза.

– Жить будет, – сказал низкий без всяких интонаций и добавил: – Отведи его в ванную, пусть умоется и высморкается, он должен выглядеть мужчиной, а не сопливым и заплаканным пацаном.

Эти двое были похожи на болт и гайку, точь-в-точь. А вот когда им голоса раздавали, то, видимо, перепутали в темноте. Долговязому достался низкий и тяжелый, а толстому и маленькому – визгливый, почти женский.

Егор сидел на диване и мелкими глотками пил крепкий сладкий чай. Его нещадно колотило, бросало то в пот, то в озноб.

– Дай ему плед, – пророкотал долговязый. В огромной руке полностью скрывалась банка пива.

– Отходняк, – захихикал толстый, и круглое лицо, лоснящееся, как пасхальное яичко, треснуло и сморщилось. Не вставая с кресла, он швырнул Егору клетчатый плед.

Егор закутался и тряхнул головой, пытаясь разогнать желтый туман, стелившийся в черепной коробке дымным слоеным тортом.

– Где Ольга? – прохрипел он.

– Во! – Толстый даже ножками коротенькими засучил, быстро он развеселился. – Едва очухался, бабу ему подавай.

– Правильный кореш, – прогудел неподвижный болт. Видимо, он главный.

Егор осмотрелся. Обычная комната с необходимой мебелью в обычной квартире. Немо светился экран телевизора.

– Успокойся, – опять загудел главный, – Ляльки твоей тут нет. Или наводчица она у тебя?

– Наводчица, наводчица, – заверещал толстый. – И ключи у него подобраны, и перчатки надел. Давно к нашей телеге подъезжал, а, пацан?

– Обидел ты нас, – бухнул долговязый и вдруг весь пришел в движение. Подтянул ноги, уперся кистями в подлокотники кресла, нагнулся и начал разгибаться вверх, как подъемный кран. Казалось, разгибался он бесконечно. Казалось, лысая голова его обязательно пробьет потолок. – Надо бы нам с тобой теперь как-то разойтись. Не любим мы склок. – Выпрямившись, он шагнул в сторону, уронил пустую банку в один ящик, из другого извлек полную, открыл и вылил в себя.

Видела ли Ольга, что с ним случилось? Наверняка видела. Пойдет в милицию? Нет. Не пойдет. Поздно. И у нее ворованная собака. И ей глубоко наплевать на него, Егора. И ей нужны деньги.

– Что ты молчишь, щенок?! – завизжал похожий на гайку. Куда делось пасхальное благодушие? Настроение у толстого менялось непредсказуемо.

Долговязый начал движение в обратном порядке и, когда наконец сел, сказал:

– Значит, ты был не один?

– Да, – застучал зубами Егор. – Я был не один. И она уже заявила в милицию. И вас уже ищут. И скоро будут здесь… – Он запнулся, потому что взгляд упал на окно.

Как же раньше он его не увидел? Маленькое деревенское окошко с кривенькими рамами, с малюсенькой форточкой, с ситцевыми жалкими занавесочками в мелкий голубой цветочек. Вот тебе и обычная квартира…

– Ха-ха-ха! – залился толстый и опять превратился в пасхальное треснувшее яичко.

– Правильно мыслишь, – забасил болт, проследив взгляд Егора. – Мы в шестидесяти километрах от города, в заброшенной деревне. Время – четыре часа утра. Вряд ли кто-то сюда приедет, даже если твоя напарница и заявит, в чем я лично весьма сомневаюсь. И могу дать тебе первый совет на тот случай, если ты собрался в путь, которым мы уже давно идем. Бесплатно. – Долговязый сложился на манер перочинного ножа, приблизив длинную физиономию к Егору. – Никогда не бери с собой бабу. Усек?

– Никуда я не собрался, – буркнул Егор. – Случайно все произошло.

– Не свисти, школьник, не на уроке, – вставил толстый.

– Тебя как зовут? – спросил долговязый. Его длинное лицо не отодвигалось, круглые, бесцветные, какие-то птичьи глаза смотрели безо всякого выражения; вероятно, обладателя таких глаз уже ничто в мире не радовало, не удивляло, не поражало, не умиляло, не пугало… Егору стало страшно.

– Егор.

– Ты серьезный мужик, Егор, я вижу. – Между птичьих глаз торчал, как флюгер, огромный нос, на кончике росли жесткие черные волосики. – Ты же должен понимать, что мы тебя просто так не отпустим. Мы очень обижены на тебя. Слышишь?

– Да.

– У меня к тебе деловое предложение. Машину хорошо водишь?

– Да. С восьми лет. Любую модель «Жигулей».

– Вот видишь, как здорово. У нас как раз на примете есть одна прелестная «восьмерочка». Мы тебя подвозим, блокируем сигнализацию, ключи у тебя есть свои. Ты садишься в эту прелестную «восьмерку» и едешь туда, где мы тебя ждем. Чепуховое дельце для настоящего мужчины. А результат? Фантастический! Мы тебя прощаем и даже платим бабки. А?

– Сколько?

– Да ты таких денег во сне не увидишь, сопляк! – взвизгнул толстый.

– Я не сопляк! – болезненно вскрикнул мальчик.

– Заткнись! – прихлопнул, как назойливо пищащего комара, визг толстого бас долговязого. Для хлопка болт скосил лишь глаза, и теперь они опять вернулись, круглые и безмятежные. – Вот это вопрос не мальчика, но мужа. Молодец. Бери за рога сразу, не канителься, чтобы не было двусмысленности при расчете. Это второй совет.

Ольге нужны деньги, Ольге деньги нужны, деньги нужны Ольге. И я не пацан. Я не сопляк. Я – мужчина.

Провинциальная история

В этом городе он не был двенадцать лет. Да. Ровно двенадцать. Всячески избегал любых случайностей, могущих повлечь за собой необходимость приезда сюда. И вполне завоевал право, постоянным напряжением воли контролируя память даже во сне, называть родной город «этим». Слава Богу, родственников у него тут, как, впрочем, и в любом другом городе, не было: вырос майор в местном детдоме, а где и как родился, не знал до сих пор, да, собственно, и не стремился особенно никогда осветить свой день рождения лицом матери или физиономией отца. Существовала легенда в недрах приютившего его детского дома, согласно которой нашли его сердобольные люди в одном из подъездов хрущевских скворечников. Легенда ничем не хуже сотни подобных сказок, составляющих интернатский фольклор, но ему было достаточно и этого. Он Не был привередлив, а позже убедился на опыте своих собратьев по детдому, что найденные родители никогда не отвечают чаяниям детских ночных грез о папе с мамой, и лучше уж незнание да возможность бесконечных и пышных иллюзий, нежели жестокое разочарование.

Но в этот раз ему не удалось избежать командировки, именно благодаря врожденной аккуратности, переходящей в педантичность, – его был клиент, его. Мощный бритоголовый ас-ювелир, большой спец по камешкам, волк-одиночка, теперь он здесь обретался, в провинции, слишком хорошо он был известен в определенных кругах столицы, вот и осел в глуши на время, тем более что отсиживаться ему есть на что. Меценатом прослыл, художникам безвестным помогает, газетку местную поддерживает, и в квартире у него, говорят, художественный салон почти, вернисажи и чаепития. Третьяков, да и только.

Но агентура столичного ведомства, где служил майор Дерябин, доложила, что готовится ювелир отбыть в неизвестном направлении и на большое расстояние, за океан, не иначе. А поскольку «Рыбий глаз», бриллиантовый камешек со скандальной историей исчезновения, похороненной в анналах ведомства, все еще у него, – ибо сбыть в России столь известный и состоящий в розыске баснословной стоимости бриллиант нет никакой возможности, – то понятно, почему майор здесь. К тому же он любил этот город. Все-таки, что бы там ни случилось с ним и куда бы его ни забросила розыскная служба, здесь он родился и вырос. И не только родился и вырос. И ему неприятно и больно знать, что вор в законе слывет бескорыстным благодетелем, презрительно потчуя нищих художников и артистов чаем и водкой. Больно и обидно. А кроме всего прочего, у него существовал свой собственный счет к бритоголовому ублюдку.

Майор Дерябин забросил в рот кубик соленого сухарика, разгрыз крепкими зубами на сильных челюстях и всмотрелся в стелившийся под колеса его шестерки новый проспект, кишевший автомобилями различных европейских марок. Да. Город здорово изменился за время его отсутствия, потучнел, заматерел, расширил артерии проспектов и вены улочек, вставил новые зубы многоэтажных домов и навел вполне приличный макияж на физиономию парковыми газонами и бульварами. Город, все связанное с которым Дерябин тщетно силился забыть двенадцать долгих лет, выслеживая столичных преступников и высушивая в духовке своей крошечной кухни кубики черных сухарей, хруст и вкус которых вызывал ассоциативную цепь воспоминаний, которую он силился забыть. И так без конца. Сухари и воспоминания. Воспоминания, которые не дают спать, и сухари, вызывающие воспоминания.