Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Припарковав машину у подъезда свежего симпатичного дома красного кирпича, четырехэтажного, двухпарадного, индивидуального, судя по причудливым, но геометрически строго изломанным обводам, проекта, майор вышел на чистенький тротуар и задрал голову. Обиталище новых российских богатеев. Массивные металлические двери с кодовыми замками в подъездах, первый этаж забран решетками, небольшая, но уютная детская площадка, аккуратные чистенькие газончики, окантованные фигурной изгородью. На площадке по две, весьма обширные квартиры: огромный холл, светлая гостиная, еще сколько-то изолированных комнат, удобный туалет, где не упираешься коленками в стенку, биде (!) и, конечно, просторная, кафельно-никелированная благоухающая, как накрахмаленная простыня, ванная (джакузи?). Он не завидовал, нет. Майору вполне хватало его маленькой однокомнатной берлоги в Орехово-Борисово, тем более что появлялся он в ней лишь для того, чтобы выспаться, помыться и переодеться. Он просто констатировал, не оценивая, виденное в силу своей профессии почти бессознательно, точно так же, как открыл наружную дверь в подъезд, выудив из памяти четырехзначную цифру кода. На втором этаже позвонил, застегнул безупречный костюм и поправил узел достойного галстука. Не любил Дерябин кричащих ярких красок. Темный костюм, светлая рубашка, мягкого тона галстук – в этом он тоже был аккуратен до педантизма. Вероятно, сказывался провинциализм, но в своих лучших проявлениях: надежность, основательность, достойная скромность, но и упрямство, хотя в меру, когда дело касается принципов.

Замок щелкнул, сейфообразная дверь приотворилась, и в щель высунулась лохматая башка сенбернара, нос шумно втянул воздух, золотистые глаза настороженно скользнули по фигуре майора, и пса утащили во внутрь жилища, а из нутра потянулись звуки звякающей посуды, обрывки голосов, приглушенной музыки и крепкий запах свежезажаренного парного мяса. Дверь распахнулась шире, и на пороге возник хозяин, мощный бритоголовый самец. Некоторое время хозяин и гость молча смотрели друг другу в глаза, хозяин при этом неторопливо жевал. И, когда прожевал и проглотил, он так же молча попытался закрыть дверь, но, несмотря на такой мощный вид, рука майора оказалась сильнее. Дверь осталась открытой.

– Сколько твоему сенбернару? – вдруг спросил майор.

– Три будет, – растерявшись от непонятного вопроса, бритоголовый ответил сразу, не задумываясь.

– А в Москве у тебя доберман был, помнится. Что с ним?

– Сдох. Не пережил скуки захолустья. Доберманы – аристократы, им столичные прелести подавай.

– Жаль.

– А ты кинологом заделался, майор? Или в провинцию решил перебраться?

– Три года сенбернару, и три года ты уже здесь. Правильно, Станислав Сергеевич?

– Правильно. Чего тебе надо? Я чист.

– Не совсем. Ты, говорят, за океан собрался, а камешек не вернул до сих пор. Получается, хочешь вывезти.

– Когда я из Москвы отбывал, ты меня со своими холуями наизнанку вывернул. Чего тебе еще надо?

– Рыбий глаз. Мне нужен Рыбий глаз. Верни, Жук, и я поеду домой. У меня в столице дел по горло.

– Нет у меня камня.

– Есть.

Они еще некоторое время смотрели в глаза друг другу, пытаясь что-то там разглядеть.

– Мне некогда. – Бритоголовый первым отвел глаза. – У меня гости.

– Художники и артисты?

– И музыканты тоже. У тебя ордер есть?

– Нет.

– Тогда будь здоров.

На этот раз Дерябин дверь не держал, и она плотно вошла в пазы косяка, отсекая такие домашние звуки и запахи.

Майор дернул узел галстука – привычка, от которой он так и не избавился за двенадцать лет столичной жизни. Прилипчивый жест держался на неуверенности в пристойном расположении узла галстука под треугольничками воротничка сорочки, типичный провинциализм. Но он никогда и не считал себя москвичом, на манер подмосковных крестьян, никогда не скрывал своих волжских корней и не стеснялся, впрочем, не выставляя по-жлобски напоказ. А что касается движения правой руки, дергающей вниз узел галстука, и черных кубиков сухарей – это было выше его воли, честолюбия и трезвого мироощущения. Это была его кровь, и противиться ей он был не в силах. И не вправе. На том стоял, не выискивая психоанализом истоков собственного поведения, разгрызая очередной сухарь, из нелегкой, но все же счастливой юности.

Дед сидел все там же, на стыке глухого переулка и широкого проспекта, проходящего по касательной к нынешнему галдящему вещевому рынку, впрочем, мало-мальски окультуренному деревянными избушками-прилавками и гигантскими металлическими кубами, за конструкцию которых инженер Рубик вряд ли получил бы патент. В глубине проулка, образованного бревенчатыми, затерявшимися в самом центре городка, домишками под снос, ближе к. тупику, находился пивняк. Он так же равнодушно функционировал, заглатывая, пережевывая и выплевывая румяных российских мужичков.

– Здорово, дядь Жень, – сказал майор, нависнув над сидящим дедом.

Дел задрал подслеповатые глаза, поморгал, запустил руку в облупившуюся дерматиновую сумку и выудил бумажный кулек с черными кубиками сухарей. Счел нужным буркнуть:

– Ну?

Двенадцать лет, казалось, прошли мимо этого проулка, пивняка и деда, оделяющего выпивох сухарями и стаканами. Лишь цены свидетельствовали о существовании такой категории, как время.

– Сколько же лет ты тут сидишь? – спросил майор.

– Вспомнила старуха, как девкой была. Все мои. Брать-то будешь?

– Такие же соленые?

– Как жизнь. Ты заезжий, что ли?

– Заметно?

– Одет не для нашего тупика. Сюда такие не заходят. На меня поглазеть пришел? Так мне один хрен. Смотри, не жалко. Меня уж телевизионщики снимали, как местную достопримечательность. А только вот что я тебе скажу. Сидел и сидеть буду. Пока не сдохну. Понял?

– Потому и пришел.

– Чего?

– Правильно делаешь, говорю, что сидишь. Хоть что-то в этой жизни непреходящее.

– Чего бурболишь, не пойму я…

– А так. Неважно. – Майор четко повернулся кругом. – Прощай, дядь Жень.

– Сухарики-то возьми. – Дел протягивал кулек – сморщенная ручка его дрожала, на выцветшие глазки навернулись слезы. – Бесплатно бери. Еще раз вспомнишь про меня. Али зайдешь.

– Нет. Не возьму. У меня свои сухарики.

Ему бы забыть к чертовой матери, а не вспоминать, но судьба опять на его путь этот город выворачивает, как жирный пласт земной, пока не пройдешь по нему, не помесишь собственными ногами липкий и пахучий навоз прошлого, ни шиша не уйти ему от своих сухарей. Ни шиша.

Утром следующего дня, выпив чашку крепкого кофе в своем номере незаметной средней гостиницы, Дерябин, надев неизменный темный костюм и свежую сорочку, сел за руль. Подогнал «жигуленка» к дому бритоголового со стороны еще неоконченного строительства такого же респектабельного кирпичного короба и встал таким образом, чтобы виден был нужный подъезд. Удобно устроился в автомобильном кресле и приготовился ждать. Вспомнил: действительно, всю московскую квартиру Жука перед его бегством они обыскали более чем тщательно; простучали, прозвонили, просветили потолки, стены и пол. Да и самого Жука с женой и трехлетним сыном дважды останавливали на пути из Москвы сюда, в этот город. Вез он с собой мало, только необходимые шмотки; мебель всю распродал, справедливо полагая, что, имея деньги, купит все необходимое на месте. Так что, в «Мерседесе», в котором Жук катил по московской трассе, ничего особенного не было: семейство, несколько сумок да холеный молодой доберман Джой. «Мерседес», кстати, хозяин тоже продал уже здесь и купил скромную «Таврию», не без оснований, надо полагать. Жук ничего не делал просто так. Вон она стоит, серенькая, неприметная «Таврия».

Прервав размышления майора, из подъезда вышли теперешняя супруга Жука, стройная стандартная блондинка, годящаяся ему во внучки, за ней сам бритоголовый; чему-то смеясь, он открыл машину, усадил жену, сел сам и, все смеясь и весело жестикулируя, вырулил по дорожке между газоном и детской площадкой на улицу. Фыркнув, юркий автомобиль пропал.

Так. В квартире остался сын шести лет и сенбернар. Надо ждать. Хотя, непонятно чего. Вряд ли такой малолетний пацан гуляет с собакой. Ну что ж, значит, в квартиру ему не попасть. Но интуиция подсказывала: жди. Ладно, еще часик, а там завтракать. Все-таки интересно, почему сдох доберман Джой у таких богатых и любящих хозяев?

Из подъезда выпрыгнул сенбернар, за ним тянулся поводок, а на конце поводка пес тащил упиравшегося сына бритоголового. Мальчик обеими руками тянул цепь поводка, обеими ногами скользил по асфальту, но, нисколько не растерявшись, властно кричал:

– Джой! Не спеши так! Мы же договорились, что ты будешь слушаться. Джой!

Джой, однако, не сбавляя прыти, дотащил мальчика до угла оградки, обнюхал основания столбиков и, задрав ногу, снисходительно взглянул на мальчика.

Мальчик ждал, укоряя:

– Нехорошо ты делаешь, Джой. Нечестно. Больше не пойду с тобой гулять без папы. Не уговоришь. Понял?

Сенбернар внимательно смотрел на мальчика, не прерывая, впрочем, своего занятия. Оправился, так сказать. Лениво, теперь уже облегченный, перемахнул через изгородь и улегся на газоне.

Джой! Сенбернара тоже зовут Джой. Что это? Память о безвременно ушедшем любимце? Или уготованная та же участь?

Мальчик тем временем вытащил из кармана мячик и совал его под нос Джою.

– Ну! – повелительно крикнул маленький хозяин. – Принеси мне мячик!

Пес проследил глазами за улетевшим мячиком, но встать не удосужился. Так и лежал, не выказывая ни малейшей служебной старательности.

– Ну, Джой, – теребил сенбернара незадачливый повелитель. – Лентяй ты и обманщик.

Пацан забрался на огромного пса верхом, и, судя по добродушной морде, пес предпочитал любить, нежели слушаться.

– Кто же так отдает команды? – раздался звонкий свежий голосок.

И у пса, и у мальчика головы повернулись, как стрелки компаса, в его сторону.

У майора Дерябина голова повернулась туда же. Свежесть голоса веяла едва уловимым горьким ароматом воспоминаний.

Джой встал, и мальчик оказался сидящим верхом на мощной большой собаке. Три пары глаз, выражая одно и то же чувство восхищения совершенством, не отрывались от легкой невесомой фигурки девочки в ярко-синем джинсовом сарафане, коротенькая юбка которого подчеркивала загар крепких юных коленок. Она приближалась к мальчику и собаке, несла в руках мячик, влажный от утренней росы, похожий на библейский сакраментальный плод, что вечно носят женщины мужчинам; ступала, казалось, по верхушкам стеблей травы-муравы, и стебли не сгибались, а маленькие ступни не касались земли; раздвигала своими юными коленками бегущую впереди нее волну необоримого, почти зримого обаяния.

Напряженное тело огромного пса расслабилось, и хвост совсем так же, как у какого-нибудь сентиментального безродного щенка, вильнул вправо и влево, и не один раз.

Майор отвернулся, дернул узел безупречно повязанного галстука вниз, распуская вдруг ставшую тесной цивилизованную петлю, и отрешенно подумал, что, слава Богу, эволюция на сегодняшний день лишила его хвоста.

Девочка

Какой славный здоровенный барбос. Это тебе не пекинес Джорж, вполне помещающийся в среднюю сумку с хвостом и ногами, не бассет Фил, индифферентный и молчаливый, покорно лежащий чурбаном в ее руках, не такса Фриц, хоть и своенравная, но вполне послушная уродина. Все эти псы отличались не слишком большим ростом и, следовательно, не очень грозным видом. Чего не скажешь о сенбернаре. Целый теленок. Такого не возьмешь на руки и не спрячешь в сумку, а победа над таким грозным зверем, вне всякого сомнения, должна именоваться доблестной. Ольга почувствовала в крови лопающиеся пузырьки азарта. И случай – лучше не придумаешь: хозяину на вид не больше шести-семи лет, с ним-то она справится, главное – покорить собаку. И покорить сразу, первым своим появлением, первым звуком своего голоса, первым прикосновением своей руки. Именно так. Сразу и навсегда. Как здорово, что она успела купить этот клевый летний сарафанчик. Ну? Вперед! Оля-ля!

Нагнувшись и подняв из травы мячик, который никак не хотел приносить Джой, Ольга, пружинисто выпрямившись, пошла навстречу двум парам широко открытых глаз, мальчишеских и собачьих. Пес грозно встал, подняв на широкой спине наездника, вместе они смотрелись весьма устрашающе, напоминая ковбоя верхом на горячем коне из американских вестернов. И этот миг был самым страшным.

Сердечко Олино дрогнуло, но внешне секундное замешательство никак не отразилось на ее свежем личике и уверенной недетской улыбке, ибо она слишком хорошо понимала, чем может кончиться ее поражение. И поэтому, когда она увидела краем глаза большой пушистый хвост сенбернара, который дрогнул и дружески пошел вправо и влево, замешательство исчезло напрочь, а сердечко ее возликовало. Вперед! Оля-ля! Подойти и властно положить царственную ладошку на тяжелый покорный лоб. Все. Мой.

– Вот это да! – воскликнул мальчик с искренним восхищением. Совсем как Егор. – Он ведь близко никого ко мне не подпускает.

Как они заблуждаются насчет своих друзей.

– Я – не все! – Ольга выдержала паузу, откровенно любуясь как бы со стороны и собой, и собакой, и мальчиком. – А знаешь ли ты, откуда взялись вот такие сильные собаки, как твой друг?

– Откуда?

– Тебя как зовут?

– Дима. – Его глаза заинтересованно блестели, а грозный друг покорно лег у ног победительницы.

– Так вот. – Оля присела на корточки и назидательно подняла пальчик. – Очень-очень давно таких собак вывели в одном монастыре, который находился в холодной горной стране.

– Сенбернаров?

– Молодец. Именно сенбернаров.

– А что такое монастырь?

– Монастырь? Это такой большой дом, как крепость. Там живут одни мужчины.

– Почему? – Мальчуган был вполне серьезен.

– Что «почему»? – Ольгу несколько озадачил вопрос.

– Почему одни мужчины? – Дима ждал.

Вот черт! Настырный пацан попался.

– Ну, потому, что это был мужской монастырь. А еще есть женские, там живут одни женщины.

– Это правильно, – рассудительно заметил пацан, как будто ждал именно такого ответа. – От девчонок одни неприятности.

– Ты так считаешь?

– Да! – бесцеремонно заявил маленький женоненавистник.

– И у тебя неприятности? – неожиданно для себя спросила Ольга. Вдруг стало важно, что ответит этот клоп.

– И у меня, – согласился с неизбежным клоп. – Но ты не отвлекайся. Давай о Джое.

Джой слушал внимательно.

Что ж, давай. Смышленый пацан. Надо как-то быстрее с ним покончить.

– А вывели эту породу для того, Дима, – осторожно продолжила Ольга, стараясь предусмотреть возможные ловушки, – чтобы они в снежные страшные бури находили людей, которые потерялись или заблудились. И спасали их. Поэтому сенбернары такие большие и сильные.

– И добрые, – добавил Дима. – Слышишь, Джой, какой ты хороший? – Он подозрительно взглянул на девочку. – А ты откуда знаешь?

– Хочешь, и ты будешь знать?

– Так я уже знаю. Ты же рассказала.

– Будешь больше знать.

– У тебя книжка такая есть? Да?

– Есть.

– Ладно. Хочу знать больше. Рассказывай.

– Хорошо. Только давай пойдем погуляем все вместе. Джою надо много ходить.

– Давай.

– А намордник у тебя есть?

– Есть. Дома.

– Замечательно. Тащи намордник и пойдем гулять. А я тебе расскажу еще много интересного про сенбернаров. Идет?

– Идет. – Мальчуган, вскочив, побежал в сторону подъезда, но, прежде чем скрыться, крикнул: – А ты где живешь? В нашем доме, да?

– Ага, – подтвердила Ольга.

Дверь парадного захлопнулась.

Сенбернар Джой встал. Девочка ласково провела рукой по голове, потрепала по ушам, и глаз собаки, метнувшийся было за маленьким хозяином, воззрился на юную повелительницу.

Мальчик

Машину он для них угнал, ну, для этих, для Чопа и Фрукта то есть. Так они друг друга называли: Чоп и Фрукт. Чоп – тот, который длинный и складывающийся, как перочинный нож, а Фрукт, соответственно, маленький и толстый пискля. Несложно это было, в общем. Они за ней, конечно, давно следили, наблюдали, знали чья, знали привычки хозяина. Ну, а ему оставалось лишь вскрыть дверцу, сесть за руль – и газу. Пустяк, короче. Тем более что сигнализацию они сняли, у них специальный датчик есть. Классная штука! Тебе, объяснили они, ни фига ведь не будет, если и поймают. Двенадцать лет, что с тебя возьмешь? В крайнем случае по голове настучат да дома выпорют. Правильно? А нас сразу на шконку, понял? Зато в случае удачи ты, пацан, богат и независим, и с лялькой своей сможешь даже в ресторанах обедать. Если пустят, конечно. И потом. Мы же отвечаем за твой риск, нам совсем не интересно потерять такого сотрудника. Ты наш подарок. Усек? Егор усек. И малиновую веселую «восьмерку» вел уверенно, петляя между густо наставленными домиками почти пригорода, где никогда ни одного гаишника ни днем ни ночью не встретишь. Егор даже расслабился и начал получать удовольствие от езды, чувствуя волну внутреннего ликования. Молодец он. Пока. Ладно. Там видно будет, куда нос держать. Новенькая «восьмерка» бежала легко и послушно, свежий вечерний ветерок бил в лицо, и он ощутил себя вполне взрослым и сильным мужчиной. Он способен постоять за женщину. Помочь ей. Он ведь не знает, зачем ей деньги. А вдруг это жизненно важно. А? Он же угнал уже ради нее одну машину? Угнал. Почему не угнать вторую?

Егор миновал пригородный запущенный парк, выскочил на круглую неправильную площадь у магазина и, свернув вправо, медленно скатился к Волге. Правее пляж, и там смутно виднелись поздние купальщики, а в стороне, в кучке деревьев, у самой воды, стояла знакомая «девяносто девятая», которую он так неудачно угонял. Или удачно?

Они сели к нему в машину с двух сторон, Фрукт, впрочем, сзади.

– Ну как? – спросил Чоп. – Все в норме?

Егор кивнул. Легкое состояние эйфории испарилось, жутко захотелось домой, в свою комнату, в свою постель и в подушку головой. Не матери в подол, не с отцом на диван, а в подушку.

– Чего тогда скис?

Егор молчал.

– Ладно. Не хочешь говорить – молчи. Так честнее. Все равно, ты, Егор, молодец. Настоящий мужик. Держи, как договаривались.

На колени ему упал тугой параллелепипед в целлофановой упаковке. Так бы он сказал на уроке геометрии: параллелепипед. Плоский, почти осязаемо твердый. Весомый.

Егор молчал.

– Ты что, действительно ему бабки даешь? – запищал сзади Фрукт.

– Да. Он классно сделал свою работу.

– Да ты…

– Заткнись. – Голоса Чоп не повышал, интонации было достаточно, чтобы сзади заткнулись и, тяжело вздыхая, заворочались. – И запомни. Егор наш козырь. Главный. Да-да, Егор, не смущайся. Ты думал, я шучу, что ли? – Чоп чуть развернул голову. – А ты, Фрукт, еще раз возникнешь, доля твоя станет меньше, а его – больше. Все. Пошли, Егор, я тебя домой отвезу.

Они сели в «девяносто девятую», Фрукт за руль там, в угнанной, и две машины, мягко урча, шмыгнули вверх от Волги.

Из угла в угол по диагонали, из угла в угол вдоль стенки, лавируя между столом и диваном, креслом и шкафом, мерными быстрыми мелкими шагами узника-одиночки. Так мерил пространство своей комнаты Егор через четверть часа. Он захлебывался волной обиды. Никому не нужен. Ни родителям. Ни ей. Кому ей? Ольге. Оле. Нет. Даже имя произнести непросто. Даже про себя. Даже мысленно. А предки? Заняты своими делами, каждый – своим. Хоть бы спросили, где был? Почему явился так поздно? У других одноклассников скандалы по этому поводу, а с ним и не говорят. Здорово! Привет. Добрый вечер. Ужин на плите. Разогрей. Раньше подобная встреча его вполне устраивала, теперь же почему-то обидела. И было страшно немного. Придется еще угонять? Сколько? Сказать отцу? Чего ему бояться? А Ольга?

– Мам, – сказал Егор матери, работающей на компьютере. – Мам. Давай поедем куда-нибудь?

– Ты чего канючишь? – Мать непрерывно щелкала пальцами по клавишам. – На тебя вовсе не похоже.

– Давай съездим куда-нибудь, вместе, а? У меня же каникулы.

– У тебя каникулы, а у меня нет. Не мешай, Егор, у меня много работы.

Компьютер мурлыкал и посвистывал неприступно. Отец прокручивал кассеты с записями сложных утроб иномарок и был, понятно, чрезвычайно занят.

– Пап, – сказал Егор. – Па-па!

– Чего тебе? – не отрываясь от экрана, бросил отец.

– Ты слышишь меня, пап?

– Доллары нужны?

– Нет. Мне нужно, чтобы ты меня послушал.

– Я слушаю тебя.

– Па-па! – заорал Егор и встал перед отцом, загораживая экран.

Отец остановил изображение, недовольно спросил:

– Что с тобой, Егор?

– Давай съездим в Москву, а, пап? Вдвоем, к тетке Ире, на неделю. У меня же каникулы, а я тут околачиваюсь.

– Ты сам не поехал с классом.

– Да знаю я! Но сейчас-то можно сгонять? На машине!

– Нельзя. Езжай сам, на электричке. Бери деньги и дуй. В первый раз, что ли?

– Папа. – Егор подошел к отцу вплотную. – Я с вами хочу, понимаешь? С вами.

Взгляд отца стал жестким.

– Егор. Ты взрослый парень. Ты знаешь, чем я занимаюсь. У меня куча заказов, и клиенты ждать не будут. Кстати, в тот день, когда ты был на станции, угнали машину. Прямо с эстакады. Ты ничего не заметил?

Взгляд отца, не переставая быть жестким, сверлил глаза Егору.

– Нет, папа. Я ничего не видел.

– Вот и хорошо. Отойди и не мешай работать. Да, вот еще что, – вслед Егору добавил отец, когда тот уже входил в свою комнату. – Если тебе нечего делать, приходи работать на станцию. Буду платить. Сколько заработаешь. Хороший автослесарь сегодня дорого стоит.

– Хорошо, папа. Я подумаю. – Егор все еще стоял в дверях. – А машину нашли?

Отец опять остановил изображение, взглянул на Егора быстро, мельком, но очень остро и оценивая. Секунду длилось мгновение, но Егора обдало холодом.

– Нашли. – Отец отвернулся и пустил видик.

Егор вошел к себе съеженный. Уткнулся лицом в подушку, как и хотел там, в машине с Чопом и Фруктом. Он отдаст ей деньги и… И… И что?!

Притопал Алдан, посмотрел, подняв морду, на мальчика, словно говоря, кончай, старик, не распускай сопли, не стоит, мы же с тобой мужчины, а? Может, она и не стоит того, эта зеленоглазая девочка? Буль тяжело лег у дивана, и рука мальчика соскользнула вниз, пальцы нащупали уши, лоб, влажный нос собаки, почесали нежный подшерсток под нижней челюстью, и кисть безвольно повисла. Нет, Джой, врешь, все ты врешь, дружище. Она стоит того, только… Алдан ласково лизнул руку мальчика, сначала пальцы, потом костяшки и, извернувшись, нежно самую серединку ладошки.

Егор заплакал.

Утром он звонил в такую незнакомую, но такую страшную дверь. Звонил. Легко сказать. Егор подходил, поднимал руку к кнопке звонка и долго стоял, не понимая, что с ним происходит, не решаясь ни опустить руку, ни нажать на кнопку. Что с ним? Куда девалась его хваленая решительность? Он, запросто прыгавший с пятиметровой вышки бассейна, с восьми лет умеющий водить автомобиль почти стоя, потому что рост еще не позволял сидеть, плавающий если не как рыба, то уж как морж наверное, не опасающийся никаких разборок между подростками, он теперь стоит в нелепой позе с поднятой рукой, изучая узор гвоздевых шляпок на обивке ее (ее!) двери, и никак не может заставить себя преодолеть невидимый барьер. Внизу хлопнула дверь. Егор отпрянул назад и, нащупав в кармане плоский параллелепипед, бросился вперед, как на амбразуру дота. Откат оказался ему необходим, он уперся, чтобы не упасть вперед, пальцем в кнопку звонка. Вот только теперь он звонил. Дверь открыла Ольга. И ничуть не удивилась, увидев его. На лице обычная равнодушная маска.

– Здравствуй, – сказал Егор хриплым, самому себе не знакомым голосом.

– Привет, – ровно ответила Ольга. – А я уж думала, что ты меня бросил.

– С тобой все в порядке?

– Со мной?

– С тобой. – Егор ждал. Судорожно и зябко было внутри, нет, не то. Все внутренности тряслись, они просто ходили ходуном, оторвавшись от перегородок и стен. Егор ждал, судорожно ждал появления хотя бы намека на интерес в ее лице, в ее глазах, где-то, в чем-то, желания узнать, наконец, что же с ним произошло. Ведь его могли избить, его могли убить, сдать в милицию, да мало ли что могло с ним произойти!

Ольгино лицо излучало безмятежность и покой, лишь глаза мерцали сильнее обычного.

– Ты мне не звонила?

– Зачем?

Но ведь должна была она поинтересоваться, что с ним? Или нет? Нет.

– Значит, с тобой все в порядке? – констатировал Егор безнадежным тоном.

– Конечно! – В голосе Ольги возникли вызывающие нотки. – Ты как будто не рад?

– Рад. – Егор набрал воздуху в легкие и вместе с выдохом произнес. – Вот. Держи. – И протянул плотный, почти квадратный параллелепипед.

– Что это? – Ольга перевела мерцающие глаза на руку Егора. – Деньги? – легко догадалась она. – Откуда? Ты продал машину?

– Возьми, – сказал Егор, обретая в том, что делал, былую свою решительность и некое мужество. – Это тебе.

– Мне? – Ольга взяла толстую пачку, взвесила на руке. – И сколько здесь?

– Много. И я прошу тебя. Пожалуйста. Не воруй больше собак. – Егор посмотрел прямо в ее зеленые, неуловимого выражения глаза.

Глаза прищурились.

– Это еще почему?

– Они у тебя умирать будут.

– Что?! Умирать? Да что ты несешь? Они за мной сами бегают как привязанные.

– Умирать будут, – повторил Егор и отвернулся. И услышал громкий злой шепот:

– Ты же не умер! – И хлопок двери.

Девочка

Влюбленный дурень. Видишь ли, я должна была интересоваться, что с ним случилось. Обойдешься. Своих забот полон рот. Сколько здесь, интересно? Оля зубами надорвала целлофан, посыпались десятитысячные. Ого! Лимон, что ли? Вот это да! Вот тебе и дурень. Нет. Надо вернуть их ему. Она-то думала, что здесь ерунда. А здесь…

Оля собрала купюры, в своей комнате бросила в стол. Повернулась к сенбернару и внимательно посмотрела. Голова на лапах, глаза закрыты, хвост по полу. Вот так и лежит двое суток. Не ест, не пьет. И в туалет ему не нужно. Заболел? Оля присела на корточки, ласково погладила Джоя по голове, ушам, шее. Нащупала нос. Сухой и горячий. Ничего, сейчас врач подъедет. Посмотрит тебя, послушает, лекарства выпишет. Будем тебя лечить, Джой. Не вернешь же такого хозяину.

Заглянула к бабушке. Спит. Начали новый курс, Оля выкупила вакцину, и бабушке значительно лучше. Днем спит безмятежно, как ребенок.

Пришел ветеринар. Маленький сухой старичок. Пробормотав: «Добрый день», – просеменил к сенбернару. Открыл свой чемоданчик, выудил фонендоскоп, начал прослушивать пса, ласково что-то бормоча и поглаживая за ушами. Джой не реагировал, лежал как бревно. Что с ним, в самом деле? Старичок, кряхтя, привстал (он стоял на коленях), вынул из ушей трубки и сел на стул. Строго, сквозь сильные очки, взглянул на девочку.

– Давно лежит?

– Почти двое суток.

Какой неприятный скрипучий голос у старикашки, брезгливый взгляд. Такого девичьим обаянием не проймешь.

– На воздух выводили?

– Пробовала. Не идет. Не потащу же я его на себе.

– Верно. На себе его не потащишь. – Старичок только теперь осмотрел скромную обстановку Олиной комнаты. – Стула, получается, не было, – задумчиво продолжил он. – И не мочился?

– Ну, раз, пожалуй.

– Так. – Старичок нагнулся, взял Джоя за морду и как-то очень ловко заставил раскрыть пасть. Потом потрепал по голове и ушам, выпрямился и снова неприязненно взглянул на Олю.

– Последние прививки какие делали? И когда?

– Не знаю, – сказала Оля и быстро поправилась. – Не помню.

– Как не помните? – Взгляд старикана стал еще более брезгливым. – Такие вещи вы должны помнить, коли уж собаку завели. Он у вас довольно молодой.

– Да не помню я! – вскрикнула Ольга.

– Плохо. Из взрослых дома есть кто-нибудь?

– Нет. Мы вдвоем с бабушкой живем. Она больна. И она спит.

– Час от часу не легче. Ну а температуру ему вы мерили? Язык смотрели? Видели белый налет? Когда он появился? А?

– Нет, – насупилась Ольга, – я ему в рот не заглядывала, не человек.

– Именно. Не человек. – Старикан закрыл свой чемоданчик. – С человеком проще, человек говорит. А эти, как дети малые, страдают и не могут объяснить отчего. Мы должны его госпитализировать. Если, конечно, вы хотите помочь своему другу.

– Как? Госпитализировать? В больницу положить?

– Да. В лечебницу. В стационар. Иначе я ни за что не ручаюсь.

– Вы серьезно?

– Вполне, девочка. И вы напрасно завели собаку, если относитесь к ней несерьезно. – Деньги у вас есть на лечение?

– Есть.

– Тогда решайте. Либо я его сейчас забираю, либо ищите другого врача.

Ольга размышляла секунду, не более. Выхода не было. Деньги, слава Богу, были.

– Забирайте, – выдохнула она.

– Хорошо, – сказал противный старикан и засеменил к выходу. – Со мной два практиканта, сейчас я их пришлю. Как его зовут?

– Джой.

– А вы завтра с утра наведайтесь. Сегодня ночью у него будет кризис. Вам все ясно? – Он внезапно встал, развернулся и направил на Ольгу изучающий взгляд. – Девочка, это ваша собака?

Ольга споткнулась, пнула из-под ноги тапочек и закричала:

– Моя! Моя это собака! И вы должны ее вылечить! Слышите? Я заплачу! Я за все заплачу!

– Вот и славно, – умиротворенно проговорил старичок и выплыл за дверь.

Явились двое молодых парней, погрузили Джоя на носилки и удалились, тихие и дисциплинированные. Где берут нынче таких? Ольга закрыла за ними дверь, накинула цепочку и застыла в прихожей, крепко сжав руки в замок под подбородком. «Они у тебя умирать будут», – так сказал Егор. Умирать. От чего? Едва развернулась, чтобы идти, обед готовить, звонок. Кого еще там несет? Егор, что ли? Открыла, не снимая цепочку, и в просвет вплыла физиономия Игорька, как всегда наглая, лоснящаяся и веселая. И глазки, как пуговицы.

– Привет! – скалится.

– Чего надо?

– Не передумала?

– Отстань. Не до тебя, честное слово. – Оля попыталась захлопнуть дверь, но Игорек проворно вставил в щель модную туфлю. – Не торопись, красавица. Послушай внимательно. У меня теперь своя студия. Маленькая, но своя. Слышишь? У меня есть богатые заказчики. Нам с тобой теперь работать и работать. Деньги сами в руки идут, а ты кобенишься.

– Убери ногу, фотограф, – зло сказала Ольга. – Ну? А то я закричу на весь подъезд. Все знают, что я с бабушкой живу, сразу на помощь повыскакивают.

– А ты упрямая, – вздохнул Игорек. – Все знают, что ты с бабушкой живешь, но не все знают, чем ты в последнее время занимаешься. А я знаю. Потому что я, как ты верно заметила, фотограф. Профессионал. И мое оружие – фотоаппарат. Взгляни! – Он протянул в щель между дверью и косяком пачку черно-белых фотографий.

Ольга сразу увидела на верхнем снимке себя. Она бежала, и в руках у нее безвольно висел тяжелый бассет Фил. Изображение чуть смазано, зернисто, как это бывает при крупном увеличении, но вполне узнаваемо.

Кисть Игорька разжалась, и фотографии веером, друг за другом, посыпались на пол.

– Посмотри и подумай, – сказал Игорек, просунув полфизиономии в щель. – Ты умная девочка. Жду тебя завтра в студии. – Дверь захлопнулась.

Оля, не нагибаясь, осторожно носком правой ступни сдвинула верхнюю фотографию. Вот она садится в машину к Егору. А вот очень ясно, крупно и четко номер машины, над номером рука и бок Егора, идущего к дверям. А это опять она, крадущаяся к «мерсу» и тут же спешащая прочь с бассетом на поводке. Ай да фотограф! Ай да сукин сын!