Искатель, 2002 №1

Текст добавлен: 27 апреля 2026, 21:00

Текст книги "Искатель, 2002 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Сергей Кузнецов-Чернов

Жанры:

Газеты и журналы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги

– Никто не заметил?

– Чего не заметил?

– Как я мертвым был.

– А вы мертвым были? – У Лукерьи в голове будто роились тараканы. Они. щекотали череп изнутри.

Старичок только что был мертв, а теперь разговаривал.

– Не притворяйся, красотка, – сказал покойник без грузинского акцента.

К счастью, Лукерья не была приучена падать в обморок, так что только пошатнулась.

– Ты третий, – сказала она, взяв себя в руки.

– Это с какой колокольни глядеть, – ответил старичок, потянулся с громким скрипом и добавил: – Сосуды никуда не годятся, мышцы как бумага. Чистить и чистить… Не могли уж подыскать чего-то помоложе,

– Зачем? – Лукерья ничего не понимала, и поэтому ее вопросы могли показаться глупыми.

Старичок попытался сесть, но руки-ноги не повиновались.

Лукерья ему помогала, а тут вошел директор Дома и принес телеграмму от английской королевы с выражением сочувствия по поводу кончины такого древнего долгожителя. Видно, начальство в суете поспешило информировать королевский дом о потере, не заглянув в палату.

Старичок сначала рассердился, потом сказал:

– Черт с ними, пускай вычеркивают.

Но благородно помог Лукерье вывести из обморока несчастного директора.

– Я бы конечно пошел тебя проводить, – сказал Тимур Георгиевич. – Но не могу вызывать излишние подозрения. Я буду постепенно в себя приходить под наблюдением врачей. Пускай наблюдают, медики-педики.

И вот в этот момент в Лукерье зародилось подозрение, не подменили ли Байсурадзе, а также остальных покойников. Что-то общее чудилось ей в судьбе всех этих людей.

Но сформулировать свои подозрения она не могла. Ума не хватало.

Какие-то кубики-рубики не складывались, потому что она наблюдала явление, которому на земном языке еще нет названия.

Прошло еще несколько дней. И каждый приносил Лукерье тревожные подтверждения: что-то тут не так, потому что, все покойники уже совсем выздоровели и часто встречались на улицах, а вот в поликлинику ходить не желали.

Удивительно, но Лукерье приходилось встречать пациентов и в сопровождении женщин. Ну ладно, юноша Василий – у него возраст такой. А что вы скажете о Тимуре Байсурадзе? Его Лукерья застала вечером в городском парке, через который порой ходила, чтобы сократить расстояние до дома. Он сидел на лавочке, обняв одной рукой за плечи ту самую Пальмиру, простите за выражение, а в другой держал письмо от английской королевы и читал его с грузинским акцентом.

Лукерья даже замерла от изумления. Ну, ведь человеку сто десять или сто двадцать! А он красотку за ухо кусает!

– Что? – спросил Матвей Тимофеевич. – Удивляешься?

Лукерья отшатнулась от него – испугалась. Подошел незаметно. От Тимофеевича пахло мужским одеколоном «Арамис» и мужскими гормонами.

– Пошли по пиву дернем? – спросил он.

И Лукерья согласилась,

Сколько лет не соглашалась ни с одним мужчиной, а тут согласилась. Может быть, любопытство одолело, а может, от Матвея так несло самцом во цвете лет, что в ней дрогнуло что-то женские, нежное, податливое.

Они уселись за столик над самой рекой. Оркестр играл нечто возвышенное, быстрое, как сердце на свидании.

– Я, можно сказать, терзаюсь, – оказала Лукерья Маратовна. Ты мне прямо в тело заглядываешь, а я твой последний вздох на днях приняла.

– Не может быть, – расхохотался Тимофеевич и в один глоток опрокинул в себя пол-литровую кружку.

– А ведь чудес не бывает, – сказала Лукерья, как ее когда-то научил Аркадий Борисович, ее наставник в гигиене и любви. – Это медицинский факт.

Матвей долго хохотал и спросил:

– А можно тебя без отчества называть, просто Лушей?

Словно до этого величал по отчеству. Смешные люди – эти мужчины. Но когда он в ответ на согласие крепко схватил ее за коленку, Лукерья вырвалась и заявила:

– В принципе, я другому отдана и буду век ему…

Слово «верна» изо рта не вылезло, не захотело. Лукерья как бы забыла Пушкина и зарделась, но в темноте не было заметно.

– Я же дурного не желаю, – сказал Матвей. – Я хочу одарить тебя любовью.

Нет, вы только подумайте! Покойный Матвей Тимофеевич таких слов и не подозревал.

И тут в мозгу Лукерьи получилось короткое замыкание.

– Ты не Матвей Тимофеевич! – твердо сказала она.

И в памяти ее возник тот бестелесный мужчина, который как бы вошел в тело свежего покойника.

– А кто же я? – Матвей даже не обиделся, но глаза стали внимательными и серьезными, даже прискорбными. – Кто же я такой, если не Матвей Тимофеевич, которого ты в попу колола шприцем? Может, мне раздеться, и ты тогда узнаешь?

– Ты не думай, – сказала Лукерья, – в милицию я не пойду.

– А тебе и не поверят.

– И не поверят…

Тут из кустов вышел Тимур Георгиевич, подтянутый и бодрый, несмотря на возраст. В руке была кружка пива.

– Я присоединюсь? – спросил он.

– Не помешаешь, – ответил ему Матвей. – Мы тут о мертвецах разговариваем, может, поможешь Лушке разобраться.

– Чего же не помочь, Лукерья Маратовна, если не ошибаюсь.

Он прихлебывал пиво маленькими глоточками, как гоголь-моголь. Редкие седые волосы от малейшего ветерка поднимались над головой. В остальном он был мужчина что надо.

– Мы ведь с Матвеем как братья.

– Ага, – кивнула Лукерья. Матвей подвинул ей непочатую кружку. В голове немного шумело, и там гнездилась непривычная смелость. – Как братья. И с Васей тоже.

– Не только с ним. Нас уже много, в одном Гусляре…

Байсурадзе замолчал и оглянулся, будто ждал подсказки. И в самом деле, из темных кустов тонкий голос подсказал:

– Тридцать два человека,

– Видишь – тридцать два. И скоро будет еще больше.

– И зачем это?

– Внедряемся, – вмешался Матвей. – Окультуриваем Землю. Будем изменять генетический материал. Пора вам втягиваться в общую жизнь цивилизованной Галактики.

– А как вы это… окультуриваете?

– Мы никому не делаем зла, – сказал Тимур Георгиевич. – Ждем, пока кого-то схватит смерть. Неизбежная гибель. И в момент смерти наш человек входит в погибшее тело, оживляет его и существует. Ты ведь уже догадалась?

– Догадалась, – согласилась Лукерья, допивая вторую кружку. – Как увидала, так и догадалась.

Медсестра врала, потому что даже в тот момент она не совсем догадалась. В нарушение медицинского факта кто-то в кого-то вторгался.

– А потом что будет? – спросила Лукерья.

– А потом нас станет много, мы женимся на вас, земных женщинах, вы родите хороших культурных детей, и постепенно жизнь на Земле будет становиться все лучше и лучше.

С этими словами Матвей нежно, но крепко взялся за коленку Лукерьи, а за вторую, куда нежнее и мягче, ухватился Байсурадзе.

Ах, какая волна желания и страсти накрыла Лукерью с головой.

– Пошли к тебе, – прошептал Матвей.

– Нельзя, – прошептала Лукерья, – мой там пришел, пьяный спит. Как всегда, никакой пользы.

– Знаем, – вздохнул Байсурадзе. – Еще как знаем. Городок наш небольшой, все слухи, сплетни как лягушки по луже прыгают.

– Хоть бы его черт прибрал! – в сердцах промолвила Лукерья и осеклась, потому что до сих пор была неравнодушна к своему непутевому.

Провожать ее домой повел Матвей. Байсурадзе побежал на какое-то другое свидание.

– А тебя дома не хватятся? – спросила Лукерья.

– Они меня с утра отравить пытались, – ответил с кривой усмешкой Матвей, – я их всех из дома выгоню. Не хочется жить с людьми, которые желают твоей смерти. Да ты их знаешь как облупленных, одна племянница чего стоит.

Лукерья вздохнула. Она их знала.

Матвей проводил Лукерью до самой двери. Жила она в двухэтажном доме, коридорной системы, бывшем бараке. Они вошли в прихожую нижнего этажа, голая лампочка в пять свечей горела под потолком.

– Один поцелуй, – прошептал Матвей, – и я уйду, как будто меня и не было.

– Нет, – одними губами ответила Лукерья, но больше звуков не издала, потому что ее губы были прижаты к губам инопланетного мужика.

Он притиснул ее к стенке, стал хватать руками, и Лукерья чувствовала себя куском мороженого на солнцепеке – стала почти жидкой и сливочной.

Он ее лобзал, а она лобзалась в ответ.

И он все приближался и приближался к укромности ее горячего тела, и оставался уже один момент, может, два, не больше…

Но тут перед внутренним взором Лукерьи встал образ ее несчастного, никуда не годного, опостылевшего мужа. Где-то в глубинах крупного тела Лукерьи сидел органический запрет делать с другими мужчинами то, что она когда-то так сладко делала со своим супругом и чего ей так давно не хватало.

– О нет, не соблазняй меня, искуситель! – закричала Лукерья, словно была на оперной сцене.

Она изо всех сил оттолкнула от себя вошедшего в раж Матвея Тимофеевича и, перескакивая через ступеньки, помчалась к себе не второй этаж. Матвей ринулся было следом, но тут двери комнат стали открываться и злые лица жильцов принялись искать в полумраке виновника их беспокойства.

Так что при первых же воплях Матвей убежал из дома.

Он шел по улице, понурившись, словно побитый пес, и понимал, что не может злиться на эту женщину.

Впервые в жизни Матвей, или как там его кличут по-инопланетному, ощутил всепоглощающее чувство любви. А может быть, желание обладать земной женщиной.

Но что делать?

Он не знал ответа. Ему надо было посоветоваться со старшим группы, причем не раскрывая ему своего сердца, не то старший мог, под горячую руку, вообще разлучить его с Лукерьей.

А Лукерья поднялась к себе.

Ее Ромочка, как и положено, гудел, переливался пьяным храпом, свесив с дивана обутые ноги. Насосался.

Он приоткрыл глаз и сказал почти трезво:

– Обед на плите.

Словно сам его готовил.

Но Лукерье не нужен был обед.

Лукерье нужна была любовь. Она готова была простить Ромочке все, только обними, приголубь!

Она нагнулась к нему.

От Ромочки несло перегаром от дешевой водки.

Лукерья преодолела отвращение и стала целовать его щеки и губы. Но Ромочка отмахнулся от нее, как от большого слепня, и тем же тоном произнес:

– Насилие, а тем более педофилия, преследуются по закону.

– О, Роман! – бормотала Лукерья, стараясь возбудить в нем мужчину.

– Сорок два года как Роман, – ответил ее муж и ловким движением сбросил супругу на пол. – Мы не бабники, мы алкоголики.

Лукерья лежала на полу, сил не было подняться.

И не замечала, как за этой сценой через окно наблюдает некий маленький аппаратик, вроде кинокамеры, управляемый на расстоянии.

– Хоть бы подох! – воскликнула она сквозь слезы.

– Почему? – заинтересовался Ромочка.

– Я из-за тебя хорошему человеку в любви отказала!

Ромочка немного подумал и сказал:

– Наверное, не очень он к тебе стремился.

– Очень! – И Лукерья заплакала.

– Значит, ты не очень горела.

– Горела.

– А зря отказала. Может быть, прилично заплатил бы, и мы бы с тобой мотоцикл купили, за грибами ездить.

Это была не шутка. Это была мечта ее мужа.

Лукерья пошла плакать на кухню.

Жизнь не удалась.

И никогда Земле не стать цивилизованной планетой. Зря добрые инопланетяне стараются.

И Ромочка в той комнате заснул, захрапел.

Русские женщины могут быть умом не быстры, но зато если они включатся в размышление, то могут прийти к неожиданным и парадоксальным результатам.

Лукерья всю ночь не спала, а думала.

И надумала.

Она заглянула в поликлинику, взяла направление на уколы для одной женщины, а сама пошла к Матвею Тимофеевичу домой, посоветоваться. Матвея Тимофеевича дома не было, а его племянница, раздосадованная тем, что тот не помер как положено, стала сердиться и гнать Лукерью со двора, потому что полагала, что медсестра неправильно его лечила, раз он остался живой.

– Чему вас там учат! – кричала она, а соседи высовывались из окон, и некоторые сочувствовали. – На что народные деньги идут!

Лукерья спорить не стала, потому что не знала, на что идут народные деньги. И пошла искать Матвея по интуиции.

Нашла недалеко, на Пушкинской, где он во дворе шестнадцатого дома играл в домино, забивал рыбу в компании со стариком Ложкиным, а также Удаловым и Трубиным – старые люди вспоминали далекое прошлое, когда и народ был добрее, и космос отзывчивее.

Лукерья остановилась в сторонке, сердце забилось, в глазах пошли круги – что-то с ней творилось, разыгрывались гормоны, это она, как медицинский работник, понимала.

Матвей вздрогнул. У него было звериное чутье.

Он резко обратил к ней свой пронзительный взор.

Разве подумаешь, что такой мог умирать, безвольно лежа в койке?

– Ты чего? – спросил он.

– Ты играй, играй, отдыхай, – ответила, зардевшись, Лукерья, – А потом поговорим.

– Ну зачем ты так, – мягко возразил мужчина. – Ребята подождут.

Его товарищи и в самом деле готовы были подождать.

Лукерья вышла с Матвеем на улицу, там было два шага до скверика у Параскевы Пятницы.

– Посидим? – спросила Лукерья.

– Не томи, – сказал Матвей. – Я ведь терпели-вый-терпеливый, а могу и не дотерпеть.

– А вы, значит, можете в человека внедриться? – спросила Лукерья.

– При условии последнего вздоха, – ответил Матвей.

Лукерья глубоко вздохнула, как пловец перед прыжком с вышки, и спросила:

– А в моего мужа?

– А разве он у тебя болеет?

– Болеет, – поспешила с ответом Лукерья, – часто болеет, хроник он безнадежный.

– А что за болезнь?

– Ну что у них бывает за болезнь? Алкоголизм, конечно, – сказала Лукерья.

– Алкоголизм это не болезнь, – возразил Матвей, – а времяпрепровождение. А ты-то чего желаешь?

– Любви, – призналась Лукерья, – ласки желаю. Во мне пропадает жена и возлюбленная, потому что он мерзопакостный бездельник, профукивает жизнь, вместо того чтобы идти по ней со мной рука об руку.

– Красиво излагаешь, – сказал Матвей. – А я тут при чем? Могу только оказать тебе мужскую услугу – подарить несколько ночей любви.

– Не понял ты меня, – вздохнула Лукерья. – Не в тебе дело. Не хочу я мужу своему изменять. Я его себе выбрала, и я его желаю.

– А я-то тут при чем? – Матвей буквально закричал.

– Но ты же мне говорил, что вы все как братья и как кто помрет, в него входите, а потом человек возрождается к жизни и любви.

– Ой-ли?

– А ты на Байсурадзе погляди, – сказала Лукерья. – Английская королева ему письма из жалости писала, а сейчас он чего?

– Сейчас он себе дачу строит, – ответил Матвей,

– Я хочу, чтобы мой Ромочка тоже возродился к жизни и любви, пускай он тоже дачу построит.

– А я…

– Не кричи. Я хочу, чтобы один из ваших товарищей, которые хотят помочь нам, своим братьям и сестрам по разуму, внедрился в тело моего покойного мужа, я буду любить его и окультуриваться, сколько необходимо. Ой, как я буду его любить!

– Остался пустяк, – вздохнул Матвей, – чтобы твой муж помер.

– Но ведь это на самом деле пустяк… в свете современной медицины.

До Матвея дошла мысль Лукерьи и испугала его. Видно, недостаточно крепкие нервы оказались у пришельца.

– Ты что, убить его хочешь? – спросил он. И голос Матвея дрожал.

– Я не убийца и не намерена поднимать руку на законного супруга. С кем же я жить буду тогда? Нет, сделайте так, чтобы я и не заметила. То есть заметила, но только на следующий день.

– А если мы не поможем тебе, коварная женщина, – спросил Матвей. – Ты откажешься от своей затеи?

– Если не поможете… – Лукерья потянулась, запрокинув руки за голову, и ее груди поднялись к солнцу, смутив взор Матвея Тимофеевича. – Если откажетесь, то будете иметь дело с нашей доблестной милицией. Потому что я заготовлю заявление, как вы уничтожаете людей и в них вторгаетесь.

– И никто тебе не поверит!

– А вот это мы проверим. Посмотрим.

Лукерья поднялась.

– Мне пора, – произнесла она.

– А может, все же мной обойдемся? – спросил Матвей, но без особой уверенности.

– Я другому отдана, – классически ответила медсестра, – и буду век ему верна, понял?

Матвей подавил злобный блеск своих чужеземных глаз, а их кустов раздался негромкий начальственный голос, который не столько звучал в воздухе, сколько проникал в мозги.

– Предложение следует обдумать и, возможно, принять. Однако ты, женщина, тоже будешь оказывать нам некоторые услуги.

– По окультуриванию? – хихикнула Лукерья. – Пионер всегда готов!

Она пошла на уколы и в воображении строила абстрактные картины, в которых ее Ромочка с помощью культурных пришельцев сначала немножко помирает, а потом становится молодым и красивым, как Иван-дурак в русской сказке, окунувшийся в соответствующий котел.

Так и день прошел.

К дому она подходила неуверенно, даже с робостью.

А вдруг Ромочка уже приболел?

Нет, лучше пускай они его завтра обработают.

И чем ближе она подходила к дому, тем более страдала от вины перед Ромочкой. И в подъезде уже искренне возмечтала: пускай Ромочка как мужчина пользы не представляет, но главное – он должен остаться жив и здоров. Что она, изуверка, что ли?

Она открыла дверь своим ключом и прислушалась.

Ни звука.

Может, что случилось?

Она кинулась в спальный закуток. Пусто.

Она кинулась на кухню.

На кухне сидел Ромочка и пил чай из самовара – приданое Лукерьи.

Он был нормальным, обыкновенным, если не считать забинтованной головы.

– Явилась – не запылилась, – заявил он. – Я тут без тебя и помереть мог, а ты бы и не заметила.

– Что случилось? – И все было забыто. И злодейство и намерения. Ее крохотулечка приболел.

– А на меня кирпич упал, – сообщил Ромочка не без Гордости. – Мало на кого падает, а на меня грохнулся.

– Как? Где?

– Ты не поверишь, прямо на кухне.

– Откуда на кухне кирпич взялся? – Лукерья начала сердиться. Она сочувствует, переживает, а он ёрничает,

– А кто банку с квашеной капустой кирпичом придавил? И на верхнюю полку поставил?

– Ну уж…

А ведь было это, три дня просила Ромочку кирпич принести для этой цели. Пришлось, как всегда, самой тащить.

– Как ты умудрился, урод?

– Как, как? Качнуло меня, стенку задел, а ты этот кирпич криво положила – а за ним и банка трехлитровая с капустой.

Он указал пальцем вниз, как памятник Юрию Долгорукому в городе Москве, который таким жестом велел закладывать столицу.

А на полу расплывшейся стаей червяков воняла кислая капуста. Блестели осколки банки. Валялся кирпич с отбитым краем.

– И что? – Лукерья старалась не смотреть на сцену крушения – ей же убирать придется.

– И все. Погиб я и умер безвозвратно. Еще держусь, но скоро кончусь…

Тут Ромочка побледнел и стал оседать.

Лукерья подхватила его, дотащила до постели.

Вызвала «скорую». Пока та мчалась с соседней улицы, Роман скончался.

Кровоизлияние в мозг от ушиба.

В первый миг его смерти Лукерья с внутренним содроганием увидела бесплотную тень мужчины, который как бы вошел в бездыханного Ромочку.

– О нет! – закричала она, как трагическая гречанка. – Не смейте!

Никто ее, конечно, не послушался.

Потом приехала «скорая». Доктор Матвеев – сколько раз они у покойников встречались! – констатировал кровоизлияние и сказал:

– Крепкий он у тебя. Другой бы окачурился.

– Другой бы окачурился, – повторила Лукерья, глядя на воскресающего мужа.

И показалось, что он ей подмигивает, что было невероятно.

Той же ночью Ромочка напал на Лукерью. Как зверь, истосковавшийся по самке в джунглях, Лукерья трепетала и повторяла:

– Ты не очень, я же отвыкшая!

А он отвечал ей:

– Голову не задевай, голову! У него же сквозная рана до мозга.

Потом спохватывался и поправлялся:

– То есть у меня эта рана. Так сказать, если раны, то мгновенной, если смерти – небольшой.

Лукерья не поправляла оправившегося супруга, потому что понимала, что он инопланетянин, прибывший насаждать культуру.

Утром она накормила его блинами. Бывший Ромочка любил блины, а новый, оказывается, их тоже любил. И даже пояснил Луше:

– Ведь тело-то у меня прошлое, а запросы у него прежние; тебе понятно, ласточка?

Так они и жили. Ночи были бурные, днем Лукерья буквально засыпала на ходу, иглу старикам не туда совала.

И надо оказать, что тот, кто из кустов вечером давал указание помочь несчастной женщине, правильно сообразил, что более полезного друга в Великом Гусляре им не отыскать. Лукерья точно указывала им адреса и симптомы безнадежных больных, чтобы можно было погибшего человека сразу спасти, то есть заменить в его мертвом теле жизнь на инопланетную, которая вольет в него силы.

Как-то недели через две после наступления в жизни Лукерьи простого женского счастья, когда оказывается, что муж – это Муж, а не растение в горошек, она готовила на кухне большую яичницу с колбасой, из двадцати яиц. И неспроста, потому что в гости к Ромочке пришли Матвей, Тимур и еще один из ихнего начальства.

Они уже привыкли к Лукерье.

И она смирилась с ними – пускай помогают людям, улучшают.

Говорили они по-русски, порой переходили на телепатию, но Лукерья и телепатию теперь понимала.

Занимались они бухгалтерией.

– По Тотемскому району как у нас дела? – спрашивал Матвей.

Ромочка рапортовал:

– Внедрено шестьдесят два, на подходе еще шесть.

Говорил он четко, по-военному, и Лукерье приятно было слушать, какой у нее бравый муж.

Но Матвей был недоволен. Ему было трудно угодить.

– На тридцать процентов плететесь позади графика. Мне страшно в штаб такие цифры посылать. Что они со мной сделают, а?

– Ну, тебя не тронут, – оказал Ромочка. – Ты заслуженный штабс-офицер, шесть походов прошел, две аннигиляции, весь в шрамах и медалях.

– Ну ладно, ладно, – подобрел Матвей.

Лукерья принесла им большую сковороду, они стали есть ложками, нахваливали, а Лукерья спросила:

– А ты, Ромочка, тоже весь в медалях, да?

– Он у нас еще молодой, – засмеялся Тимур.

У него морщины разгладились, волосы потемнели, приходилось красить себя в седой цвет и рисовать морщины фломастером, чтобы люди не подозревали колдовства.

– А аннигиляции проходил?

– Шла бы ты, женщина, отдыхала. Чай нам завари, – рассердился почему-то Ромочка.

А Тимур сказал:

– Аннигилируем мы планету только в случае неудачи мирных способов. Или если очень сильное сопротивление. А так обычно обходимся мирным путем.

– Вот и правильно, – согласилась Лукерья и пошла ставить самовар.

Вслед ей послышался тихий смех гостей.

Пускай смеются, подумала Лукерья, с мужиков чего спросишь? Ведь эта порода человечества далеко уступает женщинам по способностям.

А из комнаты слышалось:

– По Пьяному Бору картина положительная. Шестнадцать и три.

– Не скажи, в штабе могут не одобрить. Энергичнее надо работать.

– Как, прости, энергичнее? Куда уж? Ведь люди чаще помирать не стали.

– Надо им помогать, – твердо сказал Тимур,

– Нет! – возразил Матвей. – Только в крайнем случае. И с санкции вышестоящих органов. Так мы можем все дело завалить.

– Ты нелогичен, – сказал Тимур. – Здесь присутствует наш товарищ, который получил тело, потому что мы помогли его предшественнику кирпичом по темечку…

– Ш-шшш! – вскинулся Ромочка. – Зачем ты так громко?

– А я думаю, что она отлично знает или хотя бы догадывается, – сказал незнакомый пришелец. – Она сама просила.

Лукерья так и замерла у самовара. Хотела его взять и в комнату нести, но руки онемели.

Одно дело нутром чуять или даже что-то подозревать. Но ведь она в действительности не желала смерти настоящему Ромочке, а получается, что соучаствовала?.. А может, шутят они? Мужики, бывает, соберутся и травят всякие байки. Надо бы пойти и прямо вопрос поставить: убили Ромочку или случайность с кирпичом вышла?

Но никуда она, конечно, не шла. Как ты пойдешь к бандитам, хоть и с культурными целями, а они тебе скажут: да, убили, по твоей просьбе, и ты молчала, потому что твой Ромочка тебе наслаждение доставлял.

– Интересно, – услышала она голос Тимура. – Как там у наших в Москве дела? Там ведь две или три дивизии работают…

– Там трупиков хватает! – ответил Ромочка.

Слышно было, как он отодвинул стул и пошел на кухню.

И только увидел Лукерью, сразу понял, что она все слышала.

– Это была шутка, – сказал он. – Мы пошутили. Я сам погиб.

Но Лукерья ему уже не верила.

В глазах у нее стояли слезы.

И смотрела она на Ромочку с любовью. Как ее понять? Да, она знала уже, не сомневалась, что смерть ее мужа – дело рук пришельцев. И неизвестно еще, сделали ли они это из сочувствия к ней или потому, что выполняли план по трупам с не понятной для Лукерьи целью.

На кухню вошел Тимур.

– Я думаю, что тебе не стоит строить иллюзии, – сказал он. – Никакие мы не культуртрегеры и не филантропы. В политике таких не бывает. Нам нужно жизненное пространство, и мы с этой целью вторгаемся на удобные для нас планеты, внедряемся в жителей, а потом, когда нас уже много и мы получаем доступ к важным объектам, то оставшихся в живых аборигенов мы уничтожаем или в лучшем случае порабощаем. Третьего не дано.

– А я? – пискнула Лукерья.

– В каждой войне есть предатели, – сказал Тимур. – Одни предают за деньги, а другие – за идею.

– А я? – Лукерья как-то сразу смирилась со своей предательской сущностью.

– Ты, будем считать, идейная, – сказал Тимур.

– Спасибо. Вы меня убьете?

– Мы тебя уже поработили, – засмеялся Матвей. – Со временем я тоже на тебе женюсь.

Все они захохотали. Но Лукерье показалось, что Ромочка смеется не так нагло, как Матвей.

Днем Лукерья на службу не пошла. Пускай сами помирают, все равно человечеству жить осталось немного.

Она пошла на почту.

Попросила там лист бумаги и конверт.

Написала сверху листа:

«Президенту Российской Федерации в собственные руки».

– Должен же кто-то мне поверить, – прошептала она.

В милицию она не пошла, не доверяла. Может, там уже пять пришельцев с погонами ходят. А вот президент вроде свой, высказывается против террора.

Она сидела и думала, как начать письмо, чтобы президент поверил.

Но додумать не успела.

Тонкая юношеская рука протянулась через ее голову. Василий взял листок и скомкал его.

– Не надо, Лукерья Маратовна, – сказал он. – Никуда вам не деться.

Лукерья вскочила, сначала испугалась, но потом взяла себя в руки и зашипела, как змея, источая яд:

– А ну мчись отсюда, физик недоделанный! Сейчас такой крик подниму, что народ вас на вилы возьмет! А ну!

– Не надо, Лукерья, – прошептал юноша. – Ну зачем так! Вы же наша союзница, вы же одна из нас!

– Неужели не убьете?

– Да что вы! Как можно!

Лукерья с размаху шлепнула Василия ладонью по щеке и пошла на улицу.

Василий трусил сзади, но подойти боялся.

Тут Лукерье встретился Михаил Стендаль, редактор газеты «Гуслярское знамя», человек неподкупный и старожил. Шел он рука об руку с Корнелием Удаловым.

– Миша! – воскликнула Лукерья. – Ты знаешь, что нас не сегодня завтра инопланетяне покорят и истребят, как крыс.

– Не исключено, – произнес Стендаль.

– И что вы будете делать? – спросила Лукерья.

– Уйдем в партизаны, – сказал Удалов. И почему-то подмигнул.

– Вот именно, – согласился Стендаль.

А к Лукерье уже спешили Ромочка с Матвеем. Видно, Василий поднял тревогу.

– Луша, – пропел Ромочка, – ну куда ты с такой высокой температурой на улицу выбегаешь?

– Нет у меня температуры, пришелец проклятый.

И видно, этот возглас прозвучал забавно, все мужчины стали смеяться, а Ромочка повел рыдающую жену домой.

– Грипп наступает, – заметил Удалов. – Как дела в Европе?

– В Европу вирус уже проник, – сказал Стендаль.

– Выздоравливай, Лукерья! – крикнул Удалов.

Ночью Лукерья лежала рядом с Ромочкой. Тело у него было горячее, страстное. Но он сдерживался.

– Пойми, – говорил Ромочка, – так устроена Вселенная. Кто сильней, тот и скушал. Завтра придет новый сатана и всех нас сожрет. Так вы, люди, истребили тасманийцев, птицу додо и морскую корову Стеллера, которые не были виноваты в том, что живут на одной с вами планете. Мы – санитары леса. Ваша цивилизация зашла в тупик и не сегодня – завтра сама себя задушит. А мы ей помогаем.

– А дальше что? – Лукерья сглотнула слезы.

– Если нас не раскусят и сопротивления не будет, то через два-три года ты будешь жить в новом, упорядоченном и счастливом мире.

– Меня кирпичом по затылку, да?

– Ты моя жена! – рассердился Ромочка. – Можно сказать, любимая туземка, наше доверенное лицо. Ты что думаешь, нам запрещают с туземками жить? Да я имею право себе хоть десяток таких, как ты, взять!

– И намерен?

Ромочка спохватился.

– На деле я не намерен, потому что люблю тебя как настоящую жену.

– А если я поеду в Вологду?

– А там что?

– А там в милицию или в армейскую часть – не знаю еще куда! Может, в какую-нибудь в партию!

– Только не в партию, – сказал Ромочка. – Там уже все наши.

– А если я все же найду…

– Будет война, – вздохнул Ромочка. – Многие погибнут. Может, мы даже потерпим поражение и нам придется аннигилировать твою планету. А жаль. Столько усилий мы положили.

Он опустил руку ей на плечо, провел пальцами по шее.

– В конце концов, – прошептал он, – какая тебе, простой женщине, разница, кто правит Россией, если у тебя есть здоровый любимый мужик? Ты чего добьешься? И мужика лишишься и, возможно, жизни. А уж счастья тебе не видать.

– Ах, – вздохнула женщина. – Какая мне разница! Пришельцы-мришельцы, оккупанты, шпионы, завоеватели, поработители… а ты, Ромочка, меня не оставишь?

– Если не будет приказа…

– Обними меня, любимый!

Профессор Минц с Корнелием Удаловым подкрались поближе к погасшему окну на втором этаже. Они затаились за кустом орешника. Минц направил на окно не видимый обыкновенным глазом лучик зомбификсатора.

На махоньком дисплее задрожала алая искорка.

Рядом, впритык к ней, горела искорка изумрудная.

– Как славно, – сказал Удалов. – На таком расстоянии различает. Ты гений, Лев Христофорович.

Минц наклонил талантливую голову. Он привык к похвалам.

– Не будем себя тешить. Это лишь начало пути. Создать зомбификсатор могли бы, по крайней мере, три лаборатории на земном шаре. А вот внедрить его, заставить руководителей различных государств поверить в страшную опасность, которой подвергается Земля, – это куда труднее.

Алая искорка слилась с изумрудной.

Удалов вздохнул.

– А ведь хорошая была женщина… А теперь? Немецкая овчарка?

– Не клейми ты Лукерью, – ответил Минц. – Я почти убежден, что она и не подозревает, что находится в объятиях инопланетянина. Она верна своему мужу.

А там, на втором этаже, Лукерья воскликнула:

– Любовь ведет меня к подвигам. Ради нее я готова на многое.

– Не торопись, – ответил пришелец. – Будут тебе задания, будет тебе работка…

Минц спросил:

– Когда последний автобус на Вологду?

– Через двадцать минут.

– Тогда пошли.

– Лев, побойся Бога! Мне домой надо забежать, Ксению предупредить.