Текст книги "Japan: Land of the Rising Sun"
Автор книги: Kim Chun
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
То, что Конно стал величать Сугу хозяйкой, мало что изменило в её положении. Прочие слуги и приходящие торговцы по-прежнему обращались к ней «барышня Суга». Да она и сама понимала, что не должна допускать такого.
Тем не менее слово «хозяйка» в устах Конно ласкало слух, наполняя Сугу немыслимым счастьем. Да… Как ни лелеял её Юкитомо, до тех пор, пока она живёт под одной крышей с законной женой, не суждено ей открыто купаться в лучах любви и заботы. Она обречена быть в тени Томо, и следить за малейшим её движением.
Конечно, ни Юкитомо, ни даже Томо не подозревали, какая тоска, отчаяние и бессильная ярость сжигают Сугу. И лесть Конно, словно
червь, проникала в самое сердце.
Видя, что Суга начинает оттаивать, Конно стал беззастенчиво говорить гадости о Томо, нашёптывая их на ухо Суге. Но чем яростней нападал на Томо Конно, тем упорней защищала её Суга. Она буквально упивалась собственным благородством и превосходством от мысли, что она не такая вздорная, как все наложницы. Это была увлекательная игра, и Суга даже не поняла, когда перешла черту, и дистанция между нею и Конно стала опасно сокращаться.
Поскольку первым и последним её мужчиной был человек, старше её почти на тридцать лет, Суга привыкла играть роль маленькой девочки. Вечная женщина-дитя не способна на материнское чувство к юноше, моложе её на десять лет. По сравнению с Юкитомо Конно был чересчур легковесным, несерьёзным, в нём не хватало мужской основательности. Поначалу он был ей так безразличен, что Суге и в голову не приходило сравнивать его с Юкитомо. Но постепенно Конно, откровенно недолюбливавший Томо, добился желаемого: его невзрачная физиономия и тщедушное тело стали необъяснимо притягивать Сугу. Конно знал, что Суга страдает хроническим геморроем, обострявшимся со сменой сезонов. Сугу лихорадило, eе мучили страшные боли, но ещё сильнее страдала она оттого, что не могла никому пожаловаться на мучения. Конно был на короткой ноге с соседским аптекарем и как-то принёс Суге сбор диковинных китайских трав, о которых та слыхом не слыхивала. Улучив момент, когда вокруг никого не было, Конно тайком сунул ей подарок. Сколько Суга ни пыталась отдать ему деньги, Конно так и не взял их, отталкивая купюры белыми пальцами.
– Не нужно, не нужно, – твердил он, – а то узнает наша императрица, опять будет злиться, так что никому не рассказывайте!
Позволь себе кто-то другой подобную выходку, Суга бы непременно вспылила, потому что во фразе Конно содержался намёк на то, что Юкитомо недостаточно любит её. Однако Конно это сошло с рук. Суга бережно пересыпала травы в банку и принимала отвар, внимательно соблюдая инструкции.
– Как-то странно пахнет… – дразнил её Юкитомо. – А это, часом, не средство от женских болезней?
Суга наивно улыбалась и говорила:
– Мне это прислала жена брата, сказала, что хорошо помогает при моей болезни. Как же оно называется… Совсем запамятовала!
В такие моменты в уголках её рта проскальзывала мимолётная, призрачная улыбка, придававшая Суге почти зловещее обаяние. Это была самая страшная месть, которую она могла позволить себе в отношении Юкитомо.
Между тем в доме на Цунамати Мия почти каждый год производила на свет божий очередного младенца. Никто не мог с уверенностью сказать, что среди её пятерых детей нет отпрыска Юкитомо. Митимаса в своей невменяемости не задумывался о том, какие отношения связывают жену и собственного отца. Однако благодаря необходимости держать происходящее в тайне, на него золотым дождём изливались милости Юкитомо. Последние годы Юкитомо был великодушен, как никогда прежде, ведь дом в Цунамати стал для него тайным любовным гнёздышком.
Суга кривила губы в горькой усмешке, наблюдая в течение пяти лет, как вспыхивает в глазах Юкитомо жадный блеск вожделения. Суга опять становилась желанна! Но всякий раз приступ новой любви случался лишь после первого утреннего недомогания Мии и заканчивался с появлением на свет очередного младенца. Суга упорно пыталась убедить себя в том, что таковы все мужчины, однако не могла совладать с унынием. В результате её механизм защиты дал сбой, и она не смогла осадить Конно, к которому не испытывала никакого влечения.
– Ай! – стоявшая в зеленоватой тени дерева Суга съёжилась и потрясла головой.
– Что случилось? – на крик Суги подскочил Конно.
– Не знаю… Ой! На спине! Что-то по мне ползёт! Конно-сан, скорее, взгляните, что там такое!
– Может, букашка?
– Ужас! Гадость какая… Щекотно…
– Сейчас… Простите меня, пожалуйста… – Конно запустил руку за ворот кимоно Суги и провёл ладонью по пухлой белой спине. – Сейчас посмотрим… Где – здесь?
– Нет, ещё ниже… Жжёт! Да-да, вот здесь!
– О… Да это всего-навсего гусеница.
– Какая мерзость!
Не помня себя от отвращения, Суга оттолкнула руку Конно и передёрнула плечиками.
Конно со смехом бросил на землю гусеницу и раздавил ногой.
– Да на вас лица нет! Прямо побелели вся… Ну чего вы так испугались? Это всего лишь гусеница, подумаешь!
– Противно же… Говорят же – «мерзкий, как гусеница!» – Суга вскинула руки, поправляя причёску, словно страшась обнаружить на шее ещё одну гусеницу. По телу Конно пробежала чувственная дрожь. Его возбудила не столько болезненная красота лица Суги и глубина её глаз, в которых вспыхивали голубоватые искорки, сколько ощущение прохладной и влажной кожи.
– Всё ещё колет… Может, эта тварь меня укусила?
– Давайте посмотрим?
Конно снова протянул к ней руку, однако Суга плотнее запахнула ворот кимоно.
– Не стоит беспокоиться. Пойду в дом, пусть Ёси
посмотрит. Может, надо смазать лекарством… – И Суга поспешно ретировалась.
Томо сидела вместе с другими прихожанками в филиале храма Ниси Хонгандзи в Цукидзи и жадно слушала проповедь. Прихожанок было сорок-пятьдесят. Проповедь читал учёный монах, присланный из Главного храма в Киото, – бритоголовый мрачный человек в очках с толстыми линзами, скрывавшими близорукие глаза. Поверх дорожного хаори из тонкого чёрного шёлка была накинута буддийская риза.
Проповедник говорил о благочестивой Вайдэи. Это ей Будда первой открыл учение Истинной школы Чистой земли.
Согласно легенде, Вайдэи и её супруг, индийский царь Бимбисара, не имели детей. Правитель возносил молитвы богам, чтобы они ниспослали ребёнка, и однажды боги явили милость. Бимбисаре была весть, что некий святой отшельник, на которого снизошло божественное откровение, возродится в образе принца. Но сначала он должен уйти из жизни. Бимбисара долгие годы ждал, когда преставится святой старец, но тот всё не умирал. Тогда Бимбисара, не в силах больше терпеть, втайне от жены послал своего слугу убить старца. Вайдэи тотчас же понесла и в должный срок родила младенца. Царь души не чаял в сыне, которого он нарёк Аджаташатру, но мальчик рос злым и жестоким. Родного отца он ненавидел, словно врага. С годами нрав Аджаташатру становился всё более диким и необузданным. Наконец он заточил отца в темницу и обрёк на голодную смерть. Велики были страдания Бимбисары, но ещё больше терзалась его супруга Вайдэи, беспомощно наблюдавшая, как сын тиранит отца. В её жилах текла царская кровь, к тому же она была матерью молодого царя, так что имела всё, что только душа пожелает. Однако сердце её терзалось денно и нощно, Вайдэи взывала к богам, пытаясь узнать, почему её сын, плоть от плоти и кровь от крови, так не похож на неё.
Дабы спасти от голодной смерти супруга, Вайдэи обмазалась мёдом и под покровом ночи пробралась в пещеру, где томился Бимбисара. Бимбисара, истощённый голодом и болезнями, лёжа слизывал мёд с тела жены. Так продолжалось недолго, вскоре всё раскрылось, и Аджаташатру запер мать в самой дальней темнице дворца. Вайдэи больше не могла противостоять злу и лишь скорбела о собственном бессилии. Она погружалась в ад, в бездонную пучину мрака и ужаса, где рассыпались в прах идеалы гармонии и справедливости. Вперив взор во тьму каменного колодца, Вайдэи молилась, собрав угасающие силы. Она жаждала света. И воззвала со всей страстью своей души к Будде, пребывавшему в далёкой Земле:
– О Всемогущий! Помоги мне! Зачем мне жить и бороться в этом уродливом мире людей?
Молитва её достигла Будды, и он явил Вайдэи свой лучезарный лик. Будда поведал умирающей, обессилевшей женщине о роковых обстоятельствах рождения её сына Аджаташатру. А также о сверкающем великолепии Чистой земли, которая вскоре откроется ей за то, что она, несмотря на тяжкое бремя кармы, веровала истово и глубоко. То, что поведал ей Будда, ныне известно как «Амитаюрдхьяна сутра».
Страдания благочестивой Вайдэи были предопределены жестокой кармой, которую люди, при всех их мудрости и могуществе, изменить не в силах. Проницательная и сострадательная Вайдэи выносила в своём чреве зло. Её сын был воплощением кармы её супруга, теперь и она не могла не избегнуть мук, что принесёт рождённый ею дух зла. Проще было смириться и уподобиться закосневшему во зле Аджаташатру. Но эта мысль была противна Вайдэи, хотя борьба сулила ей чудовищные страдания.
– И благочестивая Вайдэи поняла, – сказал проповедник, – что власть, богатство, мудрость, – всё то, чего так жаждут люди, есть мирская тщета и суета сует. Осознав это, Вайдеи так страстно возжелала спастись, что воззвала к Шакьямуни. Он молилась за всех простых женщин, которые не умеют обрести истинную веру. И Будда услышал её стенания и открыл ей Путь к спасению.
– Основатель нашей школы, пресвятой Синран, в своём трактате «Таннисё» писал так, – заключил проповедник. – «Даже праведник смертен. Что ж говорить о грешниках?» Это следует толковать следующим образом. Человеком могут двигать самые благие намерения, но стоит лишь оглядеться, и становится ясно, что над всеми людьми тяготеет неотвратимый закон причины и следствия. Каждый постоянно творит зло, даже не сознавая того… Человек ничего не в силах изменить сам, и только Свет, приходящий извне, только молитва милосердному Будде Амиде может спасти его. Вот в чём суть учения нашей школы.
Проповедник привёл ещё пару примеров чудесного спасения верой, подобных истории благочестивой Вайдэи, и закончил проповедь. Даже во время проповеди некоторые прихожанки беспрестанно твердили «Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу!»
После того как проповедник покинул храм, всем поднесли чай и сладости. С благоговением вкушая угощение, прихожанки вели тихую беседу не столько на тему прослушанной проповеди, сколько о своих семейных делах. Эти сборища носили название «Женская церковь». Прихожанки были женщины из зажиточных и богатых семейств. Они собирались регулярно, раз в месяц. Иногда кто-то приводил с собой незамужнюю дочь или молодую подругу, но в основном это были дамы выше среднего возраста. Иногда на проповедь приходила сестра настоятеля храма – женщина, известная своей высокой учёностью. Она сидела, выпрямив спину и вытянув, словно журавль, длинную шею.
Томо обменялась несколькими фразами со знакомыми жёнами богатых дельцов, взяла сумочку-мешочек и покинула храм раньше других. Ей предстояла встреча с агентом по недвижимости семьи Сиракава в Кодэмматё. Речь шла о повышении арендной платы.
Проходя через главный зал, Томо молитвенно сложила руки. Миновав огромную территорию храма, Томо вышла за ворота и направилась в сторону Кодэмматё, всё ещё поглощённая мыслями об истории благочестивой Вайдэи.
Она познакомилась с учением «Чистой земли» по настоянию покойной матери больше десяти лет назад, незадолго до её смерти. Тогда мать жила в доме старшего сына в Кумамото. Томо совершила путешествие на далёкий остров Кюсю, взяв с собой совсем ещё молоденькую Сугу. Узнав о том, что Юкитомо привёл в дом наложницу, мать пришла в ужас. Томо хотелось успокоить её, предъявив ей Сугу. Пусть мать своими глазами увидит, что девушка больше похожа на застенчивую невесту, нежели на ужасную и дерзкую любовницу.
Увидев Сугу, мать действительно успокоилась, даже быстрее, чем ожидала Томо, но материнское сердце чуяло, как тяжко дочери жить под одной крышей с такой юной красавицей, ублажавшей мужа.
– Человек не в силах переделать свою жизнь сообразно своим желаниям, как бы он ни тщился. Прими свою участь и смирись. Уповай на милосердие Будды Амиды, – повторяла мать. Снова и снова она возвращалась к разговору о том, что Томо, вернувшись домой, непременно должна посетить храм Хоигандзи и обрести
утешение в учении «Чистой земли».
Лишь после смерти матери, Томо вспомнила этот завет. Она оправдывала себя тем, что заботы о доме не оставляют свободного времени, но потом Эцуко выдали замуж, Митимасу тоже худо-бедно женили, даже внуки родились, – и теперь она уже не могла не исполнить последнюю волю матери.
Первое время Томо ходила в храм и слушала проповеди скорее из чувства долга, и никакие молитвы Будде Амиде не могли пролить бальзам на её истерзанное сердце. И только когда стало известно о тайной связи мужа с собственной невесткой, в её душе проклюнулись первые ростки веры…
Никто из окружающих даже не понимал, сколько страданий принесла Томо чёрствость и грубость сына. Каким бы деспотом и тираном ни был её супруг, у Юкитомо хватало ума и здравого смысла понять, что его жизнь зависит от мнения света. Хотя бы за это его можно было уважать как мужчину. Но для Митимасы не существовало ни этических норм поведения, ни любви – ничего из того, что составляло основу всей жизни Томо. Митимаса был хамоват, он унижал окружающих, а уж к жене не испытывал даже подобия нежных чувств. Им двигала только похоть. Вряд ли Мия смогла бы выдержать столько лет в этом доме, не свались на неё нечаянное счастье любви свёкра.
Когда Томо узнала о связи невестки и мужа, она испытала глубокое презрение. Томо была воспитана в строгих правилах самурайской морали, и для неё Мия являлась бесстыжей распутницей, предававшейся пороку с недостойным упоением. Помимо Суги и Юми у Юкитомо было немало любовниц, так что Томо уже привыкла к жившей в её душе безысходной тоске, однако адюльтер с Мией привёл её просто в смятение. Томо почувствовала, что её загнали в угол. Теперь её больше заботила не собственная судьба, а благополучие её бесценного Такао. Она даже представить не могла, что будет любить внука такой неистовой любовью. Жалость к сироте со временем переросла в слепое обожание. Какое это имело значение, что он – сын ненормального Митимасы. Узы крови ещё сильнее привязывали Томо к внуку. С собственными детьми Томо всегда была холодна и строга, но Такао любила безграничной любовью. Из-за этой любви Томо переменила своё отношение не только к сыну, но даже к Мие и Суге. Суга, цветок, сорванный нераспустившимся… Мия, которую отвращение к мужу толкнуло в объятия Юкитомо… Обе они заслуживали жалости, а не ненависти. И этих женщин погубили её собственный муж и её родной сын! Да, человек совершенно бессилен перед неотвратимой кармой… Всё это напомнило Томо страдания благочестивой Вайдэи. И молитва «Наму Амида Буцу!» невольно срывалась с её губ. Слепая, всепоглощающая любовь к Такао пугала её, отвратительная трясина связей между мужем, сыном, любовницей и невесткой засасывала всё сильнее. Но не по своей воле Томо несла это
бремя, и не дано ей было избавиться от него…
Последнее время у Томо прибавилась ещё одна забота. Однажды она зашла в дом на Цунамати. Мия, сильно располневшая после последних родов, легкомысленно болтала о всяких пустяках. Засовывая в ротик Намико – пятому ребёнку – блестящую соску, она заметила:
– А что, наша Суга-сан собралась замуж? Вы слышали?
– Глупости какие! Кто это тебе сказал? – Голос Томо даже не дрогнул. Она невозмутимо выбила о край жаровни свою короткую трубку, однако сердце у неё так и ёкнуло.
– Папочка говорит: «Наша Суга увлеклась этим парнем, Конно. Он, правда, моложе её, но всё это пустяки. Вот закончит он колледж, надо будет их поженить. Пожалуй, открою для них аптеку…»
– Неужели прямо так и сказал? Шутил, наверное… Да Конно лет на десять моложе Суги! – Томо деланно рассмеялась. Мия тоже залилась смехом, сощурив глаза, словно услышала что-то невероятно смешное.
– В общем-то, да… Но разве возраст имеет значение, если люди любят друг друга? И всё же отец будет очень переживать. Потерять Сугу после стольких лет… – безучастно бросила Мия, словно ей самой нечего было скрывать.
– Думаю, ты права. Это будет тяжко, – если не для отца, то, во всяком случае, для меня. Поздно брать в дом ещё одну женщину, и… Впрочем, я думаю, Суга просто опекает Конно. Ничего такого между ними нет, – отрезала Томо и вышла. Однако с того момента принялась бдительно следить за Сугой и Конно, пытаясь понять, связывают ли их любовные отношения.
За долгие годы семейной жизни, наблюдая за интрижками Юкитомо, Томо научилась интуитивно угадывать едва уловимые признаки физической близости между мужчиной и женщиной. Даже в толпе она мгновенно и безошибочно угадывала тайных любовников – каким-то шестым чувством, по выражению глаз, когда они украдкой обменивались взглядами. Но пока ничто не свидетельствовало о том, что между Сугой и Конно существует подобная связь. Суга во всём поддерживала Конно, заступалась за него. Однако в присутствии Юкитомо не выказывала смущения, а он, казалось, даже радовался дружбе молодых людей.
И тут Конно получил письмо от родителей. Они сообщали, что хотят приехать осмотреть Токио. Конно показал письмо Суге, та передала его Юкитомо, и Юкитомо тотчас же предложил пригласить мать и отца Конно погостить в усадьбе Сиракава. Конно категорически воспротивился:
– Они простые люди, провинциалы, мне будет стыдно, если прислуга начнёт потешаться над ними…
Юкитомо даже вспылил и потребовал, чтобы Конно передал им его приглашение.
– Когда они будут осматривать Токио, пусть их
сопровождает Суга, – велел он. – Если с ними будет таскаться Конно, да ещё в своё рабочее время, старикам будет неловко.
Юкитомо достал из ящика крупную сумму денег и подал их Суге. Та непривычно воодушевилась.
– Замечательная идея! Раз уж они едут так издалека, путь у них останутся яркие впечатления. А то ограничатся, как все путешественники, двенадцатиярусной пагодой в Асакусе и мостом Нидзюбаси… Скоро на реке Сумиде как раз будут летние фейерверки… может в тот вечер мне отвести их к Кусуми-сан, чтобы они полюбовались зрелищем из её дома?
Томо отметила про себя, что вряд ли стоит делать столько шума из приезда родственников какой-то прислуги, но она промолчала. Открывать рот в такие моменты – только навлекать на себя раздражение мужа.
В итоге родителям Конно показали не только фейерверки на Сумиде, но и представление на праздник О-Бон, даже свозили на остров Эносиму и в Камакуру. Суга всюду сопровождала стариков, будто и в самом деле собралась замуж за Конно. Волосы она укладывала в девичий пучок, пышно взбив их на лбу, и наряжалась в тонкие летние кимоно из жатого крепа «акаси» в вертикальную полоску, подчёркивавшие её знаменитую белоснежную кожу. Юкитомо это, похоже, нисколько не портило настроения. Напротив, всякий раз после их возвращения он в подробностях расспрашивал о впечатлениях. Словом, всё было совсем не так, как много лет назад, когда даже короткий разговор Суги с посторонним мужчиной вызывал у него приступ бешенства. Неужели он так постарел, что спокойно смотрит на то, как Су-га любезничает с молодым, совершенно ничтожным парнем? Или ему действительно хочется сплавить Сугу подальше – когда у него появилась Мия?
Томо так и не смогла до конца уяснить, что происходит. Она не понимала ни истинных намерений Юкитомо, ни подлинных чувств Суги. Ей захотелось предостеречь Сугу от опрометчивых поступков, но та была слишком возбуждена в последнее время, и даже когда впадала в привычную для неё апатию, любое упоминание о Конно вызывало такую неожиданную реакцию, что Томо решила занять позицию стороннего наблюдателя. Пусть всё идёт как идёт.
Неужели к Суге, которой давно перевалило за тридцать, пришла запоздалая любовь? Тогда она явно ошиблась с избранником. Конно – ничтожество, он не блещет талантами, и увлечение не доведёт её до добра. Томо мучила совесть: она не имеет права позволить Суге наделать глупостей! Ей невольно вспомнилась покойная мать Суги…
И вот однажды, когда Суга ушла за покупками, Томо вызвала Конно и невзначай спросила, намеревается ли он жениться на Суге. Конно даже в лице изменился.
– Я и в уме не держу… Да Суга-сан на десять лет старше! И потом, она не такая крепкая, чтобы быть хорошей женой. Я хочу детишек и внуков… Мне не нужна бесплодная женщина. Увольте! – Конно скривил губы в лицемерной улыбке. По его тону было понятно, что он страшно напуган. Ещё бы, его внимание к Суге вылилось вдруг в такую историю!
– Вот как… Ну и прекрасно. Вам лучше думать о собственном будущем. Если между вами и Су-гой что-то и было, следует положить конец этой связи, хотя это очень непросто для вас обоих. Хозяин пока смотрит на всё сквозь пальцы, даже настроен вполне благодушно, но… С некоторыми вещами он мириться не будет. Знаете, временами он весьма беспощаден…
Томо в упор посмотрела на Конно. Она даже не обмолвилась про тайные планы Сиракавы, о которых проболталась Мия. Выяснив, что Конно отнюдь не питает нежных чувств к Суге, Томо решила пойти ва-банк. Как она и думала, это сработало превосходно: под её пристальным взглядом Конно побелел, как бумага, и лицо его уродливо исказилось.
С того дня Конно стал явственно отдаляться от Суги. О разговоре с Томо он не сказал ей ни слова, хотя следовало ожидать, что уж Суге-то он поведает об этом первой.
Возможно, Конно отреагировал бы иначе, допусти его Суга ближе. Со стороны отношения между ними казались почти фривольными, на самом же деле всё обстояло не так. Наедине с Конно Суга держалась подчёркнуто холодно и словно отталкивала его от себя. Конно за годы жизни в дешёвых пансионах привык иметь дело с женщинами старше себя и поражался пассивности Суги. Она ясно давала понять, что с ней нельзя переходить границу, что малейшие попытки к сближению получат отпор. Конно так и не понял, что во взрослой Суге по-прежнему живёт подросток, маленькая девочка. И чем больше Суга позволяла себе на людях, тем больше замыкалась наедине, чем приводила Конно в полное замешательство.
Наступила осень, и Суга слегла с очередным обострением геморроя. Конно даже не потрудился навестить больную. Что касается Юкитомо, выросшего в самурайской семье, то он с молоком матери впитал презрение к человеческим слабостям. Даже в лучшие годы он не подходил к Суге, когда та болела. Лёжа в постели, Суга слышала, как Юкитомо бранит окружающих. Он был вне себя от того, что с болезнью Суги лишился привычных удобств.
В такие минуты Суга особенно остро чувствовала одиночество и тоску по покойной матери. С каждым днём она теряла всё больше и больше крови и наконец так ослабела, что ноги перестали её держать.
– Какая ты бледная… В самом деле, может, позвать к тебе доктора? – обеспокоенно спросила Томо, всматриваясь в белое, как мел, лицо Суги. Она заходила к ней несколько раз на дню.
– Благодарю вас. Всё хорошо… У меня всегда так. Ещё неделя – и я совсем поправлюсь… – отвечала Суга, глядя на Томо жалобными глазами, из которых вдруг испарилась враждебная угрюмость. Томо тоже склонялась над Сугой почти с материнской заботой, без насторожённости.
Однажды Томо увидела, как Суга пытается приподняться, нахмурив брови и закусив от боли губу. Она кинулась к ней на помощь.
– Проводить тебя в уборную? Ты же сама не дойдёшь… Обопрись на меня!
– Простите меня, госпожа… Не стоит беспокоиться! Я попрошу кого-нибудь…
– Не изводи себя попусту, – ответила Томо, обнимая Сугу за плечи. Та едва держалась на ногах. Они побрели по коридору, прижимаясь друг к другу. Закрыв за Сугой дверь, Томо вдруг заметила пятна крови – на полу коридора и даже на подоле собственного кимоно. Томо оторопела. Эта кровь вытекла из тела Суги! Томо вдруг стало стыдно, словно она увидела что-то нечистое. Но тут же брезгливое отвращение схлынуло, уступив
место всепоглощающей жалости.
Томо достала из-за пазухи кусок мягкой бумаги и принялась вытирать ею кровь. Пятна, похожие на маленькие алые цветы, тянулись цепочкой по всему коридору. Томо присела на корточки и вытерла все – одно за другим. Из уборной доносились слабые стоны Суги.
– Как ты? Всё в порядке? Можно войти?
Суга не отвечала, только продолжала стонать. Тогда Томо решительно распахнула дверь и вошла.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 7 «Сводная сестра»
Такао Сиракава сидел, откинувшись на спинку плетёного ротангового кресла, выставленного на веранду второго этажа. Просторная угловая комната во флигеле дедовского дома выходила окнами на юго-восток. Её насквозь продувал напоенный запахом моря ветер, прилетавший со стороны Синагавы. Это была самая прохладная комната во всей огромной усадьбе. Томо всегда отдавала её Такао, когда тот приезжал домой на летние каникулы. Во время учебного года Такао жил в общежитии. На будущий год ему предстояли экзамены в университет, и бабушка делала всё, чтобы внуку было комфортнее заниматься. Полупустая комната в японском стиле, отделанная ценными породами дерева и украшенная изысканными бамбуковыми шторами, после приезда Такао разительно преображалась, становясь вдруг тесной и захламлённой. На полу валялись груды японских и английских книг, не помещавшихся на полках, стол драгоценного красного дерева пестрел чернильными пятнами… Однако Томо приходила от такого бедлама в неописуемый восторг. Ей казалось, что творческий беспорядок свидетельствует о страсти к учёбе. Сама Томо с трудом могла читать иероглифы, подписанные фуриганой, и потому тратила все свои личные деньги на книги для внука, даже не спрашивая разрешения у Юкитомо. Желание Такао было законом. Когда купленные книги доставляли в комнату внука, Томо наблюдала с искренним восхищением, как он увлечённо листает новенькие издания. Так молодая мать любовно следит за своей юной дочерью, примеряющей красивое платье. Томо была борцом. Она не смирилась с тем, что её сын Митимаса так и не стал полноценным мужчиной. А вот его первенец Такао с малых лет отличался сообразительностью, блестяще учился и взлетал всё выше и выше, с честью выдерживая самые трудные испытания. Он возродил надежду в Томо и Юкитомо, уже не чаявших иметь достойных внуков по прямой линии. Такао вырос под крылышком дедушки с бабушкой, так что его успехи доставляли им особую радость.
Такао формировался в ненормальных условиях – без матери, без отца, в огромном доме деспотичного деда, державшего в страхе всех Домочадцев. При этом его безмерно баловали и потакали во всём бабушка, Суга и Маки, но всё равно мальчик вырос замкнутым и нелюдимым. Очки с толстыми линзами, худое лицо с орлиным носом, впалые щёки… В Такао не было и намёка на юный задор и свежесть…
– Наш молодой господин любит книги сильней, чем людей, – шушукались служанки, вышедшие из бедных кварталов Токио, где люди умели радоваться жизни. – И читает, и читает… и по-нашему, и по-заграничному… Каждый божий день! И что он только нашёл, в этих книжках… Как старичок какой-то… – Такао не обращал внимания на подобные разговоры. В сущности, он бы не смог отличить одну девушку от другой, настолько они были ему безразличны. Приезжая в дом деда, он затворялся в комнате и читал свои книги в гордом молчании. Однако никто не назвал бы его книжным червём. Ум у Такао был очень живой и быстрый, мальчик схватывал всё на лету. На лекциях делал краткие записи, а потом бегло пролистывал их, чтобы освежить в памяти. Он не ведал страха перед экзаменом. Все считали его усердным студентом, однако он зачитывался не учебниками: Такао глотал, повинуясь минутной прихоти, всё без разбору – романы и пьесы, труды по религии и философии.
В данный момент у него на груди лежал маленький томик с вытисненными на переплёте золотыми буквами – английский перевод трагедии Софокла «Царь Эдип». Он как раз перевернул последнюю страницу и теперь обдумывал прочитанное.
Эдипу было предсказано ещё в утробе матери, что он вырастет и убьёт родного отца, а потом совершит кровосмесительный грех с собственной матерью. Он едва не умер сразу же после рождения, но чудом выжил, стал правителем вражеской страны, завоевал отцовское государство, убил отца и взял в жёны мать. Он слишком поздно узнал о предсказании… В ужасе от содеянного, царь Эдип выколол себе глаза и побрёл по свету, искупая свои прегрешения. Греческая трагедия с её темой неотвратимости рока и безразличной, безжалостной кармы, напоминала буддийскую притчу об Аджаташатру
или христианские апокрифы.
«– Но даже теперь прелюбодеяние с матерью считается отвратительным… вне религиозного фанатизма и догм морали, – подумал Такао. Он вдруг почувствовал себя отчаянно одиноким, – ведь у него не было матери, к которой можно было бы испытать греховное чувство. Правда, была Мия, молодая красивая женщина, которую ему велели называть мамой, однако она переехала жить в другой дом. А уж к родному отцу – Митимасе – Такао не испытывал ни уважения, ни любви. Так его воспитали. Да, Мию и Митимасу он должен был называть матерью и отцом, но они были ему безразличны, как дальние родственники. Холодность деда и бабушки по отношению к Митимасе и неприкрытая ненависть Митимасы к сыну, обожаемому дедом и бабушкой, не по-детски ожесточили сердце Такао».
А теперь мачеха лежала в больнице, беременная восьмым ребёнком, и умирала от туберкулёза горла. Вчера дедушка с бабушкой сообщили Такао, когда он приехал домой на каникулы, что осталось недолго. Но это известие, по правде сказать, не вызвало в нём никаких эмоций.
Светлокожая Мия, чья плоть была так мягка и воздушна, что, казалось, вот-вот растворится, истает в воздухе, её оживлённый голос, весёлый смех и забавные шутки в общем были приятны Такао. Он никогда не испытывал ненависти – того жгучего чувства, что овладевает ребёнком при одном слове «мачеха». И всё же… Нет, её смерть не принесёт никаких перемен для Такао. Лишь одно обстоятельство, связанное с этим событием, трогало душу Такао. Рурико, его сводная сестра, будет очень горевать. Эта печально…
«– Неужели я влюблён в Рурико? Или это просто братская любовь? – Такао вспомнился царь Эдип, женившийся на собственной матери. Затем мысли снова перенеслись к Рурико, и тут Такао словно уткнулся в глухую стену.
Стоп. Как можно испытывать братскую любовь к сводным братьям и сёстрам, рождённым чужой женщиной и выросшим в её доме, если ты даже не жил там? В сущности, ко всем своим младшим братьям, сыновьям Мии – к Кадзуя, ходившему теперь в среднюю школу Кэйо, к Томоя и Ёсихико, – Такао испытывал такое же вежливое безразличие, как к сыновьям тёти Эцуко.
