Текст книги "Japan: Land of the Rising Sun"
Автор книги: Kim Chun
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
– Да, но мне всё время придётся думать о деньгах! Тебе было всего пятнадцать, когда тебя забрали сюда, и ты ничего не знаешь о жизни, даже меньше меня… А я как вспомню, до чего мы тогда докатились, просто дрожь пробирает! Мне страшно уезжать отсюда. Я… Я хорошо приспосабливаюсь к обстоятельствам, я сильная, хотя и кажусь хрупкой, а вот ты – ты просто не вынесешь тягот жизни. Зачахнешь. Хозяин всегда говорил, что Суга-сан у нас, как драгоценная безделушка. Тебя так легко разбить! Он прав. Твоё место здесь. Ты рождена для роскоши, здесь ты защищена от жизненных бурь и невзгод. Один порыв свежего ветра – и тебе конец. Это просто убьёт тебя…
– Пусть так. О, если бы я только могла захотеть… убежать… Но я не могу! – с отчаянием выдохнула Суга.
– Зачем тебе это? Вот если бы ты встретила человека, с которым почла бы за счастье терпеть любые лишения…
– Но ты-то его не встретила, а всё равно решилась!
– Я – другая. Не такая, как ты. И потом, вряд ли можно сказать, что это я решилась. Скорей, от меня решили избавиться… А что касается моего жениха… Да, конечно голова у него хорошая, но в остальном… Вряд ли можно сказать, что это предел мечтаний.
– А я всё равно завидую. Я просто умираю от зависти! – Суга обхватила руками лакированное изголовье и вжалась в него лицом.
В этом жесте было столько страсти, столько горечи, что Юми оцепенела. Обычно Суга не выказывала эмоций и была холодно-сдержанной как в словах, так и в движениях.
Суга не знала, как выразить обуревавшие её чувства. Облечённые в слова, они вылились бы в бурный поток проклятий, отвратительных ей самой, или прорвались спутанными, бессвязными жалобами. Нет, Юми не может понять того, что происходит! Суге вдруг показалась, что проклятая карма всей её жизни тяжким грузом обрушилась на неё.
Почему, ну почему много лет назад родители не продали её в гейши, а отдали в дом Сиракава?! Будь она гейшей, носило б её по бурным волнам непостоянного мира, однако она стала бы более стойкой, жизнеспособной… И потом, кто знает, возможно бы у неё появился влиятельный покровитель, и она обрела хоть немного свободы право гулять под голубым небом, радоваться солнцу и ветру, сердиться и плакать, когда ей вздумается…
Юкитомо, любил и холил её, научил чувственным наслаждениям и слепил из маленькой девочки прекрасную, как цветок, женщину. Но заточил её в доме, заставив безоговорочно повиноваться, и Суга покорялась и покорялась, пока не превратилась в беспомощное, совершенно безвольное существо. Томо как женщина не привлекала Юкитомо, их отношения даже отдалённо не походили на супружескую привязанность, но крепость духа, с которой Томо боролась за статус хозяйки дома, подтачивали Сугу, вселяя неуверенность в собственных силах.
Томо не ведала ни минуты покоя, не расслаблялась ни на мгновение. Под внешней мягкостью и спокойствием скрывалась стальная решимость выдержать всё и победить в борьбе. Томо терпела молча, без слова упрёка, держась из последних сил. Зная, что каждое её слово, обращённое против любовниц мужа, немедленно обернётся против неё, она старалась вообще не высказываться по поводу Суги и Юми. Но именно это многозначительное молчание, неусыпный контроль за всем, что творится в доме, бдительное внимание сковали Сугу незримыми, но такими прочными путами… Юкитомо отлично видел, что происходит, но это его вполне устраивало.
Временами Суга пыталась представить, что будет, если вдруг Томо не станет. Правда, Юкитомо по своей воле никогда не избавится от жены, как бы Суга ни интриговала. Томо была удобной, надёжной управительницей, его доверенным лицом. Мало того, прогони он Томо, Суга не справилась бы с хозяйством, и уж тем паче с финансовыми делами. У неё попросту не хватило бы знаний и сил. Ей было даже страшно помыслить о подобной перспективе. Насколько удобней и проще плыть, отдавшись течению, повинуясь властной хозяйке дома…
Но если бы Томо скоропостижно скончалась… О, это в корне меняло дело. Какое бы вышло облегчение! – Словно в плотных хмурых тучах, висящих над Сугой, образовалось голубое окошко ясного неба… Всякий раз, когда Суге приходили подобные мысли, она ощущала невольное чувство вины и пыталась содрать с себя клейкую паутину злобы. В неё вселились злобные демоны мести! Но ведь вины её в этом нет, просто её загнали в угол… Суга ни разу не выдала эти постыдные чувства ни словом, ни жестом, и мрачные мысли копились, подобно холодным безмолвным
сугробам, что наметало за ночь.
Юми, попавшая в такую же западню, сумела сохранить безмятежность. Суга даже завидовала её простоте, однако порой у неё возникало чувство, что в Юми чего-то не достаёт. И вот теперь эта Юми готова выбраться из трясины, в которой так безнадёжно увязла Суга, и улететь в бескрайний, свободный простор… Суга изнемогала от зависти не потому, что Юми выходила за Ивамото, а потому, что Юми сумела изменить свою карму.
Но Юми всё равно не поймёт ничего, даже если ей объяснить…
– Не надо плакать, Суга-сан, – сказала Юми, погладив Сугу по плечу. – Л то мне тоже станет грустно…
Суга подняла голову и заглянула в лицо Юми. Оно было так близко, совсем рядом. В прекрасных, миндалевидных глазах Юми стояли слёзы.
Юми ничего не понимает, ровным счётом ничего! При этой мысли щёки Суги обожгло стыдом раскаяния. И тогда её глаза тоже наполнились слезами печали от расставания. Слёзы были искренними, непритворными.
– Наверное, нас с тобой связывают какие-то нити судьбы, – проговорила Юми. – Такого же просто не бывает – десять с лишним лет мы были любовницами одного человека и ни разу не поссорились! Может… может, мы с тобой были сёстрами в предыдущем рождении?
– Наверное, так и есть, – отозвалась Суга взволнованным голосом. – Вот в пьесах или в книжках наложницы – всегда дурные женщины. Изводят законную жену, затевают склоки из-за наследства… Но мы же не делали ничего такого, мы были хорошими, верно?
– Добродетельные наложницы… Люди ни за что не поверят.
– Мне всё равно, что скажут люди. Мы с тобой прожили десять лет душа в душу – разве это не доказательство?
– Нас обеих любил наш господин… Не могу сказать, что мне это не по душе, но… Мне кажется, если бы мы встретили и по-настоящему полюбили человека нашего возраста, всё сложилось бы совершенно иначе.
Тут Суга сообразила, что Юми прежде никогда не отважилась бы на такие речи, – до того, как собралась уезжать. Если Юми всё-таки выйдет за Ивамото, то будет захаживать к Сиракава просто как старая знакомая, и тогда Суга сможет беседовать с ней открыто, без обиняков. Ей вдруг почудилось, что беспросветный мрак прорезал тоненький лучик света.
– Юми-сан, а ты обратила внимание, что последнее время хозяин только и говорит, что о своём здоровье? Да, он промывает глаза, полощет горло и вообще выглядит прекрасно, но ведь он стареет! А знаешь, скоро он и ко мне потеряет интерес, как к хозяйке!
– Да. Особенно если учесть, что у него любовница в Цунамати… Когда он туда собирается, то старается выглядеть моложе. Всё-таки странный человек Митимаса… Рад-радёхонек покутить и просадить уйму денег. Нормальный муж на его месте давно догадался бы, что дело неладно, а этому невдомёк! Мне его даже жаль немного… Но ведь он не совсем нормальный, верно?
– Да, но… ребёнка-то сразу родил!
– А кто сказал, что это его ребёнок? Как у животных, право… – с презрением бросила Юми, хотя на самом деле безнравственность этой истории мало её волновала. Зато Сугу эти слова уязвили в самое сердце.
– Нет-нет, это ребёнок молодого господина, все так считают! Госпожа говорит, что хозяин уже давно не может иметь детей, и я с ней согласна. Я вот не слишком крепкая, а ты… Ты выйдешь замуж за Ивамото-сан и очень скоро родишь ребёночка!
– Может, и так… Его это ребёнок, не его ребёнок… Собственно говоря, что это меняет?
– Нет! Не говори так о том, на что я не способна! – взорвалась Суга. – Ты уезжаешь, а вот я остаюсь… я всегда буду здесь, вечно… Какая ты, право, бесчувственная! – Чёрные глаза Суги осуждающе сверкнули, и она крепко сжала пальцы Юми.
Спустя два месяца после возвращения к родне Юми вышла замуж за Ивамото и переехала в квартал Тамура-тё.
Стоял сезон дождей. Смеркалось, за окном моросило. Томо, приглашённая на церемонию бракосочетания, вернулась домой на рикше довольно поздно, после девяти вечера. Юкитомо как раз заканчивал партию в го с личным доктором. Томо поздоровалась. Юкитомо обернулся, держа кончиками длинных пальцев шашку.
– Ну и как? Как прошла церемония? – поинтересовался он. – Юми выглядела достойно? Как подобает невесте?
И поставил шашку на доску. Похоже, он выигрывал – в голосе сквозило благодушие.
– Она выглядела просто замечательно. Ничего кричащего. Скромное кимоно и обычные цветочные украшения в традиционной причёске невесты, – ответила Томо, глядя на сидевшую рядом Сугу. Юкитомо со смехом кивнул. Суга тоже что-то пробормотала и покосилась на профиль Юкитомо, невольно отметив, как он сдал за последнее время. Даже виски запали… Но на его лице не дрогнул ни один мускул, словно речь шла о свадьбе какой-то дальней родственницы.
Ивамото продолжал посещать дом Сиракава, помогая Томо решать текущие вопросы с земельными участками и доходными домами. Всякий раз, когда Томо и Суга спрашивали, как поживает Юми, он мямлил, стыдливо потирая
руки:
– О, всё хорошо! Спасибо…
Как-то раз Мия, заехав к Сиракава в гости, услышала о том, что Ивамото просто лучится от счастья и глупо захихикала:
– Представить только, Юми и Ивамото-сан… Красавица и чудовище! – Потом резко повернулась к Юкитомо. Её явно осенила идея.
– Папочка, – проворковала она, – а не навестить ли нам наших молодожёнов? – Она покосилась на Сугу. – Вот и Суга-сан тоже ещё не бывала там, верно?
Суга втайне мечтала заехать к Юми одна, и её отнюдь не обрадовала перспектива нагрянуть к Юми в подобной компании, поэтому она ответила довольно невразумительно. Но Мие так понравилась собственная затея, что она не унималась:
– Ну, папочка, в самом деле, давай поедем, а? Прямо сегодня! Юми-сан живёт в Тамура-тё, так что на обратном пути можно заехать на Гиндзу присмотреть украшения для причёски…
– В доме у Юми нет ничего интересного. Там только корзины плетут. Нехорошо мешать людям заниматься делом.
– Но мы только заглянем, всего на минуточку! А потом сразу на Гиндзу…
– На Гиндзу, с тобой? Да мне страшно, – ухмыльнулся в ответ Юкитомо.
Мия заигрывала со свёкром, как гейша с многоопытным покровителем, всем своим видом давая понять, что ей наплевать на условности и окружающих. Чем больше она оживлялась, тем мрачней и неприязненней становилась Суга.
Дело кончилось тем, что Юкитомо в тот же день отправился в гости к Юми, прихватив с собой Мию и Сугу. Стояла прозрачная осень, ясно светило солнце, и с высоты доносились пронзительные крики парившего в небе коршуна.
Лавка Ивамото стояла в проулке, в стороне от большой улицы, как раз между Тамура-тё и Синбаси. В чистенькой, только что перестроенной комнатке с дощатым полом стояло несколько новеньких корзин, сверкающих свежим чёрным лаком. На полу сидели пареньки-подмастерья. Они переплетали длинные тонкие бамбуковые стебли и затем накладывали поверх бумагу, чтобы не было щелей, и пропитывали её соком персимонов.
Ивамото дома не оказалось, он ушёл за заказом. Когда рикши подъехали к лавке, навстречу выбежала Юми, одетая в чистенькое лёгкое полосатое авасэ с сиреневой шёлковой лентой в строгой причёске замужней женщины. Она проводила гостей в гостиную, расположенную в глубине дома.
– Приходится трудиться со всеми наравне, а я пока мало что умею, вот и устаю ужасно, – сообщила она с жизнерадостной улыбкой на губах, разливая чай у жаровни. – А куда вы
сегодня собрались?
– Да вот… Мне захотелось взглянуть, как ты тут обустроилась, а я старик, и мне всё труднее угнаться за молодёжью… Но я очень рад, что у тебя всё хорошо!..
– Спасибо вам, господин, – слегка поклонилась Юми.
Юкитомо пригласил Юми пообедать на Гиндзе, однако Юми вежливо отказалась, сославшись на неотложные дела. Впрочем, приглашая Юми, Юкитомо заранее знал, что так и будет. Гости пробыли в лавке всего час, потом откланялись. Юми попрощалась с ними у порога.
Не успели они сделать и несколько шагов по направлению к Добаси, как Мия не удержалась от замечания:
– А Юми-то наша уже… – И сделала ручкой жест, изображая округлившийся животик.
– Что? – растерянно моргнула Суга, словно её ослепил яркий солнечный свет. – А я ничего такого и не заметила…
Действительно, за всё время их пребывания в доме Юми так и не сняла с себя фартук из жёлтого шёлка… Сметливость Мии неприятно резанула Сугу, напомнив о её похотливой чувственности. И тут же в голове Суги мелькнула, подобно тени зловещей птицы, дикая мысль: а не от Юкитомо ли этот ребёнок?! Точно такие сомнения вечно терзали её, когда Мия была беременной.
Нет, не может быть! Суга понимала нелепость подобных предположений, однако мысль доставила Суге странное, мучительное наслаждение, – будто она дотронулась языком до больного зуба. Её буквально распирало от хохота над обманутым Митимасой, а теперь ещё над Ивамото – холодного и прекрасного хохота ведьмы, терзающей животы беременных женщин…
Юкитомо же бодро вышагивал по дороге, опираясь на трость, – и даже не вслушивался в женскую болтовню. Он казался ужасно постаревшим, однако походка его оставалась по-юношески лёгкой, а спина идеально прямой.
На следующий год, летом, в последний день праздника Бон, Юми приехала в усадьбу Сиракава с младенцем. В тот же день по странному совпадению в усадьбу заявилась и Мия тоже с ребёнком. Её Кадзуя был на два года моложе сводного брата Такао и на год старше первенца Юми, Наоити.
При виде гладкого, точёного личика Наоити Мия заулыбалась, сощурив глазки в щёлочки.
– Какой прелестный! – проворковала она. – Когда вырастет, отбоя не будет от девушек!
В её обворожительной улыбке было столько неподдельной теплоты, что даже осторожная Томо не могла сдержать ответной улыбки. – Не отрывая бдительного взгляда от Такао, игравшего с кормилицей в пятнашки, Томо с каким-то странным чувством разглядывала сыновей Мии и Юми, сидевших у матерей на коленях.
Такао, Кадзуя, Наоити… Когда-нибудь они вырастут, станут взрослыми мужчинами… Почему-то эта мысль испугала её. Неприятное, тревожное чувство… Никогда прежде она не испытывала такого ужаса, представляя себе Такао-юношу. Её даже передёрнуло от мысли, что когда-нибудь эти невинные существа, болтающие ручками, улыбающиеся и морщащие младенческие личики, станут такими же, как Юкитомо, как Митимаса, как Ивамото… Внезапно Томо с ошеломлением осознала, что только у одной из женщин на коленях нет ребёнка. У Суги… Томо невольно вздрогнула. Эта зияющая пустота была гораздо красноречивей, чем выражение лица Суги.
– А может, Суга завидует Юми, что та вышла замуж? – обронил несколько дней назад Юкитомо, гуляя с маленьким Такао у пруда. Он показывал ребёнку карпов. – Я бы и её выдал, подвернись подходящая партия…
От этого разговора на душе у Томо до сих пор оставался тяжёлый осадок. Суга последнее время вела себя как-то странно. Не обращала внимания на окружающих, сидела в какой-то прострации, устремив взор в пустоту. Нередко глаза у неё бывали красные и припухшие, словно Суга только что плакала у себя в комнате. Томо знала, что причин для уныния две – потеря Юми и боль, терзавшая Сугу при виде счастливой Мии, обласканной Юкитомо. Возможно, Юкитомо уже начинал уставать от этого безмолвного протеста, который Суга не решалась выказать открыто, но источала каждой клеточкой своего тела…
– Суга – не Юми, – ответила тогда Томо. – У неё нарушен месячный цикл. Если она и выйдет замуж, вряд ли сможет родить… Мне бы хотелось, чтобы она всегда оставалась здесь и заботилась о вас… – Тут Томо осеклась, покрывшись холодной испариной. Она вдруг запаниковала, испугавшись, что нотки осуждения, прозвучавшие в её словах, заденут Юкитомо. Но тот лишь как-то неопределённо кивнул головой, и, ничего не ответив, склонился над прудом.
– Смотри! Смотри! – Он хлопнул в ладоши. – Вон они – карпы! – Юкитомо положил руку на плечо Такао.
Томо ощутила душераздирающую жалость к Суге, – ведь супруг уже не нуждался в ней. Юми и Мия были другими. Брошенная Юми смогла выйти замуж и родить ребёнка. А Мия… О, та умела разжечь пламя страсти в любом мужчине, и эти забавы ей никогда не наскучат.
Некогда Юкитомо разрушил организм Суги. Теперь ей было за тридцать, и мало-помалу она начинала терять свежесть и красоту. Карьера гейши ей уже не светила, а замужество… Замужество не принесёт ей счастья, ведь при такой болезненной конституции у неё вряд ли всё сложится так же удачно, как у Юми.
Какая ужасная участь… Томо стало тошно. Этой несчастной суждено всегда оставаться в тени и медленно увядать в этих стенах, заботясь о Юкитомо на пару с законной женой… Но Томо не смела открыто выразить Суге сочувствие, ибо знала, что любые её слова будут истолковано ложно – как эгоистическая забота о собственном благополучии.
Да, Томо знала этот осуждающий, недобрый взгляд Суги. Он словно бы говорил:
«– Это ты довела меня до такой жизни! К горечи Томо примешивалась ирония: самого виновника «торжества», Юкитомо, Суга осуждала значительно меньше».
Наблюдая за тремя маленькими мужчинами, Томо вдруг испытала такое необоримое отвращение, что почти с умилением перевела взгляд на пустые колени Суги. «Зачем тебе дети? – хотелось сказать ей. – Лучше их не иметь… Они лишь сильнее приковывают нас к колеснице судьбы…»
Глава 6. «Незрелые сливы»
Дом Сиракава стоял на вершине холма, а на западном его склоне, на полпути к вершине, когда-то была терраса, буйно заросшая сорняками. Сиракава купил этот дом у иностранного дипломата вскоре после японо-китайской войны. Въехав в усадьбу, он сразу же засадил пустошь саженцами фруктовых деревьев. Там были персики, мушмула, китайская слива, хурма… Сиракава считал, что обилие зелени оживляет пейзаж. За прошедшие годы саженцы превратились в большие деревья, и полудикий сад стал идеальной площадкой для игр всё прибавлявшихся внуков. Дети с раннего лета и до осени резвились в густых зарослях, карабкались на деревья, лакомились плодами.
Сиракава родился в семье незнатного самурая из клана Хосокава. Его отец ухаживал за плантацией восковых деревьев, обеспечивавших доходы всего клана. С раннего детства Сиракаве было любопытно, как добывается растительный воск. Возможно, поэтому ему были интересны и другие деревья, особенно плодоносящие, почему-то ассоциировавшиеся у него с богатством. В годы службы в префектуре Фукусима Сиракава превратил небольшой клочок земли за домом в пышный сад, где высаживал какие-то новомодные саженцы с запада, которые брал на опытной станции – европейские сорта вишен, яблонь, – и потом с восторгом следил, как в саду зреют, наливаются соками огромные черешни и ярко-алые яблоки.
Теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, Сиракава по-прежнему испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение от жизни в огромной усадьбе, где плодоносили деревья.
Больше всего в саду было терносливы. Сливам не давали дозреть до спелой желтизны и стряхивали ещё зелёными, тугими. Зелёные плоды мариновали в больших бочках, потом раскладывали по горшкам, к каждому горшку прикрепляли бумажку с годом урожая. Маринованными сливами одаривали всех многочисленных родственников, и всё равно на полках во множестве стояли кувшины урожаев предыдущих лет; сливы в горшках с течением времени начинали бродить, вызревать, как вино, обретая особую мягкость и изысканную сладость. Каждое утро Сиракаве на столик для еды ставили кувшин со сливами на завтрак – они считались полезными для здоровья.
Когда майские дожди временно прекратились и на небе проглянуло солнце, Сиракава решил, что пришла пора собирать урожай. Была как раз суббота, поэтому Такао, уже ходивший в начальную школу, носился по саду вместе со сводными младшими братьями Кадзуя и Томоя, помогая Суге и служанкам трясти деревья и подносить корзины для слив. Сквозь зелёные кроны деревьев пробивались солнечные лучи, рассыпаясь по земле золотыми бликами.
В развилке ветвей самой большой терносливы стоял молодой человек. Снизу были видны только худые ноги, лицо скрывала густая листва.
– Конно-сан! Что, ещё много? Сколько же слив на этом дереве! – воскликнула Суга, пытаясь разглядеть хоть что-то в зелени раскачивающихся ветвей. Тёплое фланелевое кимоно в тёмно-синюю полоску мягко облегало её фигурку. Из листвы выглянуло худое лицо, блеснули очки в серебряной оправе.
– Нужно ещё потрясти! Пожалуй, ещё наберётся! – тонкие губы Конно раздвинулись в улыбке, обнажив белоснежные зубы.
– Да хватит уже! Мы и так набрали довольно! Нельзя же есть круглый год одни маринованные сливы!
– Конно! Да спускайся же, хватит! Пойдём лучше играть в мяч на лужайку! – крикнул Такао.
– И верно, довольно, Конно-сан! – подхватил Кадзуя. – Уже надоело собирать эти сливы… Спускайтесь!
Разница в обращении детей к работнику чувствовалась мгновенно. Старший, Такао, вырос в большом доме с дедушкой и бабушкой, а Кадзуя воспитывала на Цунамати мать.
Конно даже не двинулся:
– Спущусь, спущусь, уже скоро. Мальчики, пока поиграйте сами. Если я не соберу все сливы, достанется мне от вашей бабушки! – отозвался он и снова принялся трясти ветви.
Мальчишки ещё постояли под деревом, тщетно взывая к Конно. Но потом сдались.
– Ну ладно, приходи попозже!
– Мы будем на лужайке! – крикнули они и помчались вверх по склону.
– Конно-сан, в самом деле, достаточно! Хватит уже, спуститесь и отдохните. Вы же сами говорили, что вам сегодня ещё готовиться к экзамену…
– Да… Но экзамен начинается только в шесть.
– Вот я и говорю, перед экзаменом лучше отдохнуть, настроиться и спокойно повторить материал, – заметила Суга.
– Не беспокойтесь, всё будет хорошо! – рассмеялся Конно и стал спускаться, переступая с ветки на ветку – затем легко спрыгнул на землю.
– Нобу! Ёси! Отнесите сливы на кухню и хорошенько промойте, – приказала Суга служанкам. Те с усилием подняли корзину и, сгорбившись под её тяжестью, побрели вверх по холму.
– Посмотрите, сколько листьев нападало! Какой свежий запах… – вздохнула Суга, потом взяла в руки метлу и принялась сметать в кучу палые листья.
– Остановитесь, госпожа! Я сам подмету…
– Нет-нет, вам нужно отдохнуть!
– Пустяки. Несколько дней назад вы лежали с мигренью! Хотите, чтобы вам опять стало плохо, госпожа? – Конно выхватил метлу из рук Суги и принялся сгребать листья.
Некоторое время Суга стояла неподвижно, молча глядя в землю, от которой поднимался густой аромат травы, потревоженной резкими движениями Конно, затем тихо сказала, не поднимая глаз:
– Вы опять за своё, Конно-сан… Не нужно называть меня госпожой.
Конно смущённо крякнул и опустил метлу.
– О, простите меня, простите великодушно! Это я по привычке… Как-то само вырвалось. Но ведь вокруг никого нет, так что ничего страшного не случилось!
– Никого, говорите… А потом кто-нибудь непременно напомнит об этом! Мне это очень неприятно…
– Скажут, наверное, что в доме не может быть две госпожи… Кто-то назвал хозяйку китайской императрицей… До чего отвратительная старуха!
– Как вы можете говорить так о нашей хозяйке?! Конно-сан… Она же госпожа!
– В этом доме есть только один хозяин – Сиракава-сан. Меня просто бешенство душит, когда она обращается к вам так фамильярно, будто вы – простая служанка! Все, конечно, величают её «госпожой», но что связывает её с господином? Как ни взгляни, настоящая госпожа здесь – вы! Разве нет?
Суга стояла, опершись рукой о ствол сливы, небрежно двигая садовые гэта белыми пальчиками ног. Она молча слушала пылкие излияния Конно. Слова студента наполняли её сердце сладкой болью.
– Вы не должны говорить такое. Госпожа очень сильная личность, она даже сильнее хозяина. И он её глубоко уважает, что бы там ни казалось со стороны. Если она вас невзлюбит, недолго вам быть в этом доме…
– А мне наплевать! – Конно раздражённо швырнул метлу в сторону. – Слишком уж вы покорны, барышня Суга! Нужно только нашептать господину на ушко нужные слова, и поставить старую каргу на место!
– Какие ужасные вещи вы говорите… да разве я смогу сделать такое? – пробормотала Суга, распахнув свои огромные, мрачные глаза. В чёрной радужной оболочке мерцали голубые крапинки.
Пару дней назад Томо отправила Конно в районную управу за какими-то бумагами. Поскольку самой её дома не оказалось, по возвращении Конно сунул бумаги Суге вместо того, чтобы вручить их лично Томо. Спустя какое-то время Томо окликнула Конно, встретившись с ним в коридоре.
– Конно-сан… Вы принесли бумаги из районной управы?
– Да, я принёс документы, но вас не было дома, я и отдал их госпоже Суге.
Конно всегда чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии Томо. Вот и сейчас он ссутулился и втянул голову в плечи, соблюдая официальный тон.
– Вот как… Выходит, вы отдали Суге…
– Ну да… – Конно пошёл было дальше, однако Томо кашлянула, давая понять, что разговор не окончен.
– Постойте-ка, Конно-сан. Я хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Прекратите называть Сугу госпожой. В этом доме лишь одна госпожа – это я. Если кто-то и впредь будет позволять себе вольности, то вскоре все домочадцы отобьются от рук.
Томо говорила мягко, почти ласково, но Конно показалось, что его ударили по голове молотком. Он подобострастно поклонился и ретировался. Бросив украдкой взгляд на Томо, он отметил, что её гладкое желтоватое лицо осталось совершенно бесстрастным. Выражения глаз было не разобрать под тяжёлыми, немного припухшими веками.
Конно нанялся в дом Сиракава около года назад, рассчитывая, что служба в усадьбе позволит ему немного подзаработать и продолжить учёбу в вечернем фармакологическом колледже. Поначалу Конно, как и все в доме, называл Сугу «барышня Суга». Казалось, что Суга и в самом деле выполняет роль экономки. В отсутствие Томо, частенько отлучавшейся из дому, она рассеянно бродила по комнатам, заглядывала на кухню, передавая челяди инструкции Сиракавы и выполняя его прихоти. Когда ей решительно нечем было заняться, она садилась в гостиной у жаровни-хибати, курила длинную трубку или читала вслух для Юкитомо книгу или газеты. По ночам, она, разумеется, стелила себе в комнате Юкитомо. Одна деталь ярче прочих говорила о её особом положении в доме – рассадка во время трапезы членов семейства Сиракава.
Сам Юкитомо восседал на почётном месте, следом садились Томо с Такао, затем шли остальные. Даже Митимасе, Мие и их детям отводились свои места, когда они обедали в усадьбе. Перед каждым ставили маленький лакированный столик. Служанка выносила большую лакированную бадейку с варёным рисом, водружала её посреди комнаты и садилась подле. И только у Суги не было столика. Она сидела спиной к служанке, лицом к Юкитомо, за его столом, и прислуживала господину – накладывала в чашку рис, очищала от костей рыбу… Сама она тоже брала еду с хозяйского блюда.
Зрелище стареющего Юкитомо и молодой красавицы Суги, едящих с одной тарелки, говорило о странной близости, немыслимой даже между женой и мужем, между отцом и дочерью. Любой человек со стороны понял бы всё с первого взгляда.
Увидев впервые эту картину, Конно тотчас же догадался, какой подтекст вкладывают слуги и посетители в обращение «барышня Суга».
В большой семье Конно было девять детей. Сам он шёл третьим по старшинству и после школы какое-то время служил учеником в захудалой аптеке в Тибе, но честолюбие не давало ему покоя, и он возмечтал получить лицензию аптекаря. За этим он и приехал в Токио и за короткое время успел сменить несколько добропорядочных семейств, к которым успешно втирался в доверие. Человек он был мелочный, ограниченный, однако быстро соображал, кто в доме настоящий хозяин и за какие ниточки нужно дёргать, чтобы получить желаемое.
Едва попав в дом Сиракава, Конно тут же усвоил, что Юкитомо – непререкаемый авторитет и полновластный хозяин, а Томо отводится роль управительницы, что с мужем её ничего не связывает, а вот Суга и внук Такао – две самые большие привязанности Юкитомо.
В Такао дедушка и бабушка души не чаяли, Суга, видя это, тоже баловала Такао и потакала ему во всём, а потому, решил Конно, верный способ добиться расположения Юкитомо – это завести дружбу с мальчишкой. Кроме того, молодому холостяку иногда требуется помощь заботливых женских рук, например, починить одежду. Нужно упрашивать служанок, и вообще унижаться однако всё решается молниеносно, если за Конно просят Томо или Суга. Томо с её холодной чопорностью оставалась для Конно непостижимой загадкой, неприступной скалой, но вот Суга… За сомнамбулической медлительностью движений и вялостью речи угадывалась некая тень несбывшихся желаний, тщетных надежд и разбитых амбиций.
– Не понимаю, почему барышня Суга не съедет
отсюда и не поселится в собственном доме, – заметил он как-то в разговоре с Маки. – Она бы осталась наложницей господина, но при этом стала госпожой и хозяйкой!
Маки только головой покачала.
– У нёс на такое не хватит духу. Она молчаливая, замкнутая, угрюмая… Что ни говори, она попала сюда пятнадцатилетней девчонкой и провела в этом доме без малого двадцать лет. У неё нет такой хватки, чтобы вить из хозяина верёвки. А кроме того наш хозяин всегда делает только то, что считает нужным. Вряд ли он отпустит женщину, которая столько лет была его собственностью. Особенно теперь, когда он начал стареть. Бедная барышня Суга, у неё нет ребёночка… Как подумаю о её будущем, просто сердце от жалости разрывается!
Вскоре после этого разговора Конно начал обращаться к Суге как «госпожа Сиракава» и именовать её «молодой хозяйкой» в разговорах с домочадцами. Когда он, словно бы невзначай, впервые назвал её так, Суга обомлела от страха. Она широко распахнула глаза и открыла рот, словно хотела что-то сказать, но, судорожно сглотнув, не ответила ничего. От внимания Конно не ускользнула вспыхнувшая на её лице мгновенная радость.
– Конно-сан, хозяину не нравится ваше синее кимоно. Он говорит, что оно полиняло. Я и купила для вас отрез хлопковой ткани. Я велю Ёси сшить для вас новое кимоно, носите себе на здоровье!
Голос у Суги звучал уныло и удручённо, словно ей было в тягость исполнять волю хозяина, на самом же деле это она вложила идею в голову Юкитомо.
– Конно-сан очень часто выходит на улицу вместе с маленьким господином Такао. Он выглядит просто ужасно в этом поношенном кимоно… Оно даже на локтях протёрлось! Но ведь ничего не скажешь, верно? Ведь он всего лишь слуга… – посетовала она между делом, нахмурив брови.
– О чём ты только думаешь, женщина! – проворчал Юкитомо. – Сделай то, что считаешь нужным, – пусть выглядит прилично. Он живёт в нашем доме, и ты должна больше заботиться о репутации семьи.
