Текст книги "Japan: Land of the Rising Sun"
Автор книги: Kim Chun
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
– Значит, Митимаса опять взялся за прежнее… – пробормотал он с кривой улыбкой, прежде чем Томо успела открыть рот. – И Мия собирается вернуться к родителям…
Ему явно доложили об утреннем инциденте – либо Суга, либо Юми, – тем не менее, Томо сочла необходимым самолично изложить суть дела в мельчайших подробностях.
Ругать Митимасу было бессмысленно. Юкитомо внимательно слушал, кивая, а потом неожиданно ласковым тоном предложил отправить Митимасу куда-нибудь недели на две, например, посмотреть нефтяные промыслы в Этиго, чтобы за время его отсутствия семейные страсти немного поулеглись. Как раз на другой день уезжал в Касивадзаки их родственник, весьма рафинированный молодой человек, работавший в нефтяной компании. Вот его как раз и можно попросить захватить с собой Митимасу, чтобы показать тому Ниигату и остров Садо, а заодно ненавязчиво просветить, как надобно обращаться с женой. За это время Митимаса немного пообтешется, а Мия слегка успокоится. Митимасе же нравится путешествовать, смотреть новые земли, так что он будет в восторге. Томо была восхищена разумностью плана супруга. Она смотрела на Юкитомо с новой надеждой: теперь, когда они нашли для Митимасы жену, Юкитомо, всегда считавший сына проклятием всей своей жизни, возможно, смягчится и будет относиться к нему с любовью.
Дня три после отъезда Митимасы Мия продолжала сидеть в своей комнате и не показывала носа, ссылаясь на плохое самочувствие, но когда Митимаса исчез с её глаз, пыл её поутих, во всяком случае, она больше не заикалась о том, что вернётся домой.
– Послушай, Мия, – бодро сказал Юкитомо, рывком открыв дверь и усаживаясь у изголовья Мии. Он посмотрел на её маленькое личико, не тронутое косметикой. – Я собираюсь с Такао и Маки в Эносиму. С ночёвкой. Поедешь с нами?
Мия рывком привстала на футоне, встрепенувшись от юношеской свежести его голоса.
– Эносима… Это чудесно! – Она потуже затянула пояс на своей тонкой, почти детской талии. – Я просто обожаю тамошние лавочки… Там продают такие чудные перламутровые безделушки!
Из Эносимы Мия вернулась совершенно бодрой и посвежевшей. Она снова лучилась привычной улыбкой и источала очарование. Она ужасно мило и забавно рассказывала о том, как в Тигога-Фути рыбак умело выуживал для них абалонов и трубачей, и как в сувенирной лавочке Такао схватил самую огромную раковину харонии и попытался дудеть в неё своим крошечным ротиком. Она даже пришла в комнату Томо и очень мило извинилась, сложив на коленях руки:
– Простите меня за то, что я так недостойно вела себя… Больше этого не повторится.
– Кажется, Мия совсем успокоилась. Я пообещал, что мы будем держать Митимасу в ежовых рукавицах, – словно невзначай бросил Юкитомо, качая маленького Такао.
Через десять дней вернулся Митимаса. После поездки в Эносиму Мия стала заметно ласковей к супругу, и из их комнаты всё чаще доносились взрывы смеха. Юкитомо, казалось, был доволен, что молодожёны так славно ладят друг с другом.
Буря миновала, однако в душе Томо продолжало жить воспоминание о том озлобленном, угрюмом лице с прищуренными глазами, когда Мия набросилась на неё с упрёками. Милое личико нежной девушки, какой Мия представлялась Томо вначале, безвозвратно исчезло.
По традиции удача ждала того человека, который в ночь двадцать шестой луны седьмого месяца первым заметит на небосводе тоненький серпик нарождающегося месяца. Поэтому в эту ночь на возвышенностях, откуда хорошо видно небо, издавна собирались толпы народа. Как гласила легенда, в светящейся лодке юного месяца можно разглядеть божественную Троицу – самого Будду Амиду, милосердную богиню Каннон и Сэйси.
Усадьба семьи Сиракава, обращённая на восток, к заливу Синагава, была просто идеальным местом для обряда ожидания месяца. Юкитомо обожал устраивать по таким случаям пирушки для родственников и знакомых. Гости играли в разные игры и вовсю развлекались. Он и на сей раз пригласил с дюжину мужчин и женщин, которые расположились на втором этаже. По такому случаю все перегородки в комнатах были раздвинуты, чтобы было больше места. Гости играли в «цветочные карты», шашки «го» или просто угощались сакэ и закусками. Все наслаждались фривольным ночным весельем под предлогом «ожидания месяца». Время от времени кто-то поглядывал на тёмное небо, словно внезапно припомнив, зачем они здесь собрались, и бормотал:
– Интересно, когда он появится? Уже пробило час…
– Что-то пока не видно… В газетах писали, что в половине второго.
– Хорошо бы к тому времени тучи не натянуло… И все возвращались к разбросанным на полу комнаты картам.
Томо спустилась вниз приказать служанкам, чтобы они принесли ещё сакэ и закусок, и по пути заглянула в комнату, где спал маленький Такао. Она увидела Маки, сгорбившуюся у постели. Рядом сидели Суга и Юми. Маки что-то тихонько рассказывала им.
При виде Томо все резко умолкли. При этом лица у них сделались такими нелепыми и сконфуженными, что на Томо вдруг снизошло прозрение, похожее на удар электрического тока. Она поняла, что произошло.
Когда Томо, покончив с делами, направлялась к себе, у ведущей на второй этаж лестницы она увидела маячившую, словно тень, Сугу.
– Госпожа… – прошептала та еле слышно, словно пыталась сдержать рвущуюся наружу боль.
– Что случилось, Суга? О чём вы говорили с Маки?
Словно по молчаливому согласию обе вышли на безлюдную веранду.
Свет, лившийся из окон второго этажа, высвечивал зелень кустов в саду, громкие голоса доносились с удивительной отчётливостью. Осенний воздух обжёг кожу, как холодная вода.
– Госпожа… Я потрясена… Наша молодая госпожа…
Тут голос её прервался, из горла вырвался странный свистящий звук. Изо всех сил пытаясь стряхнуть тёмную пелену, застилающую глаза, Томо обняла дрожащие плечи Суги.
– Я знаю… Тогда, в Эносиме, что-то произошло, да?
– Да… Маки-сан… Она всё видела своими глазами…
Суга поведала то, что она услышала от Маки. От нервного напряжения у неё стучали зубы.
В ту ночь Мия пила сакэ наравне с Юкитомо, а потом, заявив, что шум волн пугает её, постелила себе рядом с Маки и Такао. Она так перебрала, что даже не смогла переодеться в ночное кимоно. В итоге Маки со служанкой уложили её в постель, а сами пошли прибраться в гостиной. Юкитомо удалился спать в заднюю комнату, отделённую от прочих только тонкими створками фусума. Маки настолько устала, что буквально провалилась в сон. Внезапно она проснулась. Было ещё совсем темно, в ночи ревели штормовые волны, разбиваясь о скалы. Поглядев на постель, где мёртвым сном должна была спать захмелевшая Мия, Маки не увидела никого в тусклом свете ночной лампы. Постель оказалась пуста. А в промежутках между ударами волн, из соседней комнаты слышался не то рыдающий, не то смеющийся голос Мии. Странный, соблазнительный голос…
Маки попыталась убедить себя, что всё это – дурной сон, но звуки в соседней комнате не затихали до самого утра…
– Вот и сегодня… Молодая госпожа сказала, что простудилась, и одна ушла в дальний флигель…
Голос Суги снова прервался. Действительно, Юкитомо некоторое время назад тоже удалился куда-то, должно быть, тихонько отправился к Мие.
Томо мгновенно представила себе бледное, гладкое лицо Митимасы, играющего в го на втором этаже, его пустые, остекленевшие глаза. Она вдруг почувствовала, как по спине побежали мурашки. Боги, какое несчастье может случиться, догадайся он, что происходит! Томо сама поражалась своей наивности. Как она могла вообразить, что Юкитомо исповедует те же моральные принципы, что сама Томо, – после всех его измен и предательств? Он без колебаний вторгся на чужую территорию – территорию собственного сына. Для Юкитомо все женщины просто самки, и в этом смысле Мия конечно гораздо привлекательнее и Суги, и Юми… Сейчас Томо владели только ярость и злость – страшно далёкие от обжигающей ревности. Эти чувства не имели никакого отношения ни к супружеской любви, ни к супружеской ненависти. Томо накрыл удушливый гнев на необузданного самца, и она брала под своё крыло и Сугу, и Юми и даже саму обидчицу – Мию.
– Смотрите, смотрите! Вышел! Вот он!
– Вот же он – месяц двадцать шестой луны!
Со второго этажа донеслись возбуждённые голоса, топот ног по дощатому полу веранды. Томо посмотрела в сторону моря. Даже с первого этажа можно было разглядеть похожий на перевёрнутую бровь тоненький серпик нового месяца, возникший в туманном сиянии прямо из морской пучины. С каким-то странным удивлением Томо припомнила, как верила взрослым, твердившим, что на золотом полукруге можно легко разглядеть очертания божественной Троицы. Неужели всё это было ложью – человеческий глаз не способен узреть никаких богов, плывущих в лунном сиянии? О нет, вдруг подумала Томо, такое случается, такого не может не быть – иначе мир человеческий был бы слишком уродлив и отвратителен… Слишком печален. Томо пристально посмотрела на месяц – но так и не увидела на нём фигурки Будды Амиды. Только две белые бабочки порхали рядышком в бледной мерцающей дымке…
Глава 5. «Сиреневая лента»
Гости, заходившие к Сиракава, все как один утверждали, что для такой огромной усадьбы домашний буддистский алтарь чересчур неказист и мал. Возможно, он был своего рода реликвией, напоминанием о беспокойной молодости, когда Юкитомо, мелкий государственный служащий, бесконечно кочевал из одного уезда в другой по заснеженному Хонсю. Супруги повсюду возили с собой урну с прахом покойной матери Сиракавы. Как бы то ни было, рядом с алтарём, закрытым складывающимися дверцами, за ширмой-фусума и сейчас стоял чёрный лакированный ящичек с золотым гербом Сиракава. Именно в этой сокрытой от посторонних глаз комнатушке Томо имела обыкновение заниматься финансовыми делами, связанными с многочисленными доходными домами и землями семьи. Сиракава владели почти по тысяче цубо в Сибе, Нихонбаси и Ситая. Семьдесят процентов земель занимали доходные дома, приносившие хорошую прибыль. Правда, бывало, что арендаторы задерживали плату или не платили вовсе, так что дело доходило до суда, – и управлять такой огромной «империей» было совсем не просто. За каждый доходный дом и земельный участок отвечал управляющий, но за управляющими требовался глаз да глаз, так что раз в месяц Томо приходилось самой объезжать владения и выслушивать подробные отчёты.
Правда, сейчас за низеньким столиком, стоявшим около сейфа, сидел не управляющий, а сын сводной сестры Томо – Томэдзи Ивамото, в прошлом году переехавший в Токио из Кумамото в надежде на помощь четы Сиракава.
Ивамото хорошо умел составлять деловые письма и прекрасно считал, к тому же был безупречно честен и совершенно бесхитростен, так что и Томо, и сам Сиракава доверяли ему всецело. Томо всегда обращалась к племяннику в особо важных случаях, когда нельзя было пустить дело на самотёк, положившись на управляющего.
Закончив письмо арендатору, который более года не вносил арендную плату, а теперь к тому же требовал денежной компенсации за переезд, Ивамото протянул копию Томо. Она внимательно прочла документ, написанный красивым каллиграфическим почерком, так не вязавшимся с коренастой фигурой коротышки Ивамото.
– Благодарю, – кивнула она. – Мне стало намного легче, когда вы взяли на себя переписку. Да… Женщинам трудновато справляться с такими делами, а господина Сиракаву нельзя тревожить подобными пустяками… – Томо криво улыбнулась и впервые за весь разговор потянулась к трубке. – Ну, а как ваша лавка? Кажется, всё идёт неплохо?
– О да… Грех жаловаться. На днях мы как раз получили большой заказ от хозяйственного отдела министерства финансов на корзины и короба для деловых бумаг. Мы с помощниками работали день и ночь, просто с ног валились, но всё же успели к сроку.
Ивамото тянул слова, запинаясь, с тяжёлым провинциальным выговором, от которого так и не сумел избавиться в Токио. Лицо его светилось добродушной улыбкой. В предыдущем году Ивамото не без помощи Сиракавы открыл своё дело – лавку по торговле плетёными коробами и корзинами в квартале Тамура-тё в Сибе. Руки у парня были просто золотые. В Кумамото он плёл короба для приданого всех окрестных невест, так что чета Сиракава без колебаний дала ему денег, сочтя, что успех Ивамото почти обеспечен, – ведь у него практически не было конкурентов.
– Неужели?! Как славно! Два-три года – и у вас будет своя клиентура, так что не упустите счастливый случай!
– Я всем обязан вашей семье, так что постараюсь достойно отблагодарить за вашу щедрость…
Ивамото, сложив на коленях руки, несколько раз поклонился – неуклюже, точно медведь. Томо изучающее смотрела на него, не вынимая трубки изо рта.
– Пора бы приискать невесту и обзавестись семьёй, – неожиданно проронила она, будто разговаривая сама с собой.
– Да кто ж за меня пойдёт? – Ивамото пожал плечами и улыбнулся неловкой улыбкой, на его очень смуглых щеках проступила краска стыда.
– Зачем так говорить? Невест сколько угодно… Нужно лишь поискать. – Томо вдруг резко умолкла. Лицо её приняло задумчивое выражение. Она помолчала, явно прикидывая что-то в уме, так что Ивамото почувствовал себя не в своей тарелке. Он аккуратно сложил бумаги на столе и церемонно поклонился.
– Позвольте откланяться, госпожа. Когда я вам снова понадоблюсь, непременно дайте мне знать…
– Торопитесь? Много дел?
– Да нет… В лавке нынче заказов нет.
– Тогда присядьте. Я как раз собиралась обсудить вопрос о вашей женитьбе… Можно задать вам один вопрос? – Томо отставила столик и придвинула жаровню поближе к Ивамото. – Располагайтесь удобнее… Озябли, наверное.
Ивамото вежливо поклонился.
– Между нами… скажите, ваша невеста непремен но должна быть девственницей?
Ивамото с недоумением уставился на Томо своими круглыми глазами.
– Я хотела бы знать, – уточнила Томо, – вам неприятна мысль взять в жёны девушку, потеряв-шую невинность?
– Вы… вы хотите сказать, побывавшую замужем?
– Ну, не совсем замужем… – Томо молча ворошила угли в жаровне латунными щипцами. Потом подняла голову и в упор посмотрела на Ивамото:
– Если говорить откровенно, я имела в виду Юми.
– Юми-сан? – глупо, как попугай, повторил Ивамото и застыл, рассеянно глядя перед собой.
Несколько часов назад, проходя по коридору, он как раз столкнулся с Юми и Сугой. Сидя друг против друга, девушки ставили в бронзовую вазу аспидистры.
– Что, хозяина нет? – мимоходом спросил Ивамото.
– Изволил отбыть в новый дом в Цунамати, – ясным голоском откликнулась Юми, деловито щёлкая ножницами. – С маленьким Такао и няней. Думаю, там и заночует сегодня.
Особняк в Цунамати принадлежал Митимасе. Юкитомо решил отселить подальше семью сына ещё в прошлом году.
Суга только склонила голову и пробормотала что-то нечленораздельное, не отрывая взгляда от тёмно-зелёных листьев.
Возможно, Юми и не хватает женского кокетства, подумал ещё Ивамото, зато она живая и открытая, не то что Суга, вечно вялая и погруженная в свои мысли…
От столь неожиданного поворота беседы мысли в его голове смешались, Ивамото припомнил недавние ощущения и нервно заёрзал.
Глядя на изумлённую физиономию племянника, Томо принялась подробно излагать историю Юми и обстоятельства, которые открывали возможность женитьбы на ней.
Предки Юми на протяжении нескольких поколений служили мелкопоместным князьям клана Тода, так что девушка происходила из хорошей семьи. Однако Реставрация Мэйдзи ввергла их в крайнюю нищету. Юми было шестнадцать, когда она поступила в дом Сиракава служанкой. Вскоре хозяин сделал её своей наложницей, как до того Сугу, уплатив родителям Юми изрядную сумму денег. Взамен Юкитомо получил право вписать Юми в посемейную книгу как приёмную дочь, – точно так же, как Сугу. Возможно, это было своеобразное обязательство, что он не бросит на произвол судьбы девушку из приличной семьи, слегка поиграв с ней. Однако такие «приёмные дочери» позорили честь семьи, к тому же наложницы не смели и думать о других мужчинах, кроме хозяина, что Томо считала вопиющей жестокостью.
На Новый год в усадьбу пожаловала старшая сестра Юми, Син, муж которой недавно скончался. В конфиденциальном разговоре она умоляла отпустить Юми на волю. Дело в том, что сама Сип была бездетной, так что, если Юми не родит ребёнка, род их прервётся. Юми прослужила в доме Сиракава уже десять лет, и если хозяин позволит, Син заберёт Юми домой, выдаст замуж и возьмёт на воспитание одного из её детей.
– Конечно, мне следовало взять в семью приёмного ребёнка… Но мы бедны и не можем позволить себе такое, так что лучше выдать замуж Юми, – заключила сестра.
– А что сама Юми? Она согласна?
– Ну, в общем, пожалуй… – как-то уклончиво ответила Син, и Томо приблизительно представила себе, что могла ответить Юми на подобное предложение.
На другой день Томо вызвала к себе Сугу – перенести из амбара в дом кое-какую утварь. Юкитомо собирался составлять какие-то документы, и Юми растирала для него тушь, так что всё получилось вполне естественно. Когда Суга под руководством Томо закончила снимать с полок ящики со столиками и мисками, Томо без обиняков поинтересовалась ситуацией с Юми. Обе девушки были наложницами одного мужчины и должны бы были сгорать от ревности, однако, напротив, вели себя как подружки и не боролись за расположение господина, может быть, потому, что хозяин годился в отцы обеим. Томо, в общем, устраивало подобное положение дел, коль скоро в доме царили мир и покой, однако порой она с изумлением взирала на то, с каким смирением две юные женщины относятся к такой доле. И вот теперь, когда возник деликатный вопрос относительно Юми, Томо решила использовать как посредницу Сугу, а не допрашивать саму Юми. Томо желала знать, что происходит между Юми и Юкитомо.
Сидя на коленях перед коробкой с маленьким лакированным столиком, Суга выслушала Томо, опустив густые ресницы, потом с мрачным видом сказала:
– Господин не будет возражать. Это ведь он предложил, чтобы Юми покинула нас и устроила свою жизнь…
Суга сидела спиной к окну, так что лицо её оставалось в тени, только огромные глаза горели каким-то скорбным огнём. Томо вдруг охватило чувство, что Суга безмолвно винит её в чём-то.
– Мне с самого начала казалось, что хозяин не так дорожит Юми, как тобой… – заметила Томо. – Значит, всё по-прежнему, да?
– Как мной? – Суга вяло пожала плечами и потёрла руками колени. – Что говорить обо мне? Я вообще не в счёт… Юми-сан – вот она такая живая, бойкая… Наверное, ей наскучило быть второй… Всегда второй.
Суга говорила очень тихо, однако в словах «всегда второй» была такая свинцовая тяжесть, что Томо даже вздрогнула. Всякий раз, слыша подобные речи, она вспоминала те ужасные дни, когда по приказу мужа приехала в Токио, нашла там невинную Сугу и увезла с собой в Фукусиму. За минувшие годы из прелестной маленькой жертвы Суга превратилась в апатичное, вялое, как шелковичный червь, существо, и Томо знала, что в этом повинен не только её супруг.
– Мы с Юми изначально предназначались для такой жизни… Но когда так ведут себя те, кто вовсе не должен… Это ужасно. А люди думают дурно только о нас! Огромная слеза скатилась по щеке Суги и упала на колено. Суга прикрыла её кончиком пальца. Глаз она так и не подняла.
– Ты говоришь о Мие? Меня всё это тоже крайне беспокоит. Я надеялась, что ты меня понимаешь, хотя бы немножко…
Томо вздохнула и с осуждением покосилась на прикрывавший слезинку палец Суги.
Суга намекала на любовную связь Юкитомо с невесткой Мией. Мия жила в усадьбе вместе со всей семьёй, пока благополучно не родила первого ребёнка. Все эти годы Томо терзалась от страшных мыслей, что устроит её сын Митимаса, если догадается об интрижке родного отца и своей жены. Поскольку Томо теперь практически не имела доступа к мужу, ей приходилось просить Сугу держать ситуацию под контролем.
– Не спускай с них глаз! Нельзя, чтобы этот позор раскрылся! Постарайтесь, чтобы у них не зашло чересчур далеко… Чтобы хозяин не потерял голову!
Всякий раз Суга негодующе качала головой.
– А что я могу с этим поделать?! – мрачно роняла она. – Молодая хозяйка рождена быть гейшей! Она прекрасно знает, как подольститься к хозяину, как свести мужчину с ума. Куда уж нам с Юми…
Юкитомо же, как любого развратника, запретная интрижка распаляла ещё сильнее, и он пылал к Мие такой же безумной страстью, как некогда к Суге, – в те дни, когда он только добрался до её молодого тела. Мие тоже больше нравилось кокетничать с многоопытным свёкром, а не ублажать слабоумного мужа, так что, когда Юкитомо развлекался с наложницами и держался с невесткой холодно и отчуждённо, Мия впадала в ярость и срывала зло на Томо и Суге.
Однако последнее время ситуация, видимо, начала тяготить самого Юкитомо, потому что он, последовав ненароком поданному совету Томо, отселил молодую чету на улицу Цунамати в районе Мита, и лишь время от времени навещал семью сына. Всякий раз он непременно брал с собой первенца Митимасы – Такао и няньку Маки. Митимасе выдавалась изрядная сумма денег, и он радостно отправлялся в театр или на ночную пирушку. Служанок и нянек с детьми тоже сплавляли куда-нибудь с глаз подальше, чтобы не путались под ногами. Челядь, конечно, догадывалась, что происходит на самом деле, однако немыслимые чаевые заставляли всех держать рот на замке и с вожделением ждать очередного визита «господина из главного дома». Один Митимаса оставался в блаженном неведении, наслаждаясь свободой, точно ребёнок.
Обо всём, что происходило на Цунамати, Суге и Юми докладывала Маки, а уж потом новости доходили до Томо, главным образом через Сугу.
Поначалу Томо с сочувствием выслушивала невнятные жалобы Суги, но очень скоро она осознала, что Суга наушничает Юкитомо, причём сообщает лишь часть их беседы – а именно реплики Томо в адрес супруга. После этого гнев Юкитомо обрушивался на жену, и Томо решила
впредь пропускать мимо ушей россказни Суги.
Юкитомо уже приближался к шестидесятилетнему рубежу, и теперь, когда у него появилась Мия, присутствие Юми, к которой он никогда не питал особенно нежных чувств, явно раздражало его. Он принялся намекать, как бы вскользь, что для Юми было бы хорошо стать свободной и обзавестись семьёй. Юми тоже была не против такой идеи, во всяком случае» так следовало из медлительного и витиеватого повествования Суги, которая имела дурную привычку жевать слова, словно разговаривала с набитым ртом.
Ну а поскольку и Юкитомо, и Юми не против, можно спокойно вычеркнуть Юми из посемейной книги и возвратить родне. А кроме того, к накопленным за десять лет одежде и личным вещам Юми будет добавлена изрядная сумма денег, так что все должны остаться довольны. Но… Томо мучило дурное предчувствие. Допустим, Юми вернётся к родне и выйдет замуж… А вдруг она проболтается будущему супругу об интрижке Юкитомо и Мии? Будь Юми простой служанкой, всё это не имело бы никакого значения, однако, если молва пойдёт от наложницы господина, по сути, приёмной дочери, к тому же прожившей в доме многие годы, репутации семьи конец! А значит… если Юми всё равно выдадут замуж, то нужно выдать её за человека, связанного с семьёй Сиракава! Тут Томо и вспомнила об Ивамото. Подходящая кандидатура – и так близко! Племянник, конечно же, возражать не станет. Ему известно, что Юми была наложницей господина. Он должен знать также и то, что у Сиракавы любовницы занимались хозяйством – были прекрасными экономками, искусно шили, готовили. К тому же он лично знаком с Юми, так что её мальчишеские повадки и бойкий нрав не будут для него неприятным сюрпризом. Не говоря уж о том, что Юми высока, стройна и хороша собой. А наряды и личные вещи, которые после свадьбы перекочуют в дом мужа, и вовсе делают Юми завидной невестой, особенно для человека столь невысокого положения. Так что Томо завела разговор, будучи на девяносто процентов уверена, что Ивамото ответит согласием. Конечно, если заартачится Юми, то ничего не выйдет. Однако Томо по опыту знала, что Юми проста и не особо разборчива.
Как Томо и ожидала, Ивамото радостно принял её предложение, сделанное в самой изысканной форме. Он родился в семье мелкого самурая, так что с детства наслушался всяких историй о том, как обесчещенные сюзереном служанки доставались главным вассалам, а наложницы главных вассалов переходили к вассалам более низкого ранга, поэтому предложение Томо нисколько не оскорбило его. К тому же, несмотря на все перемены, что принесла с собой Реставрация Мэйдзи, Ивамото испытывал старомодный трепет священного долга перед своим благодетелем-дядей, и перспектива заполучить в супруги наложницу Сиракавы не вызвала в нём отвращения или брезгливости. Родные Юми тоже были довольны подобным исходом дела. Ведь Юми, теряя статус приёмной дочери, обретала новые, более прочные узы родства с семьёй господина. Их даже обуревала искренняя благодарность к чете Сиракава за такую заботу. Юми годилась Сиракаве в дочери, к тому же в доме была ещё и другая наложница – Суга, появившаяся прежде Юми, так что Юми изначально была ближе к простой камеристке, чем к любовнице. Л ведь она куда изысканней, нежели Суга, считали они, и больше годится на роль хозяйки! В ней нет ни капли женской мелочности и подозрительности, и она ничем не запятнала своё доброе имя за годы службы своему господину…
На предложение выйти замуж Юми тоже ответила согласием – без лишнего жеманства и манерничанья. Прежде Суга с Юми частенько потешались над провинциальным выговором Ивамото и его медлительной, неуклюжей походкой, так что Суга была немало удивлена снисходительным равнодушием Юми к недостаткам будущего супруга. Суга не преминула заметить об этом в беседе с Юкитомо:
– Право, не знаю, как Юми-сан сможет жить вместе с таким мужем…
– А ты не волнуйся, – беззаботно сказал Юкитомо с добродушной ухмылкой на физиономии, покрытой старческими пятнами. – Наша Юми сможет ужиться с кем угодно.
– Как для вас всё просто… – заметила Суга раздражённым тоном, мрачно глядя на Юкитомо.
– Что, и ты тоже замуж захотела? Поди, надоело
заботиться о такой развалине, как я? – поддел её Юкитомо, на что Суга вяло заметила:
– У меня нет ни сил, ни желания ни на что другое…
Тон у неё был деланно-равнодушный, однако было понятно, что она изо всех сил борется с раздражением, пытаясь сдержать рвущиеся из сердца упрёки: «Ну конечно, я же не вытворяю такое, как молодая хозяйка! Я не умею! Вы же не научили меня, как надо играть с мужчинами, а она умеет! И вообще у меня нет такого рода талантов, так что мне остаётся одно – стариться в этом доме, оставаясь “второй женой” и плясать под дудку нашей высоконравственной госпожи!» В итоге Суга так ничего и не сказала.
Юкитомо относился к ней с нежностью, но всё-таки он был господин и почти что отец, он слишком много значил для Суги, так что она не осмеливалась заходить чересчур далеко и задевать его за живое. Вспоминая Мию, бесстыдно заигрывающую с Юкитомо, её легкомысленное личико, её глупый, наивный смех, томный голосок, гнусаво окликавший Юкитомо: «Папочка! Папочка!» – Суга ощущала странную зависть. Однако чувство было слабое, куда слабее, чем ревность супруги, у которой разлучница увела законного мужа.
Вечером, накануне отъезда Юми домой, девушки постелили себе в одной комнате с соизволения Юкитомо. Головы их лежали на деревянных изголовьях, чтобы не растрепались причёски. Они с грустной нежностью смотрели друг на друга. Их лица бледно светились в тусклом свете ночной лампы.
Март был на исходе. На улице неслышно моросил унылый мелкий дождь, ночной воздух был тяжёлым от напитавшей его влаги.
– Как грустно… Завтра вечером тебя уже не будет здесь… – печально проговорила Суга. Да, она сознавала с самого первого дня, когда только-только зашла речь о замужестве Юми, что подруга покинет усадьбу. Но теперь, когда пришла пора расставанья, Юми представилась ей бесстрашным птенцом, отважно машущим крыльями перед вылетом из гнезда, и это сравнение ещё острее заставило Сугу ощутить собственную никчёмность. Она-то останется здесь…
– Не надо грустить. Тебя окружает столько людей! Это мне впору заплакать – ведь мне будет так одиноко в нашей лачуге вдвоём со старшей сестрицей, – с наигранной живостью отозвалась Юми, словно желая приободрить Сугу. Однако та, не отрывая глаз от лица Юми, продолжала шептать, словно разговаривала сама с собой.
– Нет, это совсем другое одиночество… Не такое, как будет у меня здесь… Когда ты уедешь, я останусь одна – теперь только я буду вечно второй… Одна, совсем одна в этом большом доме. Ты так говоришь Юми, потому что ты сильнее и решительней.
– Решительней? О чём ты говоришь?! – Юми даже слегка приподнялась на изголовье. – Ты же знаешь, что идея отпустить меня, устроить мою жизнь, пока я совсем не состарилась, исходит от господина. Со стороны можно даже подумать, что он заботится обо мне, но ты ведь сама всё понимаешь, Суга-сан…
Тонкое шёлковое кимоно, затканное узором из раскиданных стрел, сползло с хрупкого плечика Юми. Она вплотную придвинулась к Суге. – Как ты думаешь, он сказал бы такое, если бив самом деле хотел меня удержать? Ну подумай сама, вот мы, например, – разве мы так вот запросто расстанемся даже с какой-то мелочью, которая нам дорога, – кимоно или даже красивой шпилькой? Нет, мы не подарим, не продадим их кому-то ни с того, ни с сего… Вот так и мужчины. Будь на моём месте ты, хозяин нипочём бы не дал согласия. Потому что тебя он действительно любит.
– Неправда. Он совсем потерял голову от молодой госпожи с Цунамати. Да ты и сама знаешь.
Суга тоже приподнялась и перевернулась на живот, лицом вниз. Когда она заговорила о Мие, голос у неё предательски задрожал.
– Это верно. Но Мия – законная жена сына хозяина. Наш господин может сколько угодно развлекаться тайком, открыто же предъявить на неё права он не посмеет. Да и сам он стареет, так что теперь делами в усадьбе заправляет хозяйка. Она занята только этим. Кто теперь позаботится о хозяине, кроме тебя? Нет, без тебя он не сможет жить. Это я ему стала мешать, ведь у него появилась молоденькая любовница… Что теперь с меня проку, я нужна, как «веер осенью», – пропела Юми строфу из баллады «токивадзу» и легонько рассмеялась. Смех был живой и весёлый, окрашенный лёгкой иронией над собой. Однако это не отвлекло Сугу от мрачных мыслей, и она пробормотала тем же угрюмым тоном:
– Да, хозяин не молодеет… С Цунамати он возвращается вовсе без сил, словно выжатый лимон. Подай ему суп из сушёного тунца, шесть яичных желтков за раз… Теперь, когда тебя не будет, всё это ляжет на меня! Служанка, замученная до смерти любовью, вот кто я! Как подумаю об этом, так становится завидно! Юми-сан, как ты решительно рвёшь свои путы. Вот выйдешь замуж за Ивамото-сан и нарожаешь детишек. Ты сможешь ходить везде, где тебе вздумается, и никто не посмеет тебе запретить.
