Текст книги "Предание Темных"
Автор книги: Кейси Доуз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
Наконец, Али-Бей бросает что-то напоследок солдатам, и подходит к Лале:
– Доброго дня, госпожа. Чем могу помочь?
Однако, по чуть сверкнувшим тревогой и, быть может, даже сочувствием, глазам Али-Бея, Лале уже понимает, что он заранее знает, какой вопрос она задаст, заранее знает на него ответ, и что хуже всего – очевидно, ее самые худшие опасения окажутся верны.
– Где они? Чужеземные мальчики?
Али-Бей чуть хмурит брови, не спеша с ответом, будто это невидаль какая секретная информация даже для кузины султана, потому она тут же выпаливает следом:
– Никто из них не пришел на урок!
Мужчина коротко глядит по сторонам, словно удостоверяясь, что никто, кроме Лале, его не услышит, после чего чуть склоняется к ней и пониженным голосом заявляет:
– Они в корпусе. Приказано никого не выпускать до вечернего отъезда во избежание побегов.
– Какого отъезда?!
Глаза Лале расширяются, она чувствует, как воздух покидает ее легкие настолько стремительно, будто она получила сильный удар или разом разучилась дышать.
– Уже? – она делает еще один шаг вперед, оказавшись в опасной близости от учителя боя – сегодня?!
Пару дней назад о школе лишь говорили, и Али-Бей сообщил, что она есть. Но даже она, Лале, и подумать не могла, что отъезд будет настолько скоро и настолько спешно. Ведь не было никакого указа, никакого предупреждения!
Будто прочтя все ее несказанные вопросы между строк озвученных, Али-Бей кивает:
– Да.. Султан Мехмед распорядился ускорить приготовления к переводу в новую школу.
Лале делает обратно шаг назад, словно Али-Бей сильно ее ударил. Трясет головой, стараясь сдержать слезы. Нет, она не расплачется – точно не при нем. Али-бей не из тех, кого восторгают слезы. Этот волевой мужчина, обучающий мальчиков бою, напротив ценит силу. И не только физическую, но и силу духа. Если она хочет получить от него какую-то помощь, ей напротив надо показать её, а не обнажать свои слабости. Показать, что она стойкая и может перенести любую напасть, но ей надо лишь немного помочь в этом.
А его помощь ей понадобится.
Наконец, чуть подсобравшись и попытавшись отразить душевную боль на лице лишь злостью и растерянностью от неожиданности, Лале вновь поднимает голову:
– Не было никакого предупреждения, отведенного времени.. а как же прощания?
И это действует.
Если сумбурные встревоженные движения девушки лишь вводили мужчину в озадаченный ступор и желание поскорее вернутся к своим делам (что просто так не позволял ему сделать лишь статус собеседницы), то теперь в его глазах вновь сверкает сочувствие:
– Запрещено, Лале-хатун..
– Пожалуйста, Али-бей – Лале берет его большую ладонь и крепко сжимает своими маленькими двумя, которые выглядят на его фоне совсем детскими – они мои единственные друзья во всем дворце, вы же знаете.. Мне очень нужно с ними попрощаться! Хотя бы на минутку!
Мужчина сурово сдвигает брови, но в следующую минуту уже задумчиво стучит кулаком о кулак, словно решая важную дилемму, которая вдруг перед ним встала. Наконец, тяжело вздохнув, он отвечает еще тише прежнего:
– Мне нужна будет помощь на конюшне, в полдень. Я возьму их с собой. Ждите в пристройке.
Пристройка Лале известна хорошо – именно там она встречалась с Сафие и Даметом, чтобы передать им портрет. Она с жаром кивает, будто недостаточно быстрая реакция способна изменить решение Али-Бея:
– Спасибо.
* * *
Лале сидит на тюке сена и нервно перебирает соломинки пальцами. Она сидит здесь уже больше двух часов, отправившись сразу же после разговора с Али-Беем. Лале не могла вернуться на урок или заняться чем-либо еще – все ее мысли были заняты лишь друзьями, с которыми судьба (а точнее Мехмед) ее так жестоко и быстро разводит.
Глаза ее успевают раскраснеться от молчаливых слез, пролитых за эти часы, но едва она слышит, как скрипнула дверца, возвещая о приходе друзей, тут же тыльной стороной ладони спешно размазывает их по лицу. Даже не подозревая, что от этого лицо становится еще краснее.
Первым спускается Аслан, а за ним Лале видит фигуру Влада. Девушка вскакивает и тут же бросается на шею Аслану, будто бы они уже успели разлучиться на несколько долгих лет и теперь, напротив, все втроем воссоединились, а не готовятся к длительной (а возможно и навечной) разлуке.
Когда же она уже собирается так же в порыве чувств обнять и Влада – юноша ловко делает шаг назад, и чуть отворачивается, демонстрируя свое желание остаться без объятий. Лале хмурится, не понимая, чем обусловлено такое поведение второго друга, когда Аслан уже садится на ее собственное место на сене и хлопает рядом.
Лале тут же опускается следом, а Влад вновь предпочитает остаться стоять в одиночестве у двери, будто бы очень спеша и не в силах дождаться, когда же эта утомительная встреча подойдет, наконец, к концу.
– Привет – улыбается Аслан, отменно скрывая печаль, что виднеется лишь в его зеленых глазах – ну как ты?
– Как я? – Лале больно стискивает свои пальцы, но теперь это не помогает. Предательские слезы все же вновь струятся по ее лицу, и от улыбки друга ей становится еще больнее – а как я могу быть? Как ты вообще можешь улыбаться, зная, для чего мы все здесь?!
Но Аслан совсем не теряется, а лишь жмет плечами, словно не понимая сути вопроса:
– Как я могу не улыбаться, если ты рядом.
Лале вновь переводит взгляд на Влада, который даже не смотрит на них, уставившись куда-то вдаль пристройки, будто часть интерьера. На его лице нет совершенно никаких эмоций, и Лале понимает, что полное безразличие, пожалуй, еще больнее чем нарочитая улыбка.
Она вскакивает с сена и, движимая вихрем эмоций, что бушуют в ее душе, бьет своими кулачками Влада в грудь:
– Зато он прекрасно может! – кричит она, а слезы продолжают литься по ее щекам, как и руки колотить грудь Влада – если тебе плевать, то зачем ты вообще тогда пришел?! Убирайся, убирайся, убирайся!
Лале колотит его и колотит, и каждый ее следующий удар явственнее предыдущего отображает не гнев, а всю боль. И она прекрасно знает, что если Влад вдруг и правда сейчас развернется и так же молча решит уйти, она схватит его и попытается остановить. Она не позволит уйти ни одному из них раньше, чем Али-бей не уведет их отсюда насильно по истечению отпущенного времени.
Не позволит эмоциям отнять те последние драгоценные мгновения, отпущенные им троим.
Но Влад не уходит. Лишь с таким же непроницаемым, закрытым и неживым лицом поворачивается к Аслану, игнорируя удары Лале:
– Мы и правда зря пришли, Аслан. Прощания не помогают, а делают только хуже. Лале это не нужно.
– Ну конечно, ты-то лучше знаешь, что мне нужно! – девушка перестает его бить и делает два шага назад – лучше знаешь, что помогает! Наверное, притвориться мертвым, как ты? Черствым камнем, неживым предметом, это помогает? Знаешь, если делать это хорошо и долго, то можно и впрямь превратиться в камень!
Влад лишь отходит к окну, увеличивая дистанцию между собой и друзьями еще больше, и поднимает голову, глядя через стекло:
– Все это не имеет значения. Скоро ты все забудешь, у тебя будет хорошая, счастливая жизнь. И мы все забудем, у нас тоже будет хватать забот. Как-нибудь, да и наши жизни тоже сложатся..
Лале с жаром утирает слезы:
– Как ты можешь?! Как ты можешь такое говорить?!
Аслан поднимается с сена и встает между друзьями, словно опасается, что они сейчас кинутся друг на друга. Чуть трогает друга за плечо:
– Влад, ну зачем ты. Никто ничего не забудет. Все проведенные вместе моменты – их невозможно отнять ни времени, ни расстоянию. Они останутся с нами навсегда.
Но Влад ничего не отвечает и никак не реагирует.
Лале смотрит на него и не может понять, что с ним сталось. Как он может так равнодушно относится к их разлуке, как может так спокойно говорить эти мерзкие вещи, которые говорит? Когда им остается каких-то последних пару минут вместе, он предпочитает отстраниться и закрыться, а не попрощаться?
Лале делает еще шаг назад, точно раненная, и вновь кидается в объятия к Аслану, чувствуя хотя бы от него ту же живую печаль, пусть и смешанную с неуместной улыбкой, нацеленной на поднятие ее духа.
– Ну-ну, Лале – шепчет он – у меня есть к тебе важное поручение. Обещаешь выполнить?
Она шмыгает, не отстраняясь от него:
– Да, конечно. Какое?
– Обещай беречь и радовать вот эту.. – он чуть стукает пальцем по кончику ее носа – девочку. Балуй ее, как только можешь, чтобы она много-много улыбалась и не вздумала раскисать. Ведь скоро все наладится. Ты мне веришь?
– А ты сам себе веришь? – цедит Влад, стиснув зубы, раньше, чем успевает ответить Лале.
Он, наконец, резко поворачивается к ним, отвернувшись от окна:
– Думаешь, от твоих баек ей станет легче? Или ты самого себя утешаешь?!
Аслан уже открывает рот, чтобы что-то ответить, хотя Лале даже не знает, что на такое можно ответить, как с внешней стороны сарая слышатся три тихих ритмичных стука – знак, что пора окончательно прощаться.
Решив не тратить время на пустое, Аслан прижимает Лале к себе еще крепче и шепчет на ухо:
– Все будет хорошо, и мы лишь расстаемся на время, а не прощаемся навсегда. Не верь словам Влада. Помни, что ему больнее, чем нам. Совсем недавно он потерял семью, а теперь, только обретя нас, ему приходится терять уже и тебя. Он говорит так, но это не значит, что он ничего не чувствует. Напротив, он чувствует слишком многое, чтобы это было возможным обличить в слова. Главное помни – однажды мы вновь все встретимся. Хорошо?
Однако, слова утешения, как то всегда и бывает, лишь сильнее ранят, чем ободряют, потому к концу этой речи, Лале уже захлебывается слезами, чем мочит рубашку Аслана:
– Да, хорошо. Тогда и ты обещай, что не будешь терять духа и веры в это, чтобы с вами там не случалось. Обещай помнить, что сколько бы не прошло времени, я точно никогда вас не забуду и всегда буду ожидать встречи, которую ты пообещал.
– Хорошо, это я обещаю – соглашается Аслан вполне серьезно – и если мы оба выполним свои обещания, то все будет хорошо.
Тройной стук повторяется – теперь уже более нетерпимее. Потому Аслан размыкает свои объятия и одаривает Лале своей последней печальной улыбкой, после чего направляется к выходу.
Влад уже оборачивается, чтобы пойти следом за ним, но Лале успевает подбежать к нему со спины раньше. Она обнимает его, прижавшись щекой к спине и соединив руки на груди друга:
– Что бы ты ни говорил, я знаю, что это неправда – шепчет она, поскольку Влад не предпринимает активных попыток тот час высвободиться, а лишь замирает, точно статуя – и я никогда тебя не забуду. Как и Аслана, я буду ждать твоего возвращения и помнить каждое мгновение, что мы провели вместе. Буду очень-очень ждать и верить, и хотя бы поэтому ты обязательно однажды вернешься.
Лале уже собирается разжать руки, потому что с каждой секундой у нее создается все больше ощущения, что она обнимает камень, как вдруг чувствует на своей кисти касание холодных пальцев Влада. Касание это легкое, едва ощутимое, но даже через него она ощущает легкую дрожь его руки, красноречивее любых слов говорящую о бурлящих внутри него чувствах.
Однако, уже через миг Влад высвобождается из ее объятий, выскользнув из рук так ловко, словно она и не обнимала его вовсе, и не глядя на нее, поспешно выходит из сарая вслед за Асланом, оставляя Лале в полном одиночестве и беспроглядном отчаянии.
* * *
Чтобы не говорил Аслан и как бы не хотела верить в лучшее сама Лале, она подозревает, что ближе всех к истине, все же – учитывая намерения Мехмеда – оказался Влад, который считает, что вера в лучшее лишь байки, и на деле ничего хорошего впереди их не ждет. Этот пессимистичный, даже мрачный взгляд на вещи, все-таки кажется наиболее правдивым, пусть и болезненным. Хотя, когда правда была сладкой? Сладкой обычно бывает только ложь. Про то, например, как однажды они вновь все встретятся и примутся рассматривать в саду падающие звезды, давая им несуществующие названия.
Потому, после прощания с друзьями, Лале становится еще хуже, чем было до
(..прощания не помогают, а делают только хуже..)
и единственное, на что, кажется, она сейчас способна – это плакать часами напролет. Потому, памятуя о словах Сафие,
(..да, дамет на службе, и мне так тоскливо без него.. а дома я даже грустить не могу..)
она уходит в летний домик, и усаживается на заднем дворике вместе с Момпен, которая прыгает вокруг нее и радостно машет хвостом, как бы в ожидании поглядывая на кусты, поскольку обычно друзья приходили сюда все вместе.
Первые десять минут Лале пытается ей объяснить, что Влад и Аслан больше не придут, но делает это так убедительно и с расстановкой, что в итоге огорчается своим же словам пуще прежнего, и просто роняет голову себе на колени, заливаясь молчаливыми слезами. Лишь ее дрожащие плечи говорят о том, что он не заснула.
Она не знает, сколько она сидит, и насколько долго не отнимает голову от колен. Лале даже кажется, что подними она глаза и увидь темноту – совсем не удивится, так как время потеряло для нее сейчас всякий счет.
Однако, вздрогнуть ее заставляет совсем не неожиданно-наступивший вечер, а чей-то неуместно веселый голос:
– Добрый вечер, Лале-хатун, как приятно вас здесь увидеть!
Лале резко поднимает голову и видит Сафие, вошедшую с улыбкой на губах через задний дворик. Но заметив красное лицо Лале, девушка тут же стягивается улыбку, а ее брови беспокойно взлетают вверх:
– Лале-хатун, вы плачете? Что случилось?
Лале уже открывает рот, чтобы сказать, что все в порядке или что-нибудь такое, чего требует этикет, дабы поскорее отделаться от компании Сафие.. но понимает, что теперь ей торопиться некуда. Друзья ее больше не ждут, чтобы затеять очередную дурачливую перепалку или придумать увлекательное занятие, потому спешить ей теперь совершенно некуда. Говорить ей совершенно не с кем. А в таком контексте избавляться от компании Сафие отпадает всякая необходимость.
Потому она еще раз шмыгает, и говорит:
– Первый указ нового султана Мехмеда. Вы, должно быть, слышали?
Было бы странно, если бы дочка главного визиря не знала о новом приказе.
Сафие грустно кивает, подобрав полы своего платья и сев на ступеньки крыльца рядом с Лале.
– Так вот, сегодня вечером он будет приведен в действие. А как вы знаете, мои друзья, Влад и Аслан, чужеземцы.. Потому их, вместе с остальными, тоже увозят прочь из дворца.
На мгновение Лале вновь приближается к той черте, когда слезы с новой силой готовы потоком хлынуть из глаз, но, будто по щелчку какого-то выключателя, отчаяние вдруг превращается в злость. Нет, даже не злость – настоящую, неподдельную
(..эти слова будто бы что-то выключают во мне. на место обреченности вдруг приходит злость. нет, не злость – даже ярость. настоящая ярость, заставляющая меня вновь уже более остервенело дергать треклятую лозу…)
безрассудную ярость.
Она вскакивает со ступенек так резко, что едва не наступает на полы платья – что заставило бы подол с треском оторваться от основания – и принимается топотать ногами. На место хрипам приходит наполненным гневом крик:
– Как же я ненавижу этого Мехмеда! Самодовольный мальчишка, заимевший безграничную власть раньше, чем разум! Первым указом он выгоняет из школы по собственной прихоти пленных, а дальше? Что будет с империей? Все начнут плясать его желаниям да обидам?
Сафие глядит на нее с некоторой растерянностью той быстрой смене настроения, и сочувствием. Немного подумав, она едва слышно замечает:
– Об этом не распространяются.. Но на самом деле его власть не так уж безгранична.
– То есть как?
– Султан Мурад, оставляя престол, прекрасно понимал, что Мехмед совершенно не готов править. Поэтому он устроил так, что ни один указ Мехмеда не может вступить в силу без одобрения великого визиря.
Лале требуется мгновение, чтобы сложить дважды два:
– Визиря? Халиль-паши?
Ее глаза широко распахиваются:
– Вашего отца, Сафие-хатун!
-8-
Сафие кивает:
– Да, и так будет, пока ему не исполнится шестнадцать лет.
– Еще два года?
– Именно. Мехмед – не настоящий султан. Он как малыш, который оседлал палку и думает, что на коне. Империей теперь управляет мой отец. И я знаю, что указ о школе он еще не подписывал.
Лале озадаченно хмурится, а внутри между тем отчаянно борются за первенство паника и решимость:
– Как не подписывал? Если их уже держат в заточении!
Сафие лишь жмет плечами.
Лале опускает глаза, стараясь быстро сообразить, что она может сделать. Но чем дольше она думает, тем больше ей кажется, что время все скорее утекает сквозь пальцы. Драгоценные минуты, которые еще могут что-то изменить.
Или не могут..
Но по крайней мере она обязана попытаться!
– Я пойду к вашему отцу прямо сейчас – решительно заявляет она – я уговорю его, попрошу его, попробую убедить.. хоть что-нибудь.
– Отец сегодня очень занят. Он никого не принимает.
Плечи Лале на мгновение вновь поникают, но
(…лале-хатун, спасибо вам огромное! если когда-нибудь я смогу вам чем-то отплатить, я буду очень счастлива…)
тут же ее осеняет, и она с жаром накрывает ладонь девушки двумя своими, как парой часов ранее руку Али-бея перед тем, как так же попросит об услуге:
– Сафие-хатун, помните, однажды вы сказали, что были бы счастливы меня отблагодарить, если бы знали как? Так вот, я говорю вам «как» – помогите мне сейчас! Попросите вашего отца принять меня хотя бы на несколько минут, сделайте что угодно, хотя бы пара мгновений.. Я обязана с ним поговорить.
Сафие в нерешительности хмурится, и Лале добавляет:
– Прошу вас, это очень важно для меня! Иначе Аслана и Влада увезут прочь. Вы же сами знаете, как тяжко расставание с близкими людьми, неужели вы не сделали бы все, что было бы в ваших силах, чтобы хотя бы попытаться предотвратить разлуку?
Кажется, эти слова пронимают девушку, и в купе с данным обещанием заставляют-таки кивнуть:
– Хорошо, я попробую что-нибудь придумать. Только если и получится, времени действительно у вас будет очень немного.
* * *
Лале стоит перед визирем уже несколько минут.
И каждая минута, точно свинец, все плотнее приковывает ее к полу – теперь ей кажется, что даже при желании она не сможет пошевелить ногами, чтобы сдвинуться с места. За это время она уже на несколько раз проговорила в голове свое прошение к визирю, свою просьбу и те причины, которые могли бы его пронять и показаться достойными для отмены указа Мехмеда.
Однако, кажется, это совершенно напрасно.
Потому что визирь все это время продолжает что-то писать, совершенно не замечая ее, будто бы она какой-то бестелесный призрак или неодушевленный атрибут интерьера. Если бы не Сафие, которая и проводила ее сюда, сообщив, что отец согласился принять Лале, она бы решила, что ее просто не ждали и таким образом пытаются достаточно грубо указать на ее нежеланное вторжение.
Наконец, визирь дописывает очередную бумагу и поднимает голову.
Жест этот кажется таким тяжелым, словно она весит тонну и любое движение дается мужчине огромными усилиями. Говорит он отрывисто и устало:
– У меня мало времени, Лале-хатун, но Сафие очень просила вас выслушать.
Лале почтительно кланяется, отчего ее свинцовые ноги едва не подкашиваются, и ей в последний момент с трудом удается удержать равновесие:
– Приветствую и благодарю, Халиль-паша.
Визирь благосклонно кивает в ответ:
– Так о чем вы хотели поговорить, Лале-хатун?
На мгновение затаив дыхание перед своими, возможно, самыми важными речью и прошением за всю прожитую на данный момент жизнь, Лале выпаливает:
– О первом указе нового султана, господин. Я прошу вас отменить его.
После чего замолкает, словно сказав лишнего, и с трепетом смотрит на реакцию визиря. Брови мужчины удивленно приподнимаются, но по крайней мере, лицо не принимает враждебного или даже раздраженного такой несносной просьбой выражения:
– Почему же?
Вот он, момент той речи, которую она успела за это время ожидания прокрутить в голове раз на сто. Главное теперь, чтобы ничего не забылось и все встало именно в свое время и на свое место:
– Потому что дворцовая школа – это очень важный проект султана Мурада. И то, что все учатся вместе – османы и чужеземцы, юноши и девушки – это блестящая идея, опережающая время. Нельзя переводить пленных в другое учебное заведение. Это подрывает всю суть школы Мурада II!
Начав говорить медленно и с расстановкой, Лале сама не замечает, как к концу своей речи уже восклицает с нарастающим жаром, в возбуждении трепещущей для нее темы заметно повысив голос.
Но, к счастью, у Халиль-паши это, кажется, не вызывает недовольства.
Выдержав небольшую паузу, он задумчиво говорит:
– Я слышал о результатах научного конкурса. Они впечатляют. Это говорит в пользу системы ходжама Мустафы.
Лале не позволяет себе выдохнуть, лишь чутко ловит каждое слово визиря:
– Так же я знаю, насколько уважает и ценит вас ваш дядя. Поэтому я соглашусь с вами и отклоню первый указ юного султана.
Лале не успевает даже толком осознать ответ, как мужчина добавляет:
– И еще. Давно ведутся разговоры о поступлении в школу других девушек. Учитывая успех в конкурсе, я полагаю, время для этого пришло. Есть ли кто-то, кого бы вы хотели порекомендовать?
Мгновение Лале стоит молча и в кабинете воцаряется гробовая тишина. Она не совсем понимает, чего хочет от нее Халиль-паша и как тема с ее прошения так быстро перешла на школу, и обучение..
А, ну да, она же просила отменить указ о пленных мальчиках, опираясь на опережающую идею обучения.. и он сказал, про конкурс.. и теперь спрашивает, есть ли у нее на примете кто-то, кто по ее разумению, выделяется особенно для первого набора обучения девушек в школе..
Наконец, до нее окончательно доходит вопрос визиря. К этому моменту мужчина уже чуть сводит брови в непонимании, как трактовать ее молчание.
– Да, конечно – поспешно отвечает она – я знаю одну прекрасную девушку, которая очень хочет учится и которая несомненно, по моему мнению, этого достойна. Но.. она из гарема, господин, пленница..
Великий визирь хмурится и, чуть подумав, встает. Начинает ходить по комнате и с каждой томительной секундой ожидания Лале кажется, что теперь-то она точно замахнулась уж слишком.
Сначала отменить указ, теперь заявить о желании обучения пленницы в школе..
Вот теперь, наверняка, Халиль-паша обернется и заявит холодным, сердитым тоном о том, что он передумал и считает разумения Мехмеда разумными, потому отменять указ не будет и никаких пленниц к школе допускать не будет. Что все это, как сказала бы Шахи-хатун,
(..ишь чего выдумал учитель ваш, моду новую привез невесть откуда! никогда такого не было, чтобы девицы и юноши да принцы с пленными в одном классе!…)
невесть откуда привезенная мода, совершенно ненужная для дальнейшего развития в Османской империи.
Наконец, когда Лале уже успевает накрутить себя до предела, визирь останавливается и оборачивается на нее:
– В вашей школе ведь учатся пленные юноши?
– Да, господин – робко отвечает она – если в силу не вступит указ..
– Ну раз учатся пленные юноши, то почему бы не учиться и пленной девушке? Мы позволим ей посещать школу.
– Халиль паша.. – Лале переводит дыхание – но.. нужно в таком случае сообщить об отмене указа. Иначе пленных юношей увезут сегодня на закате.
Визирь глядит на нее с удивлением, словно на несмышлёного и что-то напутавшегося ребенка:
– Без моей подписи этого не могут сделать.
– Но их уже сегодня заперли и весь день не выпускали. К отъезду все готово по распоряжению султана Мехмеда.
На мгновение глаза мужчины сверкают огнем, и, не сдержавшись, он едва слышно цедит сквозь зубы, однако в тотальной тишине помещения Лале прекрасно все слышит:
– Этот мальчишка.. – после чего говорит опять громче – не беспокойтесь, Лале-хатун. Прямо сейчас я отправлю помощника. Распоряжение отменят.
Лале, не в силах так скоро осознать свое счастье, благодарно склоняется в поклоне. Кажется, как не в силах человек в мгновение осознать и принять какую-то ужасную и трагичную новость, так же и не в силах в одночасье поверить в какое-то невероятно радостное событие.
Для этого нужно время.. или хотя бы объятие ее лучших друзей, подтверждающее, что они действительно остаются рядом с ней. Все вместе.
Ни когда-нибудь, ни однажды.. а прямо здесь и сейчас.
– А что до султана Мехмеда.. – посуровев, продолжает визирь – раз ему так не нравится школа в ее нынешнем виде, думаю, мы переведем его на отдельное обучение.
Он отворачивается к своему столу, делая пару шагов обратно к рабочему месту, и до Лале доносится его едва слышное бормотание, больше похожее на мысли вслух:
– Может, так будет больше толку..
-9-
Наше время, Румыния.
Замок Влада.
Как всегда, глаза я могу распахнуть только тогда, когда противное вязкое ощущение, как преодолении давления воды при стремлении к поднятию на поверхность, сходит на нет. Почему возвращение и погружение обуславливается именно этими ощущениями? Или быть может, их таковыми для себя обозначила я? Испытывал ли тоже самое смотритель (если я не ошибаюсь и он не просто так тогда брякнул свое заключение, а пытался намекнуть), когда погружался в прошлое?
Значит ли это что-то и следует ли мне остерегаться, что, в случае погружения в прошлое, как и в играх с погружением под воду, воздух однажды может закончиться раньше времени и в какой-то момент я просто не смогу вынырнуть на поверхность?
Отгоняю от себя эти ненужные мысли легким поднятием на кровати. Что ж, по крайней мере есть одна хорошая новость – я по-прежнему в своей кровати своей комнаты.
Никаких лоз, никаких столов, никаких подвалов.
Пока что Влад держит свое обещание касательно моей безопасности в замке, однако, если на то пошло, именно из-за него я в этой самой безопасности и стала нуждаться. Без собственнического права на картины, за мной и не охотились никакие придурки, использующие в качестве запугивания – связывания, а в качестве веревки – виноградную лозу.
Опускаю ноги на пол и, встав с кровати, лениво поднимаю голову кверху.
– Вот же черт..
Часы показывают шесть вечера, а это значит, что я провалилась в прошлое почти на целый день, учитывая, что занялась этим сразу же после завтрака.
Хотя, наверное, так оно и лучше. Все равно в такой холодный день, еще и с обиженной на меня сестрой, делать было бы нечего.
А если брать в расчет и то, что, судя по всему, меня никто особо не искал – то никому я за это время и не понадобилось. Сомнительный, конечно, повод для радости, но все-таки.
Сгребаю с кровати в кучи свои рабочие принадлежности и запихиваю на их место, после чего принимаюсь скручивать полотно, с которого на меня смотрит Сафие (и которая, учитывая, как часто я вижу ее в прошлом, уже кажется мне самой какой-то дальней знакомой), когда в мою дверь раздается стук.
В этой тишине, в которой каждая отбиваемая секунда часов разносится громким эхом – стук звучит так неожиданно громко, что я вздрагиваю:
– Да-да, я не сплю.
Дверь открывается и на пороге показывается Влад:
– Если честно, я и не ожидал найти тебя спящей в такое время. Скорее, боялся отвлечь от работы. Хотя, учитывая погоду и..
Его появления в моей комнате я не ожидаю больше всего остального, потому наша пикировка с самого начала получается корявой:
– Да, погода ужасная, такой холод, это не по мне. Но горы.. но нет, я и не спала. Действительно занималась картинами, вот только закончила.. – показываю на полотно в руках, что заканчиваю скручивать – а ты что-то хотел?
Я уже почти рефлекторно собираюсь ему, как боссу, предложить посмотреть на продвижение работы (теперь ведь уже видно лицо на втором портрете), но вовремя осекаюсь, вспомнив, что со вчерашнего вечера более не связана с ним никакими обязательствами.
Если опираться на его ненадежное слово, конечно. Официально картины все еще принадлежат мне только по окончанию их реставрационных работ в срок и постоянных отчетах.
– Да. Хотел предупредить, что мы уезжаем.
– Вы – это кто?
– Мы с тобой – невозмутимо сообщает Влад и добавляет, предубеждая логичный вопрос – придется поехать к Грэдишу. Человеку, что купил остальные картины. Я связался с ним и он согласился на встречу.
Я уже и забыла, зачем мы ездили в Брашов, где в итоге нашли лишь тело убитого смотрителя.
Грэдиш. Да, ведь Марианна говорила о нем.
Однако, учитывая последние события, я лишь несколько скептично хмурюсь:
– Знаешь, это здорово, если он согласился на встречу, но причем здесь я?
– Твое присутствие и подпись необходимы для оформления их на твое имя.
Я поспешно мотаю головой, будто он предлагает это сделать прямо в эту самую секунду:
– Нет, спасибо. Картин я больше на себя оформлять не буду, мне достаточно этих трех и виноградных лоз. Если тебе нужны картины – покупай и оформляй на себя. До отъезда могу над ними поработать.
Лицо Влада темнеет.. но вместо недовольства я скорее вижу в этой темноте печаль:
– Я же сказал, что независимо от продвижения работ, отдам тебе все картины по отъезду, едва смогу гарантировать твою безопасность. Все картины – включая те, что у Грэдиша.
– Думаю, я все же откажусь. Мне хватает проблем и от этих трех.
– Но когда мы поймаем человека, который убил смотрителя, тебе больше нечего будет опасаться. И наличие у тебя картин не будет нести для тебя какой-либо угрозы. К тому же, едва ли дело в их количестве – скорее в самом факте обладания ими. А тремя ты уже и так обладаешь.
– Если честно, то твое настойчивое желание впарить мне все картины начинает быть подозрительным – замечаю я – это уже не выглядит, как какой-то подарок.
– Извини – он тяжело вздыхает – просто я вижу, как они тебе дороги, и хотел отдать в обладание всю коллекцию, которая имеется. Едва ли кто-то сможет позаботится о них и их сохранности лучше тебя. Даже у меня нет достаточных знаний для этого.
Он делает небольшую паузу, но едва ли для меня – такое чувство, что сам о чем-то размышляет, в результате чего добавляет:
– Но если ты не хочешь, разумеется, я не смею настаивать на этом. Но все равно прошу поехать со мной – чтобы ты могла взглянуть на полотна, которые сейчас у Грэдиша, и при условии его согласия на продажу, оценить вероятность их восстановления. Если полотна не подлежат реставрации (а мало ли, по какой причине может согласится вдруг перепродать их Грэдиш), то покупать их не будет никакой надобности. Мне потребуется мнение профессионала, если ты не откажешь мне в этой просьбе?
Я думаю некоторое время, после чего уточняю:
– А где остальные?
– Милли с Сандрой где-то в замке, Лео уехал около получаса назад.
– Куда?
Непроницаемая каменная маска вновь возвращается на лицо Влада, скрывая любые его эмоции:
– Не знаю, мне он не сообщал о своих планах.
Черт, конечно, зачем вообще я задала этот вопрос? Очевидно ведь, что при их отношениях, Влад – это последний, кому бы Лео стал что-то говорить.
