Текст книги "Предание Темных"
Автор книги: Кейси Доуз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]
Ее лицо белое как мел, губы дрожат, взгляд уставлен в одну точку где-то перед собой, не остановившись ни на чем конкретном.. хотя на чем в этой агонии крови можно остановиться..
Ее колени обхвачены руками и она мерно качается взад-вперед, точно больная из каких-то фильмов про психиатрические лечебницы. Качается и завывает – ну совсем как кадр из какого-то жуткого фильма, учитывая кровь повсюду.
Мой взгляд невольно скользит по кровавым следам, которые уходят в соседнюю комнату.
Одновременно боясь и в какой-то извращенной степени желая увидеть, что же все-таки здесь произошло, я уже делаю шаг вперед – точно под гипнозом, совсем, как ночью на площадке, безвольно шагая навстречу единственно сдерживающему от меня воронку барьеру – к порогу комнаты..
Как передо мной в последний момент успевает проскользнуть чей-то силуэт, заслонив собой проем.
– Стой, не надо – Влад выставляет руку вперед, но не касается меня.
Его взгляд лишь мимолетно огибает комнату, которую я из-за него не вижу, после чего дверь захлопывается прямо перед самым моим носом.
– Не надо на это смотреть – повторяет он, оставаясь стоять перед дверью, будто бы ожидая, что я вновь попытаюсь туда проникнуть.
Нет.
Я напротив делаю резкий шаг назад, сама не понимая, какого черта я вообще собиралась шагнуть в эту комнату. Неужели я бы правда это сделала?
Между тем Влад достает мобильник и вызывает полицию. Я делаю еще несколько шагов назад, потому, когда кто-то позади едва касается пальцами моего бедра – вновь вскрикиваю.
Учитывая, что в это момент Влад как раз что-то говорит офицеру полиции по телефону – может, это даже к лучшему. Одно дело, услышать о чем-то, а другое дело, когда на фоне кто-то с неподдельным страхом продолжает визжать.
Обычно, это заставляет действовать людей мобильнее, пусть сейчас я и сделала это совсем непреднамеренно.
Отскакиваю и опускаю взгляд, лишь в процессе понимая, что меня тронули пальцы внучки старика.
Только смотрит она при этом совсем не на меня – ее стеклянные глаза все еще уставлены в какую-то неизвестную точку впереди. Только теперь она открывает рот и едва слышно говорит таким тонким бесцветным голосом, словно из него разом выкачали все краски:
– На кус-ки.. он изрезан на кус-ки..
На последнем слове она истерично усмехается, вновь обвивает колени и возобновляет свое покачивание, делая для меня картину происходящего все более сюрреалистичной, будто бы она происходит не наяву, а в каком-то моем сне..
Каком-то отъявленном кошмаре.
Я делаю еще несколько шагов назад, пока не упираюсь спиной в стену. Не оборачиваюсь – боюсь увидеть, что и она измазана в крови, а значит, теперь и моя спина, которой я на нее уже облокотилась. Но если я это увижу своими глазами, думаю, я уже не смогу больше себя контролировать..
Хотя, подняв на уровень глаз кисти и увидев, как их бьет мелкая дрожь, я думаю, что уже и так потеряла какой-либо контроль над своим телом.
Но пока, хотя бы, остается сомнительный контроль над разумом.
И тут девушка вдруг резко вскакивает, точно одержимая, несется ко мне и останавливается лишь в каких-то паре дюймов. Ее лицо так близко к моему, что я чувствую жар ее дыхания:
– Картины! Всё эти проклятые картины! Сам дьявол ему их подсунул! Но его кровь и на моих руках!
Чья кровь? Кого убили?
Ее голос срывается на визг и я ошарашено вспискиваю, точно мышь, угодившая в капкан. Мне уже кажется, что эта девушка вот-вот вцепится мне когтями в лицо и издерет его в клочья, когда вдруг чья-та рука осторожно касается ее плеча.
Внучка смотрителя вздрагивает, точно очнувшись, и рассеянно оборачивается к Владу. Он смотрит на нее с глубокой печалью, и теперь уже кладет руку на плечо, не убирая:
– Как вас зовут?
Мгновение она хлопает глазами, точно совсем не она только что визжала мне в лицо, и вновь выдавливает тем поникшим бесцветным голосом, которым бормотала про «кус-ки»:
– Марианна..
– Марианна, я вызвал полицию – доверительно сообщает он – совсем скоро они приедут. Но до этого я хочу задать вам один вопрос, вы позволите это сделать?
Она как-то неопределенно дергает головой, после чего, будто остаточной волной, вздрагивает всем телом.
– Картины – говорит Влад – что случилось с картинами, Марианна? Я знаю, что их было шесть. Но к мисс Бёрнелл попали только три. Вы знаете, где остальные?
Да он точно рехнулся, если думает, что она в этом состоянии что-то скажет ему про картины. Да даже я бы не смогла сейчас ответить ничего вразумительного ни про картины, ни про дату своего рождения, спроси меня кто – хотя я даже не видела того, что, очевидно, увидела в той комнате она.
Но на мое вещее изумление девушка смотрит на него, не отрывая глаз, после чего начинает бормотать какой-то нечеловеческой скороговоркой:
– Да, их было шесть, но я услышала, как дед разговаривает по телефону с этим американцем Винсентом. Они обсуждали цену и я подумала, вот же старый дурак, как можно за такие копейки? И потом говорю – не отдавай ему, найдем на них покупателей с кошельком потолще. Дед мягкий вообще был, покладистый, никогда мне не перечил ни в чем..
Дед?
И тут я наконец понимаю, чем труп, изрезанный «на кус-ки» находится в той комнате за закрытой дверью.
Кто-то зверски убил старика, что продал мне картины.
– ..но тут он уперся – продолжает Марианна, не делая пауз даже на вдохи для вбирания кислорода – говорит, я уже с Винсентом договорился, да и юноша-благотворитель, который картины музею подарил, хотел, чтоб они попали именно к Винсенту и ни к кому другому.
– К .. Винсенту? – титаническими усилиями, собираю себя в кулак и уточняю – а как же Блум, ведь он предлагал их еще и Блуму?
(..почему вы решили искать покупателя именно в США?
– это тоже он посоветовал. вот, говорит, галереи, которые не постоят за ценой.. и правда, господа блум и винсент даже не торговались..)
Марианна, будто в трансе, качает головой и вновь начинает бормотать. Я настолько не вижу в ее лице и малейших признаков осмысления того, что я спросила, что мне кажется, она продолжит говорить, совершенно не беря меня в расчет. Но на повторное удивление, ее речь оказывается связной с моим вопросом:
– Нет, Блуму он ничего не предлагал. Это юноша-благотворитель деда так научил. Скажи мол Винсенту, что его конкурент тоже за картинами едет. И он тогда мигом примчится. И тут я смекнула, что дед в разговоре с Винсентом все время говорил «серия картин» и ни разу не сказал, сколько их. И тогда я подговорила отдать Винсенту только три картины. Так и договоренность с вашим боссом соблюдем, и обещание благотворителю выполним. Не было же речи все картины Винсенту продать, хватит и трех с него.
– А что вы сделали с остальными? – спрашивает Влад.
– А три остальные я предложила в закрытую группу для дилеров выставить и дороже продать. Мол, тогда можно будет ого-го какой ремонт в музее сделать. И на этот раз дед согласился. Для себя-то ему ничего не надо было, а для музея он был на все готов.
Только вот теперь, учитывая наличие трупа в соседней комнате – вряд ли этому музею уже когда-нибудь понадобится хоть какая-нибудь реконструкция.
Взгляд Марианны вновь становится стеклянным, и тогда Влад обходит ее уже с моей стороны, заглянув в глаза:
– Марианна, кто купил остальные картины?
– А?
Ее голос все явственнее начинает приобретать те истерические нотки, которыми она рассказывала про «кус-ки». Все еще лелея надежду узнать самое главное, Влад кладет теперь уже обе свои ладони ей на плечи и тихонько трясет, будто не давая ускользнуть в страну грез:
– Марианна, это очень важно. Это мой последний вопрос – ответьте, кто купил остальные картины?
И на мгновение это правда срабатывает. Ее взгляд опять, будто вернувшись на полпути из темных глубин, чуть проясняется, сфокусировавшись на лице Влада:
– Один наш местный аристократ по фамилии Грэдиш. Потом уже и другие приезжали, и от Блума тоже были, но только поздно. Он самый первый успел.
Как и обещал, Влад больше не задает вопросов.
Отпустив ее, он резко выпрямляется и задумчиво, сквозь зубы, повторяет:
– Грэдиш..
Через открытое нами окно доносится вой приближающихся сирен. Пытаясь, подобно Владу, провернуть этот трюк вновь – я теперь уже своими ладонями (одна из которых покрыта чуть засохшей кровью, в которую я вляпалась, облокотившись о стену) беру девушку за плечи и пытаюсь заглянуть в лицо:
– Почему вы вините картины? Почему вы сказали, что вашего деда убили из-за картин? Марианна, почему
(..картины! всё эти проклятые картины! сам дьявол ему их подсунул!..)
вы говорили, что это из-за картин?
Но у меня этот маневр не получается.
Взгляд девушки становится все более отстранённым и туманным, она совершенно никак не реагирует на мою ни слабую, ни сильную встряски. Нет реакции и ни на какого рода контакт – ни зрительный, ни тактильный.
К тому моменту, когда полиция врывается внутрь – она уже просто в полубессознательном состоянии едва не повисает на моих руках..
-7-
Дальше следуют кошмарно-утомительные несколько часов, покуда составляются объяснения, протоколы и прочая необходимая макулатура. Я ни разу в жизни не бывала на подобных «мероприятиях» (уж не приходилось натыкаться на трупы, или воровать из магазинов, или рисовать похабные граффити – или за что там еще обычно по юности большинство подростков попадают в участки?).
Да, не бывала, но представляю себе, как все это происходит – благо, Америка щедра на фильмы и сериалы, где в основном с близкой к подлинности версии рассказывается о внутренней работе правоохранительных органов, особенно если речь идет о детективах.
И об одной мысли о том, что целая очередь копов, как попугаи, один за одним начнут задавать мне одни и те же вопросы, и мне придется каждому, переживая все по новой, рассказывать о лужах крови, о следах, о стенах, о Марианне, качающейся взад вперед и бурчащей себе под нос «на кус-ки», а потом резко усмехающейся.. От одних мыслей об этом мне дурнеет в мгновение ока.
Однако, решает все в основном Влад – хотя я даже не понимаю, в какой момент дела принимают таковой оборот, что полицейские обращаются преимущественно к нему (при том с нескрываемым уважением), а меня практически не трогают. Подозреваю, что этим я обязана Владу – и меня оставили в относительном покое лишь по его просьбе, но через пару минут это уже не играет никакой роли.
Мысли мои вновь начинают бродить по темных закоулкам, неизбежно возвращаясь лишь к трем ключевым вопросам.
Кто убил старика? По какой такой весомой причине они не просто его убили, но и сделали это с такой зверской жестокостью? И почему Марианна убеждена, что во всем этом виноваты целиком и полностью картины?
Хотя, задумавшись, я начинаю отчасти, пусть и очень смутно, догадываться. Я не могу предположить и сотой доли причин, но знаю, по крайней мере, что старик точно обладал какими-то лимитированными знаниями касательно их.
Как минимум он (как теперь и я) знал, что они являются неким порталом в прошлое. Что же еще такого ему о них было известно, за что пришлось поплатиться жизнью?
Наконец нас отпускают и мы садимся в машину, вольные вернуться обратно в замок. Так занятая мыслями обо всем произошедшем, я забываю вовремя напомнить Владу остановиться в селении Холодном, и потому пишу Лео смс с просьбой на пути обратно забрать сестру с Сандрой с собой в замок.
Как минимум, это хотя бы даст ему понять, что я все еще ожидаю его возвращения.
Но сунув мобильник обратно в карман, я вновь «отключаюсь с открытыми глазами», и озадаченно моргаю, точно вынырнув из-под воды, лишь тогда, когда машина резко останавливается, визжа тормозами.
Гляжу вперед – мы уже почти подъехали в замку, его шпили виднеются вдалеке.. но слишком рано для того, чтобы счесть это расстояние достойным пешей прогулки.
– Что такое? – бормочу я.
Влад молча привстает над сиденьем и хмуро смотрит через лобовое стекло, после чего выбирается из машины. Лишь с третьей попытки попав по дверной ручке, я быстро щелкаю ею и тут же вываливаюсь наружу с ощущением, будто только что проснулась, хотя на деле и не засыпала в полном смысле этого слова.
Ветер обдает мое лицо неприятным холодом и я ежусь, подойдя к Владу, который склонился над чем-то на земле, недовольно нахмурившись.
И тут я замечаю на траве по ту сторону дороги какие-то выжженные круги со странными узорами из камней. Теперь уже, нарочно наклонившись, я вижу, что на несколько таких же камней, лежащих прямо на дороге и преграждающих путь, смотрит и Влад. Очевидно, именно из-за них нам и пришлось остановиться.
– Влад, что это? – спрашиваю я едва слышно и уже протягиваю руку к одному из камней, как он резко встает – это следы каких-то.. ритуалов?
– Это просто глупости.
Он начинает пинать ногой камни, расчищая путь для нашего проезда. Я все еще озадаченно смотрю на них, после чего перевожу взгляд на траву.
Глупости..
Но в моей голове все еще свеж образ крови и копов, действительно шокирующего зрелища, потому все эта ерунда мне тоже кажется всего лишь глупостями. Наверняка, опять какие-то суеверные односельчане Сандры в очередной раз разложили обереги на пути к «проклятому» замку.
Даже она не скрывает, насколько суеверны жители селения Холодного.
– Дженна – несколько нетерпимо окликает меня Влад, уже подойдя к машине – садись, едем.
Понимаю, что замерла и тупо смотрю на знаки в траве. Наверное, мой взгляд со стороны сейчас выглядел таким же стеклянным, как у Марианны, когда я нашла ее в комнате или когда пыталась допытаться ответ на последний вопрос, которого так и не получила.
– Да.. – киваю и возвращаюсь к машине.
Теперь я уже стараюсь держаться в реальности, и предельно внимательно фокусируюсь на приближающемся замке, чтобы вновь не «провалиться». Это помогает – пытаясь приметить в нем какие-то детали, я крепко хватаюсь за то, что происходит вокруг меня, не уходя под толщи вод.
Шпили, окна.. вон то, быть может, даже выходит из моей комнаты, хотя сложно сказать.. первый этаж, второй.. а эта сторона, наверное, выходит на веранду, где мы едим..
И тут я замечаю одну странность, на которую не обратила бы внимания, не старайся удерживаться в сознании посредством его разглядывания..
– Над замком исчезли все птицы.. – озадаченно бормочу – больше нет ни одной, посмотри..
Но Влад даже на мгновение не отнимает глаз от дороги, лишь безучастно бросив:
– Говорят, это к дождю.
-8-
Когда мы заходим в замок, нас тут же встречает Антон с его фирменной улыбкой, которая теперь мне кажется как никогда неуместной. Не дожидаясь каких-либо действий от Влада, или еще чего-либо, я обращаюсь непосредственно к дворецкому.
Говорить стараюсь вежливо, но несмотря на все формулировки – из-за одного моего отрешенного тона, отбивающего слова точно молотком, получается грубо:
– Антон, принеси мне в комнату, пожалуйста, полотенце. Я хочу принять душ.
Несмотря на то, что спина моей футболки, как и плечи в крови (собственно, как и ладони, и брызги на части ног), Антон не задает никаких лишних вопросов и совершенно даже видом никак не выказывает, что случилось что-то необычное. Точно видеть окровавленных людей, уезжавших покупать картины, для него самое обычное дело.
– Конечно, мисс – кивает он.
Влад на секунду задерживает на мне взгляд, словно собираясь что-то сказать, но в следующее мгновение эхо его шагов уже возвещает о том, что он удаляется в совершенно противоположном от меня направлении.
Я даже испытываю облегчение от этого.
Совершенно не хочу сейчас ни о чем говорить. Ни о том, что произошло, ни о том, как теперь выкупать картины у этого Грэдиша и где его вообще искать. Ни даже, в порядке бреда, не хочу слушать утешения или вопросов о том, «как я».
Единственное, чего я хочу – получить свои чертовы полотенца, отправиться в душ, и жесткой губкой оттереть все следы крови на моем теле. Тереть настолько сильно, чтобы отмыть сам запах – отмыть даже иллюзию этого медного запаха, который еще долго будет чудиться мне в волосах и на руках даже после сорока длительных помывок.
Каким-то образом, дворецкий успевает выполнить просьбу даже раньше, чем я дойду до комнаты – потому что когда я в нее захожу, то уже вижу на кровати аккуратную свеженькую стопку белоснежных полотенец.
Хоть что-то белое.
Снимаю окровавленную одежду и с отвращением бросаю ее на пол. Меня даже на мгновение не посещают мысли кинуть ее в стиралку, попытаться отмыть или как-то вернуть к первозданному виду, чтобы носить дальше.
Нет, даже если выведется все до последнего пятнышка – я больше никогда не смогу надеть на себя ни эти шорты, ни тем более эту футболку.
Что там говорить – если бы человеческую кожу можно было снять и заменить, подобно костюму – то я даже эту кожу больше бы ни разу ни надела.
Не знаю, сколько времени я провожу под горячим душем, но когда выхожу – вся моя кожа отопревшая и красная, как у рака. Сухим полотенцем вытираю волосы и тело, после чего облачаюсь в спальный костюм, в котором последний раз ходила в номере своего отеля. Знакомый запах немного успокаивает и я даже думаю что, несмотря на очень ранний для этого час, смогу заснуть – но нет.
Я ворочаюсь в кровати бесцельно около получаса прежде, чем понимаю, что этот денек выдался слишком насыщенным, чтобы так быстро отпустить меня в страну снов, даровав свободу ото всех этих навязчивых тягостных мыслей.
Что ж, ладно.
Я не могу попасть в страну снов.
Но, благо, у меня есть еще один способ на время покидать и избегать реальности. Конечно, как выяснилось, он не всегда срабатывает, когда хочется, но..
Попытаться все же стоит.
Я спускаю ноги с кровати, встаю и достаю полотно, над которым работала. Усевшись вновь на темном пледе по-турецки и вооружившись необходимыми инструментами, я на мгновение замираю:
– Пожалуйста.. хотя бы на чуть-чуть.
После чего медленно, с опаской, приступаю к работе.
Словно бы внемля моим просьбам, на этот раз звуки начинают заглушаться даже намного раньше от начала работы, чем обычно, унося меня от этого замка и даже от этого столетия на многие-многие века назад..
-9-
1444 год, Османская империя.
Дворец султана в Эдирне.
Лале бредет напрямую, совсем не разбирая дороги, и позволяя колючкам цеплять ее новое платье, которое всего пару часов назад заставила ее надеть Шахи-хатун для церемонии Дня Первого Указа. Дня Первого Указа, который должен был быть каким угодно: скучным, утомительным или даже смешным (если бы Мехмед и правда сообщил, что отправляется на Византию), но никак не таким трагичным.
Да, Лале подозревала, что ее вчерашний опрометчивый поступок с Мехмедом может сыграть злую шутку – но смотря правде в глаза, разве без него бы он не нашел бы повода сделать то, что сделал? Едва ли все дело было лишь в том, что Лале отвергла компанию кузина. Ведь даже еще прежде, чем она это сделала, он достаточно недвусмысленно намекнул ей на то, как смотрит на ее дружбу с «плебеями». Собственно, именно после этой формулировки все и покатилось по наклонной..
Но она до последнего надеялась, что Мехмед сможет с достоинством принять вверенный его дядей Мурадом престол! А разве это достоинство – издавать указ и обрекать на муки тысячи пленных мальчишек, помимо Аслана и Влада, лишь для того, чтобы лишить ее, Лале, единственных друзей? Лишь для того, чтобы показать ей свое могущество и заставить видеть в нем власть имущего?
Это поступок маленького злобного ребенка, но никак не падишаха! О Всевышний, думала Лале, как же не вовремя дядя Мурад решил оставить престол и как опрометчиво передал ему Мехмеду!
По ее щекам струятся горячие слезы, и она едва успевает их утирать – лишь сейчас позволив себе вволю отдаться чувствам. Лале стоически держалась во дворце, никак не показав, что новоизданный Указ ее как-то задел. Потому что она видела на себе цепкий взор Мехмеда, который только и ожидал ее печали, слез или даже девичьей истерики.
Нет, она знала, что ее равнодушие уязвит кузина более всего в то время, как ее слезы бы напротив стали бы для него даром, что сладкий сироп.
Наконец, впереди показывается тренировочная площадка, где у мальчиков проходят уроки боя. Лале сама не заметила, как ноги принесли ее к тому единственному месту во дворце, где сейчас находятся ее друзья. Желая найти уединение, она, сама того не осознавая, пришла к ним.
Лале останавливается и быстро утирает влажные глаза тыльной стороной руки. Лишь убедившись, что ей удается сдерживать слезы и в принципе, при больших усилиях, выглядеть относительно сносно – она подходит к ограде.
Урок в самом разгаре. Юноши бьются на мечах, а между ними, оценивающе наблюдая за каждым неточным движением, ходит огромного роста мужчина. Лале его знает, это Али-бей, их учитель. Вскоре она замечает и своих друзей – по иронии судьбы, а быть может по вольному выбору, они сражаются друг с другом.
Однако, сражением это при всем желании назвать нельзя..
– А так? – Аслан, не скрывая самодовольства, делает пару наступательных движений. Влад, сосредоточенно смотря перед собой, пытается с такой же скоростью их отбивать, но вот еще несколько активных наступлений и он оказывается лежащим на траве под мечом друга.
Аслан протягивает ему руку, но Влад вскакивает сам и с яростью втыкает свой меч в землю. Его черные волосы разметались во лбу, а ярко-голубые глаза, враз ставшие темно-синими, сверкают ярче огней и даже полярной звезды.
Его губы кривятся в раздражении. Аслан, глядя на него с некоторой приценкой, ждет пару секунд и все же добродушно спрашивает:
– Ну что, еще разок?
– Какой смысл?! – цедит Влад так холодно, что кажется сам северный ветер складывает в слова его речь – ты больше и сильнее меня! Я только зря трачу время.
Очевидно, Лале попала лишь на одно «из» многочисленных поражений Влада, предшествовавших этому. Так как едва ли она могла представить, чтобы друг так взъярился из-за одного проигрыша.
Аслан жмет плечами, как бы показывая, что не собирается как-либо противостоять его мнению, и как раз в это время сзади на плечо Влада опускается большая тяжелая рука Али-бея, который наблюдал за ними с последних движений этого боя и до этого самого момента.
– Влад, посмотри-ка на меня.
Влад сдвигает брови еще сильнее, и лицо его темнеет подобно небу перед сильнейшим ураганом, что сметет ни одно строение и оставит ни одну семью без крова, но все-таки оборачивается.
– Да, он больше – спокойно соглашается Али-бей – и сильнее. Пока что.
Влад молчит, и тогда учитель задает ему совершенно логичный вопрос:
– А как думаешь, враги, с которыми ты столкнешься, когда станешь правителем – все будут меньше или под стать тебе?
Кажется, ему удается подобрать нужные слова и пронять Влада, потому что враждебное выражение на лице юноши тут же сменяется печалью и каким-то черным отчаянием:
– Нет, они все гораздо больше моей страны.
Али-бей кивает, ожидая этого ответа:
– Вот. Но это еще не значит, что ты проиграешь. Сила – это не все. Включай глаза и голову. Следи за противником. Найди его слабое место – он вытаскивает меч из земли, всучивает его Владу и подталкивает к Аслану – давай.
На этот раз Влад не спешит нападать. Прищурив глаза он, как коршун, следит за каждым движением Аслана, прицениваясь к каждому его наступлению. Вместо того, чтобы отбиваться, он делает пару шагов назад, старается уклониться, и вновь продолжает наблюдение.
Конечно, такая тактика не может работать вечно – и следующие два поединка Влад проигрывает, однако Лале замечает, что эти его почему-то совершенно не раздражают, и даже не огорчают. У нее складывается такое ощущение, что Влад заранее был готов к тому, что ему придется пожертвовать первыми поединками, чтобы суметь вычленить приемы Аслана и попытаться применить совет Али-бея.
И словно согласием на ее предположения – в третьем бое он выбивает меч из рук Аслана так точно и верно, что друг даже не сразу понимает, что он проиграл.
– Да!
Влад не может сдержать победного крика, и Али-бей, довольно улыбнувшись, хлопает его по плечу:
– Ну? – уточняет – что увидел?
– У него левая рука
(.. черт, как?! – ошарашенно бросает лео.
– у тебя левая рука медленнее правой – невозмутимо поясняет влад..)
медленнее правой! – торжественно заявляет он.
– Хорошо. И никогда не забывай, что наблюдательность зачастую не менее опасна силового преимущества – после чего кивает обоим – идите, на сегодня все.
Аслан первым видит Лале, облокотившуюся на ограду и наблюдавшую за ними. Дернув рыжими кудрями, отчего те рассыпались пуще прежнего по его лбу, он с лучезарной улыбкой подбегает к подруге и деловито заявляет:
– Если что – я ему поддался.
Но Влад отстает от него лишь на шаг, потому прекрасно слышит слова и дурачливо толкает в бок, после чего глядит на Лале, явно находясь все еще в триумфальном возбуждении:
– Неправда.
Теперь Аслан уже со смехом толкает его в плечо:
– Не мешай производить впечатление на девушку.
Между ними завязывается шуточная драка, в ходе которой они оба значительно ерошат друг другу волосы, но больше делают это представления и смеха ради своей подруги. Приличия ради Лале пытается выдавить из себя хотя бы улыбку, но получается она какая-та совсем уж болезненная и ненатуральная.
Глядя на них, в ее голову опять закрадываются непрошенные мысли об Указе. Другая школа, другое место, прочь друг от друга.. что, если они сейчас вообще последний раз стоят вот так вот друг с другом и веселятся? Бахвалятся, дурачатся.. а уже совсем скоро, и кто знает насколько скоро, навсегда исчезнут из ее жизни?
Мысли об этом горечью поднимаются к горлу Лале и она срывает уже даже эту поддельную улыбку с лица:
– Мальчики, я с плохими новостями.
Это заставляет Аслана и Влада тут же перестать «драться» и приникнуть к ограде, единственно отделяющей их от подруги. Едва ли не синхронно они сводят брови к переносице и спрашивают:
– Что случилось?
– Мехмед.. – она делает судорожный вдох, стараясь обойтись хотя бы без слез – его первый указ о том, что чужеземцы больше не будут учиться в дворцовой школе!
Видя по лицам друзей, что они не до конца осознают все последствия этого указа, она уже намного более эмоциональнее, не сдерживаясь, бросает:
– Вас переведут! Возможно, в другой город!
Теперь юноши уже растерянно переглядываются друг с другом, после чего смотрят на нее. Лале все еще видит в их лицах какое-то непонимание. А быть может, это просто неверие. Словно подтверждая ее предположения, Аслан с некоторым беспокойством говорит:
– Лале, ну – протягивает к ней руку – пока еще устроят эту новую школу..
Лале понимает, что они не верят в серьезность этой затеи. Относятся к этому, как к чему-то неосуществимому. Или если осуществимому, то в каком-то далеком-далеком будущем, которое неизвестно наступит ли вообще, а если и наступит, то когда им самим это уже не будет угрожать.
Но Али-бей, наблюдавший за другим поединком в небольшом отдалении от ограды и потому услышавший их разговор, оборачивается и замечает:
– Увы, эта школа уже есть. Я слышал, куда переводят чужеземцев – тяжело вздыхает – это не школа, а казарма. Почти тюрьма.
И подтверждая самые мрачные опасения Лале, добавляет, явно немало смягчая ситуацию ввиду ее присутствия рядом:
– Тем, кто там будет учиться, потребуется очень-очень много воли и мужества..
-10-
К учителю Лале приходит совсем в расстроенных чувствах, и если бы не его личная просьба зайти, она бы в принципе предпочла сейчас ни с кем не видеться, а до конца дня или даже недели и месяца, просидеть в своих покоях, наедине со своей печалью.
То, что она еще могла как-нибудь позволить своим друзьям списать на ее девичью впечатлительность и драматичность (и была бы сама рада, будь это на самом деле так) – окончательно растоптали слова Али-бея. Выходит, Лале еще там, при оглашении Указа, все поняла верно.
Эта школа – не просто способ разлучить ее с друзьями на какое-то время, а это способ навсегда забрать их из ее жизни. Выживут ли они там, или Мехмед сделает все возможное, чтобы обратно вернулись кто угодно, но только не Влад с Асланом? Учитывая, что он делал в роли шехзаде, и что уже успел натворить в роли падишаха – Лале даже не удивится такому повороту событий.
– ..Лале-хатун, хорошо, что вы пришли – голос ходжама Мустафы заставляет ее вернуться в реальность – я знаю, вы, конечно, прекрасно готовы к завтрашнему конкурсу, и все же волнуюсь..
Лале решает, что с нее уже хватает лжи. Сколько можно лгать бедному Мустафе, если она все равно уже не успеет ничего исправить? Да, она не успела подготовиться к конкурсу. Более того, из-за портрета Сафие, новоназначения Мехмеда и всего остального, она даже ни разу не садилась со свитками. И завтра, когда она будет, точно истукан, смотреть и молчать перед жюри, учитель все равно поймет, что и как есть на самом деле.
Жутко покраснев и потупив глаза, Лале признается:
– Простите, ходжам Мустафа, но мне кажется, я совсем не готова.. Столько всего произошло за эти недели, я почти не успевала заниматься.
Несмотря на ее дрожащий голос (и то, которому Лале была обязана скорее Первому Указу, чем признанию учителю), ходжам Мустафа смотрит на нее так растерянно, словно все еще не веря своим ушам.
Совсем, как Влад с Асланом часом ранее, только у них на лице было какое-то растерянное неверие, ставящее под сомнение ее слова. А на лице учителя это неверие скорее, смешано с ужасом – он не может поверить не в ее слова, а в то, что она действительно могла так поступить и с такой халатностью подойти к такому важному поручению.
– Как же так! – наконец, восклицает он – а ваше обещание?! Вы всегда были так ответственны, я и не мог подумать…
Он замолкает и смотрит на нее поникшим взглядом.
Лале осознает, что учитель настолько разочарован, что не будь она племянницей дяди Мурада, а ныне кузиной нового падишаха, он бы, должно быть, позволил себе сказать и еще что-нибудь, но теперь только обреченно качает головой.
Так проходит томительных несколько мгновений, которые тянутся для Лале настоящей бесконечностью под упрекающим взором учителя, после чего он заключает:
– В любом случае нужно ехать и выступать, раз мы заявлены. Уже как получится.
– Не думаю, что хоть как-то получится, ходжам Мустафа.. – начинает Лале, но учитель отмахивается, не желая и дальше слушать ее с тем, чтобы разочаровываться еще больше.
И уже когда Лале оказывается у самых дверей, покидая кабинет, он ее окликает:
– И да, Лале-хатун, я давал вам список сочинений Сократа для подготовки.
(..лале оборачивается к заре и протягивает ей свиток сочинений сократа..)
– Да..
– Так вот, возьмите его обязательно с собой. Я должен вернуть его своему другу, который будет на конкурсе.
– Эм.. да, конечно, я возьму.
