Текст книги "Легенды Дерини"

Автор книги: Кэтрин Ирен Куртц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Набравшись решимости, девочка выскользнула из постели и босыми ногами прошлепала к окну, выходившему во двор замка. Затем она перевела взгляд на башню, куда дедушка всегда удалялся для занятий магией. Луна освещала стены из светлого камня, но за узкими, забранными зеленым стеклом окнами верхнего этажа Стевана различила огонек свечи.

– Думаешь, они работают там? – прошептала Джессами, незаметно подкравшаяся к подруге.

Стевана все же успела почувствовать ее приближение и потому, даже не вздрогнув, кивнула.

– А мы могли бы пробраться туда?

– Если будем очень осторожны, то, думаю, сумеем пересечь двор незамеченными, – заговорщицким шепотом отозвалась Стевана. – Но наверх ведет единственная винтовая лестница, хотя по пути есть три или четыре площадки, где можно спрятаться, если придется. Я слышала, что в стенах есть и потайные проходы, но, возможно, это лишь досужие сплетни прислуги.

– Жаль, что мы не знаем наверняка, – шепнула Джессами. – Но раз так, то придется обойтись и площадками.

* * *

Спустя четверть часа, натянув плащи поверх ночных сорочек и мягкие шлепанцы на босу ногу, девочки подобрались к Зеленой башне и застыли у подножия винтовой лестницы. Теперь, оказавшись так близко к цели, они общались между собой лишь жестами либо мысленными касаниями. Ни та, ни другая не слишком хорошо владели этим искусством в силу юного возраста, но сплетенные руки помогали усилить ментальный контакт. Иначе даже самый тихий шепот мог бы расслышать кто-то из тех, кто собрались нынче в башне.

Крадучись, они начали подниматься по ступеням винтовой лестницы, задерживаясь на каждой площадке, прислушиваясь ко всем звукам и шорохам. У обеих так сильно колотилось сердце, что они боялись, как бы этот стук не услышали наверху. Им оставалось подняться еще на несколько этажей, – Стевана давно утратила им счет, – когда Джессами внезапно со стоном согнулась в три погибели, упала на колени и сжала голову руками. В тот же миг вспышка, ощутимая скорее ментально, нежели обычным зрением, осветила всю лестницу, и ночное безмолвие пронзил высокий звенящий звук.

Тотчас вслед за этим откуда-то с верхнего этажа послышался глухой удар, – словно хлопнула дверь, повернувшись на петлях, а затем донеслись приглушенные возгласы и чей-то кашель.

Пригнувшись, Стевана затащила Джессами на ближайшую площадку и постаралась укрыться в темноте, зажимая подруге рот рукой, чтобы заглушить ее стоны. Шаги и голоса сделались ближе.

«Ни звука! – мысленно воззвала она к Джессами. – Они идут сюда».

Одновременно у себя за спиной она пыталась нащупать дверь комнаты, выходившей на эту площадку, – к счастью, там не было ни души. Полумертвая от страха, она втащила Джессами следом и прикрыла дверь, опустившись на корточки, чтобы выглянуть в замочную скважину. Теперь голоса с лестницы доносились вполне отчетливо.

– Но что могло случиться? – говорил мужчина. – Куда он исчез? Все должно было пройти совсем иначе!

– Мы сделали все возможное, – отвечал ему другой. Стевана узнала голос деда. – У меня нет для тебя готовых ответов.

– Придется обо всем рассказать Совету, – заметил третий голос. Похоже, то был ее кузен Михон.

– Это так необходимо? – Голос матушки!

– Ты знаешь это, не хуже нас, – отозвался еще один мужской голос. – Если бы мы могли быть уверены, что он погиб, все обстояло бы иначе… Но даже в этом случае мы обязаны известить их.

– А я и впрямь надеялся, что он преуспеет в своей затее, – промолвил дед, минуя площадку, где прятались девочки.

Шагов казалось куда больше, чем голосов, услышанных Стеваной. Люди почти целый час сновали взад и вперед по лестнице перед их дверью. Вскоре стало очевидно, что стряслось нечто ужасное, однако судьба, постигшая отца Джессами, оставалась для них загадкой. Из того, что смогла понять Стевана, следовало, что Льюис ап Норфал попросту исчез. Причем никто доподлинно не знал, остался ли он в живых. Джессами сидела на полу в уголке, опустив голову и обняв колени, качалась взад и вперед, безмолвно заливаясь слезами и тихонько поскуливая. Когда шаги снаружи затихли окончательно, Стевана вызвала магический огонек и подошла к подруге, которая теперь наконец сидела неподвижно. Даже слезы успели высохнуть на лице.

– С тобой все в порядке? – шепотом спросила Стевана, обнимая девочку за плечи.

Шмыгнув носом, Джессами подняла голову. Ее лицо в зеленоватых отблесках магического огонька приобрело какое-то потустороннее выражение.

– Он умер, да? – Ее голос был лишен каких-либо эмоций.

– Неизвестно, – ответила Стевана. – Они сами ничего толком не знают.

Джессами вновь всхлипнула, вытерла глаза уголком ночной сорочки, но ничего не сказала.

– А ты сама как думаешь, он погиб? – решилась спросить Стевана чуть погодя.

– Если он не вернется, то это не имеет значения, – тусклым голосом отозвалась Джессами. – В любом случае я перейду под опеку Сьефа Мак-Атана, пока не достигну возраста, подходящего для замужества… А затем нас поженят.

– Это так ужасно? – удивилась Стевана. – На вид он добрый и довольно симпатичный.

Джессами пожала плечами.

– Он подчиняется другим, более влиятельным Дерини. Я не знаю, кто они такие, – резко перебила она готовую заговорить Стевану. – Они в ужасе от того, что мог… и хотел сотворить мой отец. А теперь, когда он сделал… то, что сделал… они испугаются, что я могу пойти по его стопам. Поэтому они должны выдать меня замуж за того, кто сможет уследить за мной… и вовремя меня остановить. Боже, как все это мерзко!..

Ее лицо было столь мрачным, а голос столь унылым, что Стеване ничего не оставалось, как сжать подругу в объятиях, горюя, что она ничем больше не может ей помочь. Когда они наконец отодвинулись друг от друга, Стевана взяла Джессами за руки и заставила подняться.

– Нам надо возвращаться ко мне в комнату, – сказала она негромко. – Они и без того уже могли нас хватиться. В любом случае, скоро они придут, чтобы рассказать нам обо всем… если сами хоть что-нибудь знают.

– Никак не могу понять, что там произошло, – прошептала Джессами, стряхивая пыль с плаща. Внезапно она вскрикнула и поднесла руку к глазам. В свете магического огонька Стеваны на ладони обнаружилось что-то липкое и влажное… какой-то мазок алого цвета.

С тоненьким жалобным стоном Джессами обернулась взглянуть на то место, где сидели они со Стеваной. На деревянном полу отчетливо виднелись следы крови.

– О, нет! – вмиг побледнев, прошептала Джессами. – Только не сейчас. Не сейчас…

Стевана понимала, что означает эта кровь, – и чем это обернется для Джессами.

– Нам лучше вернуться в комнату, – благоразумно предложила она, взяв подругу под руку.

– Но мне ни за что не удастся это скрыть, – отозвалась та потрясенно. – Сьеф здесь, а мой отец исчез. Они выдадут меня за него, прежде чем… Боже правый, что со мной теперь будет? Что мне делать?..

Поток жалоб утонул в тихих завываниях, заглушённых Стеваной, которая подставила подруге плечо, чтобы та могла выплакаться, уткнувшись в него. Она и сама понятия не имела, что им теперь делать. Дождавшись, пока рыдания Джессами сменятся редкими всхлипываниями и икотой, она молча повела ее вниз по лестнице. Удача улыбнулась им, и они сумели незамеченными пересечь двор замка, а затем без приключений добрались до опочивальни.

Но матушка Стеваны уже дожидалась их там, выглядывая в окно. Сперва они не заметили ее, тихонько прикрыв за собой дверь, но застыли, заслышав шорох юбок, когда женщина вышла им навстречу из оконной ниши.

– Я видела, как вы шли через двор, – спокойным, печальным голосом промолвила она. – Я так и думала, что вы попытаетесь пройти туда.

Девочки виновато переглянулись, с испуганным видом обнимая друг друга за плечи.

– Милые дети, я не стану бранить вас… ни одну, ни другую, – воскликнула Грания Корвин, раскрывая им объятия. – Все… все получилось совсем не так, как мы задумывали. Мне очень жаль.

Эти слова вызвали новый поток слез у обеих девочек. Рыдая, они бросились к матери Стеваны. Грания ласково обняла их, одновременно пытаясь успокоить мысленными прикосновениями и бормоча что-то утешительное, покуда всхлипывания не затихли.

– Я знаю, что с тобой произошло, – негромко обратилась она к Джессами. – Это означает, что ты стала женщиной.

Темноволосая девочка подняла голову, но не осмелилась встретиться взглядом с Гранией.

– Это означает, что меня выдадут замуж, и очень скоро. Но я не хочу выходить замуж.

– Я все знаю, моя дорогая, – промолвила Грания. – Но Сьеф хороший человек. Думаю, он станет тебе добрым мужем.

– Они все меня боятся, – всхлипнула Джессами. – Из-за отца…

– Да, это правда. Но тебя могла постичь и куда худшая участь.

– В самом деле? – потухшим голосом усомнилась девочка.

– Ну, дети, пойдемте. Вам нужно привести себя в порядок, – пригласила их Грания. – Что касается тебя, Джессами, то, разумеется, мы не сможем этого скрыть. Так давайте попытаемся с честью выйти из сложившихся печальных обстоятельств… Мне очень, очень жаль твоего отца.

В тот же день в часовне Коротского замка, стоя бок о бок с матерью, Стевана, все еще во власти тягостного недоумения, взирала на то, как ее дед вручает руку Джессами сэру Сьефу Мак-Атану. Старый отец Венцеслав засвидетельствовал клятву, которой обменялись новобрачные, хотя чуть раньше Сьеф и заверил, что физически их брак будет скреплен лишь на будущий год, когда Джессами исполнится двенадцать лет, – и это было записано в брачном контракте. Он пообещал также, что наймет наставников, которые обучат его юную супругу должным образом развивать и скрывать свой магический дар. Он и впрямь казался добрым человеком…

Прикусив губу, Стевана Корвин, наследница герцогства Корвинского, взирала на отца Венцеслава, соединявшего священными узами стоявшую перед ним пару, и гадала, какая судьба ждет в будущем ее саму. Она давно смирилась с тем, что ее брак также будет замешан на расчете, как ради политической выгоды, так и во благо расе Дерини, но не знала, имеет ли смысл надеяться на то, что между ней и ее будущим мужем однажды возникнет любовь. Разумеется, матушка и дед постараются выбрать ей в супруги человека, который относился бы к Стеване с заботой и уважением; однако судьба может перемениться в любой миг, – как только что доказало исчезновение Льюиса ап Норфала…

Что же до Джессами, то печальный облик этой бледной девочки-невесты, исполнившей свой долг дочери благородного рода, останется в памяти Стеваны Корвин до ее смертного часа.

Лаура Джефферсон «Гобелен Камбера»[9]9
  Laura Jefferson «The Camber Embroidery», 2002


[Закрыть]

1982 год

Наше последнее включение вновь принадлежит перу Лауры Джефферсон, но на сей раз с полной атрибутикой профессионального археолога. Я была в таком восторге, что не могла не поделиться с вами этим творением. В основу статьи легло описание реально существующей вышивки, созданной руками самой Лауры и описанной в надлежащих археологических терминах. Сейчас этот гобелен занимает в моем кабинете почетное место, – над готическим реликварием, который ныне вмещает в себя мою коллекцию ангелочков. Гобелен Камбера – это один из бесчисленного ряда восхитительных и щедрых подарков, которыми осыпали меня поклонники за минувшие годы. Нижеследующая статья – это великолепный пример того, как вселенная Дерини влияет на реальную жизнь многих читателей – и наоборот.

Доклад Королевскому археологическому обществу Гвиннеда

Этот доклад публикуется вперед полного отчета о раскопках в Дун Кимбре, в Рельянских нагорьях. Последняя из известных нам и наименее пострадавшая от времени молельня, посвященная Камберу, сейчас находится в процессе реконструкции, осуществляемой министерством общественных работ. Руководящий раскопками археолог, Рианон Эванс, заверила нас, что уже начала описывать сделанные в Дун Кимбре находки и надеется посвятить им больше времени, после того как завершатся работы в Найфорде.

Несмотря на то, что в нашем распоряжении имеются образчики старинных гобеленов, относящихся еще ко временам Фестилов так называемый «гобелен Камбера» является своего рода уникальным примером работы эпохи до Великих Гонений. По ряду внутренних свидетельств мы можем с уверенностью заявить, что работа над ним была начата не ранее 906 года; а наличие монет и глиняных черепков в разрушенном слое часовни позволяет датировать окончание работы над гобеленом 921 годом. Стиль вышивки идентичен иллюминации манускриптов того же периода; так что ценность его простирается далеко за пределы исключительно вышивального искусства. И еще более значимыми представляются выводы, которые можно извлечь из исследования данного полотна, касательно политических взглядов служителей Святого Камбера и их отношения к монархии Халдейнов.

Гобелен, которым мы располагаем в настоящее время, представляет собой фрагмент размерами 62 на 33 сантиметра. Вероятно, он является лишь частью более длинной вышивки; описываемая сцена, вероятно, имеет место в середине полотна. Тем, что этот фрагмент сохранился в неприкосновенности, мы обязаны непосредственной близости серебряного алтарного блюда, обнаруженного при раскопках на краю кладбища, значительно ниже уровня обычного археологического мусора. Вполне возможно, что слухи об уничтожении ордена достигли монашеского сообщества вовремя, чтобы монахи успели спрятать хотя бы часть принадлежащих им сокровищ; однако возможно также, что один из грабителей таким образом пытался укрыть свою долю добычи от собратьев. В любом случае, ценности так никогда и не были извлечены наружу. Оба края вышивки подверглись гниению. Несмотря на бережно проведенные раскопки, сохранился лишь внутренний слой, надежно защищенный серебром.

Основа гобелена представляет собой полотно ровного плетения, высокого качества; для самой вышивки использовалась одно-, двух-, и трехпрядная шерсть, исходных восьми цветов. Можно выделить два оттенка темно-синего, со временем сгладившиеся до схожего тона, сине-зеленый, болотно-зеленый, салатный и красный, а также коричневый и золотисто-желтый цвета. Шитье отличается простотой: контурные стежки, возвратные стежки, а также заполняющая вышивка. Ни работа, ни рисунок не отличаются особой изысканностью. Вероятнее всего, что в основу рисунка был положен набросок, сделанный одним из писцов-рисовальщиков. Вполне вероятно, что это дар, поднесенный общине кем-то из прихожан. За время своего недолгого существования, Служители святого Камбера были достаточно состоятельным орденом, и вполне можно вообразить женщину благородного происхождения, которая, вероятно, обучалась под руководством одного из монахов или же являлась к нему на исповедь, и из восхищенного почтения к святому покровителю общины сочла возможным вышить этот гобелен вместо привычных простыней или скатертей дл своего сундука с приданым.

Вся поверхность гобелена четко разделяется на три области: одно основное и два узких поля (пять с половиной сантиметров), ограничивающие и вмещающие комментарий к основному полотну. Несмотря на то, что эта работа именуется «Гобеленом Камбера», но она имеет скорее отношение к королю Синхилу. Если бы она была обнаружена в ином месте, мы могли бы предположить, что это образчик чисто халдейнского искусства. Слева, на главном поле гобелена во всех архитектурных подробностях изображено аббатство Синхила, обозначенное как обитель святого Фоиллана. Исполнитель не сумел справиться с изображением в достаточно убедительной манере, однако растительность, виднеющаяся вдали и окружающая монастырь, придает картине свежий и отчасти мирской оттенок.

Здание отделено от соседней сцены стилизованным изображением дерева. Оно растет на холме, где Синхил и Камбер стоят в дружелюбных, располагающих позах. Эти фигуры также подписаны и отличаются друг от друга одеянием. На Камбере пышный дублет, плащ и чулки-шоссы. У Синхила заметна тонзура; на нем монашеская ряса его ордена, поразительно похожая на одеяния позднейшего ордена цистерцианцев, столь схожих с представителями общины Verbi Dei (см. «Сито, Клуни и Гвиннед: Святой Стивен Хардинг и его видение реформ». Д. Ноулс, Лондон, 1952).

Любой человек, внимательно изучавший культуру этого периода, не может не обратить внимание, что создатель вышивки опирался не на более исторически достоверную и полную михайлинскую версию жития Камбера, но на более популярные и освященные церковью «Acta Sancti Camber». Этот анонимный труд появился немедленно вслед за битвой при Йомейре. Данный рассказ одновременно проще и менее подробен, нежели отчет михайлинцев, причем постоянное, хотя и скрытное, противостояние Служителей с михайлинцами (вероятнее всего имевшее место по вине о. Джорема Мак-Рори, противившегося канонизации своего отца) дает нам дополнительную причину принять этот текст лишь в качестве легенды «Acta» более верноподданнически относятся к престолу и представляют Синхила горящим желанием покинуть монастырь во благо Гвиннеда. Камбера извещает о местонахождении истинного короля ангел-посланец, и он немедленно, благодаря магии, переносится к Синхилу, который в одиночестве молится в саду аббатства. Носители Божественной благодати избавляют Синхила от данных им монашеских обетов, что явственно продемонстрировано на гобелене Благословляющей Дланью, простертой над головой короля. Надпись гласит (приношу свою благодарность Майклу Аквавиве за помощь в расшифровке и переводе): «И настоял [чтобы он] принял престол» (ET HORTATU [R] UT [NUM] CAPIA [Т])

Изображения на полях подтверждают законность королевской власти Синхила. На нижнем поле мы обнаруживаем фигуру дракона, внешне не имеющего отношения к сюжету; также изображение пастыря среди стада (явный намек на королевскую власть); а кроме того Алого Льва Гвиннеда, который угрожающе наступает на пятящегося шакала. За спиной у первого другой шакал, – вероятно, самка, – сидит, задрав морду вверх, словно воет на луну. Трудно увидеть в этих опасных и отвратительных животных нечто иное, кроме аллюзии на Имре и Эриеллу.

По верхнему полю два павлина приветствуют крест и купол аббатства святого Фоиллана. Они являют собой не только символы бессмертия, но также считаются символами королевского величия. Рядом феникс поднимается из объятого пламенем гнезда, восставая из пепла, в точности как Халдейны после кровавой резни. Над головой Синхила фигура в библейском облачении изливает из рога благовонное масло на склоненную голову юноши, стоящего перед ней на коленях. Вероятнее всего, здесь мы видим помазание Давида пророком Самуилом: еще один пример божественного избрания человека, призванного сместить на престоле недостойного правителя. Это вызывает определенную перекрестную параллель: Самуил, божественный призванник, даровал власть человеку светскому, в то время как мирянин Камбер с тем же призывом обратился к монаху.

До сих пор комментарии на полях кажутся исполненными в чисто роялистском духе; мы вновь имеем возможность убедиться в недальновидности и ограниченности дворянского сословия, искоренявшего реальную опору трона. Но этот гобелен принадлежал Камберианскому ордену, и потому нам надлежит с повышенным вниманием отнестись к утверждению, что вышивка может быть исполнена в чисто верноподданническом духе, и не таит в себе никакого двойного смысла. Последнее, сильно пострадавшее боковое поле наверху несет изображение двух ангелов. Первый из них держит корону. Вероятнее всего, здесь содержится очередная аллюзия на так называемое боговдохновенное видение Камбера. Однако в руках у другого ангела – стилизованная пальмовая ветвь.

На этом моменте взгляд ученого-историка не может не задержаться: корона не есть символ лишь мирской власти, но также мученичества, подобно лавровой ветви. Ангел парит над головой Камбера, а не Синхила; его нимб значительно крупнее, чем у следующего за ним, и имеет четыре поперечных полосы; на крыльях ангела заметны семь тщательно разделенных линий оперения. Его одеяние зеленого цвета. Возможно ли, чтобы здесь был представлен один из ангелов Четырех Сторон Света, один из Семи, стоящих перед Господним Престолом, чьим геральдическим цветом является зеленый?

Несомненно, это сам Уриил, предвещающий гибель Камбера, который отдал жизнь за своего короля.

На холме Камбер располагается несколько выше, чем сам принц, и при последнем внимательном взгляде становится очевидной еще одна деталь. Рука, являющаяся из облака в благословляющем жесте, принадлежит человеку в таком же зеленом дублете с желтыми манжетами, как у самого Камбера. Хотя художник, несомненно, поддерживает монархию Халдейнов, мы инстинктивно ощущаем, что именно Камбер изображается здесь как человек, наиболее близкий к Богу. Возможно, феникс на гобелене все-таки служит символом возрождения не только королевского дома Халдейнов.