Текст книги "Легенды Дерини"

Автор книги: Кэтрин Ирен Куртц

Завтра вечером в Белдоре Венцит официально объявит собравшейся на торжества торентской знати о грядущем походе против Гвиннеда. Пять сотен арьенольских всадников уже ожидали в Медрасе, пока остатки гвиннедских войск уйдут на зимние квартиры, прежде чем отрезать последние пути через снежные перевалы в Кардосу.

В новогоднюю ночь Белдор вспыхнет тысячами магических огней; за все последние годы ни одна кампания не вызывала такой радости и предвкушения. Во всех Одиннадцати Королевствах поэты станут воспевать Оленя, который вновь ступил на Путь Королей.

Лайонел наблюдал за суетой на заснеженном дворе, по черным одеяниям без труда отличая людей Фалькенберга от свитских его кузена Гордона, в ярких тартановых пледах.

– Ну, почему он не хочет идти с нами, Аврелиан? – спросил Лайонел. – Что мы можем предложить ему?

– Кроме любезного приглашения? А что у вас есть еще?

Голос Фалькенберга. Он стоял в дверях. Снег местами еще пятнал узкие рукава черной туники. В руке был свиток, запечатанный алым воском. Он принял чашку из рук Аврелиана и поднес свиток к глазам Лайонела.

– Венцит рассылает призыв к оружию всем вольным владетелям. Но что он обещает, Лайонел? – Он ткнул свитком в сторону Аврелиана. – Ты видел сам. Хочешь стать герцогом?

Оба заговорщицки усмехнулись: давняя шутка между ними, еще со времен Бремагны. Лайонел отставил чашку.

– У Венцита есть особое предложение для тебя, если только ты пожелаешь его принять. Но сперва я хочу объяснить. Начни с высокой политики… Пришло время объединить все Одиннадцать Королевств. Ты ведь и сам получил образование, достаточное, чтобы понимать, как создают империи и как управляют ими. Кроме того, мне помнится, владыки Гвиннеда кое-что отняли у тебя. – Он взирал на черные траурные ленты на рукавах Фалькенберга и Аврелиана.

Губы Кристиана Ричарда сжались. Отодвинув стул, он уселся, затылком откинувшись на резные фигуры волков, поддерживающих герб Фалькенбергов, что венчал высокую спинку.

– И что же сможет вернуть мне Венцит?

– Для начала – командование конницей. Восемь сотен всадников, что хлынут на земли Кассана и Истмарка. Твой дед сражался под знаменами отца Венцита и вернулся домой с маршальским жезлом. Ты способен на большее. Я не мог бы предложить лучшего кандидата на должность наместника Картмура или Фаллона.

Фалькенберг отшвырнул свиток на стол.

– Жезл у меня уже есть. В Бремагне меня сделали маршалом после Шалмира. У нас даже где-то имелись владения в Бремагне. И все это за мои услуги. За всадников Ястреба и…

– Сто восемьдесят пять человек, – подсказал Аврелиан. – И еще полсотни, если призвать людей Майкла Гордона.

– Разве это армия для Венцита? У него есть ты и Ридон, и Меррит… Из всех известных мне даровитых военачальников, половина в его полном распоряжении. Лайонел, ему нечем меня купить, и я не стою того, чтобы лгать мне. Зачем я ему понадобился?

– Ты наследник деринийского рода, старейшего, чем сами Фурстаны. Венцит высоко ценит твои способности к магии. Все вольные владетели побережья последовали бы за тобой, если, к примеру, ты решил бы поохотиться на морских путях близ Меары. – Лайонел потеребил черные волосы, заплетенные в косу. – А потом… После Гвиннеда настанет черед Юга: Р'Касси и Хортисса. Без тебя нам не обойтись. Венцит понимает, что в войне ему нужны постоянные союзники. А я знаю, что наместники нам понадобятся еще дольше.

– И у меня есть причины ненавидеть юного короля из Ремута.

– Для тебя это вопрос чести.

– Ах, да, честь… – Он вскинул левую руку. На безымянном пальце блеснуло серебряное кольцо с тигровым глазом. – Это ее подарок. Там внутри надпись на древнем языке Дерини. А снаружи значится – Outremer, то есть «за морями». Она подарила мне его, когда я впервые повел свой вольный отряд на юг… Мне тогда исполнилось восемнадцать. Почти что обручальное кольцо. Лучшего у меня не будет. Я уничтожил бы Гвиннед ради нее. Сровнял Ремут с землей, засыпал землю солью и сложил бы горы черепов на речном берегу. Я сделал бы это, – что для меня Гвиннед?! Так давай поговорим о чести. Она любила меня и сказала, что желает сделать это в одиночку.

Так не смейте теперь трепать передо мной ее имя и взывать к отмщению. Я смертельно устал от того, что все вокруг пытаются на меня давить. За тебя я бы сражался где угодно, но никогда не стану драться за Венцита. Если Халдейны придут в Арьенол, я встану на твою защиту, Лайонел. Ведь это ты сделал меня солдатом; ты был с моим отцом, когда он погиб…

Если это будет твоя война – можешь послать за мной. Но я не желаю сажать Венцита на престол, который должен был по праву принадлежать ей. И я не собираюсь сжигать Гвиннед дотла, и не стану ликовать, когда Олень войдет в Ремутский замок. Это ваша война, – так идите и сражайтесь. Пусть солнце воссияет над вами, и день вашей победы будет прекрасен. Ты великолепный политик, способный управлять людьми, а также превосходный полководец. Я служил под твоим началом и восхищаюсь тобой. Надеюсь, вы втопчете знамена Халдейнов в грязь. Но я не пойду с вами на Ремут. Все равно я не смогу добиться той мести, которая будет значима для меня, а ничего иного вы не сможете мне предложить.

Он повернулся к своему старшему помощнику.

– Принеси бренди. Я буду любезным хозяином и выпью за здравие Венцита и Мораг, и за праздник нового года. Но я никуда не поеду.

* * *

Ллиндрут Медоуз.

Фалькенберг ощутил, как бренди обжигает ему горло. Он пил с обеда, когда Аврелиан принес ему эту весть, и теперь даже тончайший букет утратил всякий вкус.

Ллиндрут Медоуз. Когда-то он там бывал. На второе лето по возвращении, когда они с Аврелианом провожали Кариссу из Белдора в Кэйр Керилл. На ней были мужские походные доспехи и узкие сапоги, а волосы клубились за спиной подобно светло-золотистому туману. В эти дни она скинула жестокую личину Сумеречной колдуньи, и яростный упрямый огонек на время угас в ее взоре…

Подтянув колени, он забросил ногу на низкий столик.

Так что, еще немного бренди? И воспоем же гибель королей…

– Все как в нравоучительной пьесе, верно? – заметил Аврелиан, поворачивая хрустальный бокал и любуясь его гранями на просвет в сиянии свечей, горевших в кабинете Фалькенберга. – Все это похоже на какое-то нелепое представление. Полководцы и короли ведут Большую Игру… Земли, власть, высокая политика… А затем внезапно начинаются эти нелепые явления Сил Света и Тьмы, И всё приобретает Мораль и Высший Смысл. И всем кажется, будто происходящее хоть что-то означает…

Аврелиан позволил себе коснуться мыслями темного свечения, окутавшего сознание Фалькенберга.

Стало быть, ты видишь это как Тень и Свет, Кристиан? Желаешь ли, чтобы я воспел Глубинный Смысл для тебя?

Смысл? Фалькенберг поднял руку, которую тут же окружил лазурный ореол, и начертал линии в воздухе: изогнутые обводы, которые могли бы быть границами его владений.

Взгляни на карту. Вот и весь смысл. Ничего более.

Аврелиан задал мысленный вопрос, подпустив в него толику иронии.

И честь, возможно?

Сжался кулак, и сияние исчезло. Фалькенберг поднял ментальную защиту.

– Не смей. Я не потерплю этого от тебя.

– Но ведь они говорят именно так. Сперва – госпожа, а теперь и твои друзья… Они помнят Брэна и Лайонела, все гордились Брэном после Коннаитской кампании и Лайонелом после Сомлё Силлаги. И теперь чего-то ждут от тебя.

Фалькенберг уткнулся лбом в колени.

– Сейчас в Ремуте поют Те Deum Келсону Халдейну, прославляя триумф Добра и Света. Там, внизу, в парадном зале, они все хотят, чтобы я поклялся отомстить за Кариссу. Но Боже правый, ни моя ярость, ни то, что я Дерини, ни даже наша любовь с Кариссой не значат ровным счетом ничего. Все дело в картах. – Он подлил себе еще бренди. – Аларику Моргану за ужином в Коротском замке прислуживает больше лакеев, чем у меня всадников в отряде… Нам следовало отправиться с Венцитом…

– Разве ты сумел бы удержать Венцита от глупостей?

– Я ведь не сумел уберечь Кариссу, верно? Так чем же лучше Венцит Фурстан? Нет, но каков недоумок! Не представляю… Магический поединок!.. Брэна еще можно было обмануть или запугать, но Лайонел-то не мог не понимать, во что ввязался! Боже правый, мы – высшие Дерини, и моя сила не меньше, чем у Венцита… но ему все равно следовало бы положиться на мощь клинков. И даже в самом конце кто-нибудь, – хоть тот же Меррит, – должен был поднять войска в атаку. Я не смог бы этого сделать. Но ради Лайонела и Брэна обязан был попытаться…

– Не разум судит под конец, но хладный меч… – Аврелиан отставил в сторону бокал. – Венцит бы попросил тебя сопровождать его. Ты лишь стал бы еще одной жертвой, принесенной Корамом на алтарь самоуничтожения.

Фалькенберг прикрыл глаза.

– Стефан Корам все же ухитрился сыграть в. Господа Бога. Наконец получил распятие, о котором всегда так мечтал. – На губах его мелькнула безрадостная ухмылка, похожая на оскал черепа. – И все же… О, как ему, наверное, нравилось быть Ридоном! Он чувствовал себя столь восхитительно виновным…

– И быть святым Камбером тоже: Stephanus Defensor Hominem, – поддержал его Аврелиан.

– Знаешь, а ведь он явился на коронацию Келсона Халдейна, – продолжил Фалькенберг. – Печать Защитника, как поют арфисты… Он пришел ради того, чтобы посмеяться над ней. Как славно вкусить всего разом: самопровозглашенный святой, король, или королевский Защитник. – Он нахмурил брови. – Мы могли бы остаться в Бремагне… владения на границе и командование приграничной конницей. Или даже в эмиратах, под сенью лимонных деревьев в монастырских садах Квазии… шербет и ледяное молоко, шахматы и метафизика Аламута…

– Нет. – Аврелиан вздохнул. – Ты никогда не смог бы там остаться. Даже если бы отправился к эмиру аль-Джабалю и медитировал о Пустоте на лезвии кинжала. Подумай об этом. У тебя есть владения в Бремагне. Да, и кстати… великолепная вилла в Вейре. Но однажды является гость: «О, вы слышали о поединке на коронации в Гвиннеде?»

– И что мне это дало?.. – Потянувшись, Фалькенберг погасил свечи на столе. – Уходи. Я пьян и начинаю предаваться жалости к себе. Не хочу показаться слабым или озлобленным. Уходи.

Он прижался лбом к коленям и зажмурил глаза.

* * *

Двадцать лет назад, сказал бы Кристиан Фалькенберг. Однажды в хмурый зимний день мавры Насра ад-Дина разбили рыцарей короля Бремагны при Вратах Наковальни.

Почти половина всей бремагнийской знати полегла среди девяти тысяч закованных в сталь мертвецов, оставшихся лежать на скалах и мерзлом песке. А следующей весной Льюис ап Коналл умер во сне, – старик, так и не сумевший воплотить в жизнь свою мечту о возрожденном и едином Коннаите.

Пятнадцать лет назад Марлук затеял свой заведомо обреченный поход против Бриона Халдейна и юного Аларика Моргана. Как ни мечтал об этом Филипп Бремагнийский, он так и не смог маршем пройти через Фаллон и Фианну, а оттуда морем – в Корот. Не было сильного Коннаита, который мог бы вместе с Меарой или Лланнедом и Ховиссом стать противовесом Гвиннеду. Фестилийское возрождение в Толане было раздавлено. И лишь Олень и Лев остались на игровой доске.

Слишком мало принцев или слишком много королей; в этом, по крайней мере, Кристиан Фалькенберг мог согласиться с Венцитом Фурстаном. Один король для Одиннадцати Королевств. Или бесчисленное множество вольных князей и городов. Олень и Лев не могли сосуществовать в одиночестве. Фестил Второй не женился на своей кузине из рода Фурстанов; и все это закончилось на Ллиндрут Медоуз. Так сказал бы Кристиан Фалькенберг. После гибели Марлука, в году тысяча сто пятом от Рождества Христова, взглянув на доску Великой Игры, лишь два знамени можно было узреть в Ремуте и в Белдоре.

И в Толане – маленькая пешка в синем и серебре.

Ей было одиннадцать в тот год, когда умер Марлук, – бледное дитя, хранившее молчание с улыбкой на губах. Высшая Дерини, потомок королей и инцеста. Наследница великого пустынного Толанского герцогства, на севере торентской равнины. Венцит и сам тогда был моложе, лишь недавно занял престол и огнем и мечом пытался призвать к порядку земли Семи Племен. Вот почему ее Белдорский кузен не стал оспаривать волю Хогана Гвернаха, и Дерек Фалькенберг из Кэйр Керилла на время присоединился к герцогу Арьенольскому в составе Регентского совета Толана и приютил девочку в Гнезде Ястреба.

В дни правления Малькольма Халдейна на северном побережье было немало вольных владений, – там правили Дерини-одиночки или младшие сыновья знатных родов Рединга, отправленные в изгнание. К апрелю 1108 года, когда от кровоизлияния в мозг скончался Дерек Фалькенберг, благодаря аннексиям, выгодным бракам и удачным военным кампаниям, численность этих владений сократилась до дюжины, и два самых крупных из них находились в руках рода Фалькенбергов, и их родичей Гордонов. Кристиан Ричард, ставший единоличным владетелем Кэйр Керилла спустя пару месяцев после своего совершеннолетия, унаследовал огромную пустынную крепость на вершине горы, сто тридцать легко вооруженных всадников в черных доспехах, дружбу и покровительство владык Марли и Арьенола, имя древнего деринийского рода, а также, на время от майских празднеств до дня осеннего равноденствия, – общество Кариссы Толанской, недавно сделавшейся герцогиней.

Фалькенберги никогда не славились своим богатством. Все их владения составляли базальтовые скалы, продуваемые ветрами пустоши и узкие фьорды, глубоко врезавшиеся в линию побережья. Каждый из лордов Фалькенбергов в свою очередь возглавлял отряд вольных наемников, с которым раз в пару лет отправлялся в очередной поход. Фалькенберги были капитанами наемников по необходимости и традиции, со времен безумия, порожденного Рамосским советом. Майкл Фалькенберг переломил хребет войскам Хорта Орсальского при Янтарной реке, отвоевал р'кассанские земли под знаменем Фурстанского Оленя и вернулся домой с грузом серебряной посуды и походным маршальским жезлом. Дерек Фалькенберг возглавлял марлийскую конницу в приграничных походах против истмаркских кланов и вместе с отцом Лайонела ходил войной на восточные княжества.

Все это унаследовал от них Кристиан Ричард, воспитанный отнюдь не в рыцарских традициях, ибо отец и Лайонел Арьенольский готовили его к судьбе предприимчивого вольного наемника. Языки, история, политика… Он никогда не был ни пажом, ни оруженосцем, но к пятнадцати годам говорил на восьми языках и прекрасно разбирался в интригах даже самых захолустных из Одиннадцати Королевств.

Кроме того, он был Дерини, и увлекался историей своей расы, а также изучением того, что упорно отказывался именовать магией. Годам к сорока пяти, должно быть, он представлял бы собой внушительную фигуру, но в пятнадцать…

Несмотря на все успехи в стрельбе из угловатого лука Семи Племен, он все же не был истинным воином. Он неплохо фехтовал, но предпочитал саблю широкому двуручнику, прославленному в рыцарских легендах. Он рос одиночкой, не отличался ни силой, ни красотой, и был слишком нелюдим и циничен, чтобы изображать галантность. Он мало с кем говорил, смеялся отдельно от других, завидовал юным Гордонам, которые вовсю заигрывали с девицами. И сам Кристиан Ричард был потрясен больше всех прочих, когда на рождественском балу Карисса Толанская первой пригласила его танцевать, а затем, презрев общество знатных дворян, собравшихся в замке, увела его на прогулку по темным галереям и там, – он по-прежнему никак не мог в это поверить, – одной рукой обняв Кристиана за шею, неожиданно наградила поцелуем.

Argwyddes arian niwlen… Владычица Серебряных Туманов.

Он накрепко поднял ментальную защиту, не оставив ни единого просвета. В пятнадцать лет она была прекрасна до боли, бледная и утонченная, и такая уязвимая. Взгляд ее затягивал в одиночество, точно в омут.

Она была рослой для девушки, и он смотрел ей прямо в глаза, любуясь игрой света на высокой линии скул. Она замерла в неподвижности, прикусив губу.

Он чувствовал пытливые касания ее разума, но по-прежнему держал защиту, – далекий образ обсидиановых скал ограждал его от остального мира. Даже в пятнадцать лет он хорошо сознавал, чего стоит. Уже тогда она была невероятно далека от него, – и столь желанна, что он готов был продать дьяволу душу. Самое страшное – получить именно то, чего хочешь: он явственно ощущал это в себе.

Она коснулась его щеки.

– Прости, – послышался шепот. – Я дочь Марлука, и мне не следовало бы… никому навязывать себя. Я хотела стать для тебя… чем-то иным. Прости.

– О, Боже. – Он наслаждался теплом ее руки на лице. – Не знаю, почему ты пошла со мной. И боюсь услышать твой ответ, если осмелюсь спросить тебя об этом. Я совсем не тот, кто тебе нужен.

Покачав головой, она вновь попыталась проникнуть сквозь завесу, ограждавшую его разум.

– Все лето я наблюдала за тобой… Эти твои книги, и этот лук, и твое молчание, и… – Она встретилась с ним взглядом. – Я знаю, кто я такая. Я могла бы заполучить любого, там, в зале…

– А я нет, – ответил он. – Те девушки только посмеялись бы, вздумай я подойти к ним. Я боюсь даже думать о тебе. Я тоже знаю, кто я такой, и этого достаточно, чтобы не доверять слишком щедрым дарам.

Она по-прежнему не сводила с него глаз.

– Не прячься от меня. Я хочу открыть тебе свои мысли. Я сама выбрала тебя. Ты хранишь свое одиночество и любишь тьму. Обитающие во мраке не внушают тебе страха. Доверься мне хоть немного.

Фалькенберг протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Глядя прямо в глаза, подобные лепесткам подсолнуха, он позволил ее сознанию пройти сквозь ментальный барьер.

– Я боюсь тебя, – прошептал он. – Я так легко мог бы в тебя влюбиться…

Серебро и лазурь… эти цвета заполонили его разум. Образ летних небес и вкус ледяного вина.

Пальцем она коснулась его рта, скользя по очертаниям губ.

– Кристиан… послушай… – Ее мысли смешались с его собственными. – Привязанность, уязвимость, забота… вот все то, чего ты боишься, но это не имеет ничего общего с моими страхами. Все те, кто собрались там, в зале, они рождены быть рыцарями, героями и галантными возлюбленными. Но мне нужен тот, кем станешь ты.

– Кем стану я? Боже. – Он взял ее за руки. Длинные тонкие пальцы скользнули в его ладони. Он с силой втянул в себя воздух, и во рту пересохло. – Как это печально для нас обоих.

Нагнувшись, он поцеловал ее. Волосы Кариссы упали ему на глаза, и в мыслях ощутился привкус вина, охлажденного на снегу.

Четыре месяца спустя, на пустоши близ Дарклерского утеса они стали любовниками. На древнем языке это именовалось Anwyryfu: даровать свою девственность. То, что она стала его первой женщиной, – в этом не было ничего удивительного. Он отнюдь не мнил себя привлекательным.

Но что касается Кариссы… тут он был озадачен. С двенадцати лет она считалась самой восхитительной из красавиц Севера. Здесь женщины выходили замуж и рожали детей к пятнадцати годам. Она могла бы заполучить любого знатного юношу, – или кого-то из старших. И то, что Кристиан оказался для нее первым, странным образом опечалило его.

На ней был его наряд для верховой езды. На холме, рядом со стреноженными лошадьми, она стояла, вертя в руках флягу с вином. Затем внезапно распустила волосы.

Сегодня, – донеслась до него ее мысль. Это будет сегодня.

Потрясенный, он обернулся. Нахмурился, и она покачала головой.

– В апреле мне исполнится шестнадцать. А тебе семнадцать лишь в ноябре. Сегодня не праздник летнего солнцестояния и не новый год. Просто обычный день. Кристиан… – Она протянула руку в перчатке.

Он взял ее ладонь и преклонил колени, любуясь изящными ногами в высоких сапожках, затем поднял на нее взор. Волосы рассыпались по плечам Кариссы, и в раскрытом вороте туники проглядывала светлая кожа.

– Есть одна присказка, – заметил он. – Смысл в том, что как бы сильно женщина ни любила мужчину, который лишил ее девственности, она в глубине души отчасти ненавидит его.

– Ах, вот оно что… Если бы я переспала с половиной толанской и торентской знати, тебе бы это больше понравилось? А мне было бы приятнее возлечь с тобой, если бы я с двенадцати лет привыкла отдаваться каждому встречному? Ты слишком добр ко мне.

Она бросила ему открытую винную флягу и, увернувшись от брызнувших капель, Кристиан упал на траву. Глядя на него сверху вниз, Карисса улыбнулась.

– Дамы в Бремагне привыкли к галантности, – насмешливым тоном проронила она. – А мавританские конники быстры и смертоносны. Что же вы так скверно держитесь на ногах? Они будут плохого мнения о вас, милорд. Поднимайтесь. – Она вновь протянула ему руку. – Ты можешь встать и заняться со мной любовью.

Кристиан нежно потянул ее к себе, и она опустилась рядом на траву.

– Я не стану тебя потом ненавидеть, нет.

Он запустил руку в ее волосы, и Карисса прижалась к нему. Их губы сомкнулись. Чуть погодя, по-прежнему опираясь на него, она начала с улыбкой стягивать перчатки, провела рукой по его щеке, и он накрыл ее ладонь своей.

– Кариад, – прошептал он. – Кариад, сердце моего сердца. – Он обнял ее за талию и засмеялся, любуясь.

– Только ты не смейся, – предупредил он. – Все, что хочешь, только не смейся надо мной.

Она запрокинула голову и закрыла глаза под его прикосновением. Затем стряхнула с себя куртку и ногой потерлась о его бедро. Заскрипела промасленная кожа штанов. Под темно-серой туникой у нее ничего не было, соски напряглись под тонким бархатом. Карисса нагнулась, чтобы распустить завязки на горле его рубахи.

– О, нет, – промолвила она. – Мне незачем смеяться. И я не стану ненавидеть тебя. Между нами все должно быть иначе.

Когда это наконец случилось, то он вскрикнул первым, а она лишь вздохнула, притягивая его к себе. Позже, когда она была сверху, то выгнулась дугой, вцепляясь ему в волосы.

– Ах, черт! Черт… – Глаза ее распахнулись и, утомленные, воззрились на него. С улыбкой она стряхнула волосы со лба, а затем провела пальцем по его бровям.

– Черт бы тебя побрал, – улыбнулась она, – Кристиан.

Они лежали на земле, завернувшись в его походный плащ. Ее тело было бледным и стройным, с маленькой грудью и узкими бедрами. Он провел ладонью по бедру Кариссы, и она содрогнулась под неярким августовским солнцем.

– Anwylddyn, – проронила она, касаясь его груди губами из-под бледной завесы волос. – Я так люблю тебя, arglwydd curyll… – И прижалась к нему, а он закрыл глаза, шепча ее имя.

Вечером они ужинали в Гнезде Ястреба, не переставая пересмеиваться через стол, – Фалькенберг, как всегда в черном, а Карисса в узком платье темно-янтарного шелка, облегавшем ее, как вторая кожа.

– За тебя… – провозгласил он, поднимая свой бокал и любуясь серебристым ореолом, окружавшим ее.

Вечером она покинула парадный зал, рука об руку с Кристианом, и поднялась в его спальню. Ее придворные дамы остались сидеть с оскорбленно-недовольным видом; свитские Фалькенберга обратили внимание на то, каким странно печальным было лицо их молодого господина. Лишь у кузена Кристиана, Майкла Гордона, хватило присутствия духа провозгласить тост в их честь, и его веселый смех провожал влюбленных, пока они поднимались по лестнице.

* * *

Помнится, именно в то лето он и обрел голос. Все его стихи были посвящены Кариссе, и он открыл в ней музу, чьи свойства лежали вне рифмованной соразмерности церемонных поэтов и арфистов Толана и Белдора и их творений, запечатленных в тонких позолоченных томах библиотеки Кэйр Керилла. Ее суть невозможно было уложить в привычные комплименты; она нуждалась в более четком и одновременно более гибком обрамлении, в голосе, полном мягкой сумрачной иронии. Он испытал и наречие он-огур, и древний язык Дерини, и мавританский, прежде чем отыскал суровые ритмы, в которых мог воплотить ее образ.

 
Ветер в твоих волосах. Мои губы и пальцы
Движутся дальше, и дальше, и дальше
Живи вечно, Карисса, ты юна и прекрасна!
Изгнавшая зиму, – сколь малым я отдарил тебя:
Лишь вкусом слез на губах, прижатых к моим.
Оставайся же юной, Карисса:
Пусть не для меня, – но по-прежнему юной.
 

Они были вместе – в Кэйр Керилле, и в Толане, и в Белдоре. Он писал для нее на полудюжине языков, и вечерами она лежала с ним рядом, и пока он любовался рыжими отблесками закатных лучей на ее теле, читала угловатую вязь он-огура или витые письмена языка мавров.

Зиму он провел в Арьеноле, в свите Лайонела, то и дело выезжая с дозором на границу степей, или просиживал в библиотеке Кэйр Керилла, читая варнаритские и гавриилитские манускрипты, которые сумели уберечь во времена великих гонений первые владетели Кэйр Керилла.

Защиты повсюду, – и лишь Карисса могла воспользоваться Переносящим Порталом в Гнезде Ястреба. Она следовала за ним по пятам, с северного побережья в Арьенол, и оттуда – в дикие степи; возникала в его покоях, подобно призраку, окутанному россыпью голубых огней, и скакала бок о бок в дозоре, – и нагота под легкими кожаными доспехами была их тайной и наслаждением.

Лайонел Арьенольский, – к великой досаде Мораг, – был от нее без ума и заявлял Кристиану, что венчаться они непременно должны будут в его базилике. (Позже, много позже один лишь Лайонел явится в Кэйр Керилл, чтобы отстоять рядом с Кристианом Ричардом Фалькенбергом заупокойную мессу по Кариссе Фестил Толанской…)

С р'кассанской границы он прислал ей насмешливое любовное послание:

 
Это солнечный свет, – так взгляни же:
Небо в полдень, добела раскаленное.
Синева черепица нашей виллы над морем.
Испарина на стекле твоего бокала.
Летний ветер на коже.
Перехватывает дыханье.
Пальцы чертят спирали
Меж бедер, твоих, убыстряя движенье.
Это солнечный свет, – так взгляни же:
Этот свет я добавлю тебе в вино…
А к любви добавлю свои стихи,
Мою книгу, что открыта в твоих руках.
Это солнечный свет, – так взгляни же:
Я исполнен пустых мечтаний.
 

Кариад, – называла она его. Кариад, сердце моего сердца. А он мечтал о том дне, когда вольный отряд Фалькенберга устремится на юго-восток, сперва в Арьенол, и затем – в Бремагну.

Кариад. Марлук обучил ее всем искусствам Дерини, и сейчас ее магия достигла зрелости. Он привык к иным ритуалам, более утонченным и не опиравшимся на столь любимые ею рифмованные заклинания. Листая записи Марлука и сравнивая их с собственными представлениями, основывающимися на собранном по крупицам знании, он заранее печалился о Кариссе, ибо в слове колдунья таились свои ловушки.

В Толане, они лежали в ее роскошной постели. Апрель, вскоре после ее восемнадцатилетия, – и проливной дождь над северной равниной. Полночи она пролежала безмолвно, прижимаясь к нему всем телом.

Она сильно изменилась к тому времени, стала задумчивой, но в то же время рассеянной и отстраненной, даже в порывах страсти. Он не мог придумать ничего лучше, как ночами утешать ее в своих объятиях, а днем отправляться прочь из Толана и до изнеможения скакать наперегонки по равнине. После полуночи она вдруг расплакалась, села в постели, опираясь о резную спинку кровати, и из-под сомкнутых век потекли слезы.

– Ты знаешь, что это была за комната? – ее голос был так напряжен, словно вот-вот сломается.

– Нет. Я… Карисса… – Она заставляла его забыть о презрении к самому себе, о пустотном ощущении слабости, но сейчас он стыдился, что не в силах ничем ей помочь. Ее разум был замкнут за ледяной завесой, которую даже ему не удавалось пробить.

– Здесь моя семья хранила портреты Фестилов, все портреты, начиная с десятого века, вплоть до Марка и Эриеллы.

Она крутила на пальце кольцо с печаткой.

– Кристиан, мне исполнилось восемнадцать.

– О, Боже! – Он смотрел на нее со страхом, ибо знал, что должно последовать дальше.

– Я дочь Марлука. Я из рода Фестилов. Так долго я не думала об этом… – Открыв глаза, она искала его взором во тьме. По лицу текли слезы, дыхание было хриплым и прерывистым. – Я должна внушать людям страх, я должна быть жесткой и холодной. Я старше, чем был Аларик Морган, когда погиб мой отец, и я из рода Фестилов, герцогиня и Дерини…

– Ты моя возлюбленная, ты Карисса Толанская, и я без ума от тебя. Нет никакой нужды думать ни о чем больше.

– Ты знаешь, что они сделали с моим отцом… Морган и король Халдейн. Мне восемнадцать, и я обязана что-то предпринять. Я из рода Фестилов и могу, если пожелаю, претендовать на Гвиннедский престол. – Она вытянула безымянный палец, и в полумраке кольцо вспыхнуло резким багровым светом. – Кристиан… – Она взглянула на него, распахивая свой разум, и он ощутил волны страха, неуверенности и затаенной ненависти.

Сев на постели, он взял ее за руку, затем кивнул, – и серебристый свет окутал их обоих. Она содрогалась, обнимая себя руками за плечи. Лицо было напряженным и бледным.

– Никогда прежде не видел тебя в слезах… Я чувствую себя таким бесполезным, любимая. У меня нет войска, иначе, Господь свидетель, я спалил бы весь Гвиннед, от края до края, чтобы проложить тебе дорогу… – Он ловил ее взгляд. – Если ты желаешь их смерти… это нужно обдумать как следует. Невозможно так просто решиться – и убить короля. Но лишь скажи мне, что я должен сделать. Все, что ты хочешь, – я постараюсь дать тебе. Если нужно, я встану рядом. Я ведь не новичок в воинских искусствах, и я тоже Дерини. Если пожелаешь, я буду сражаться с ними ради тебя.

Она покачала головой.

– Я дочь Марлука. Я сказал тебе об этом в нашу первую ночь. В Торенте мне не от кого ждать помощи; Камберианский совет ненавидит меня за то, что я дочь своего отца. Все это добром не кончится, и ты это прекрасно знаешь. Они все чего-то ждут от меня, и я вынуждена… но я не желаю утянуть за собой еще и тебя. Я люблю тебя, и не вынесу твоих страданий. Ты нужен мне, – но только не ради того, чтобы умереть за ту незнакомку, какой мне придется стать. – Она отвела взор. – Ты мне доверяешь?

– Всей жизнью. Ты и есть моя жизнь.

Она тщательно выбирала слова.

– В своем герцогстве я не способна набрать армию, с которой смогу двинуться на Ремут. У меня нет богатства, нет союзников. Конечно, я Дерини, и это многого стоит, но я должна буду искать себе союзников, соглядатаев и полководцев. У меня должно найтись нечто такое, чем я могла бы купить их всех. Нечто такое, что даст мне возможность управлять ими. Кристиан… Мне восемнадцать, я стройная, светловолосая, красивая и, по крайней мере с тобой, хороша в постели. Это единственное оружие, которым я могу завоевывать мужчин. Ты – это все, что у меня есть, и я не хочу ранить твое сердце. Не хочу, чтобы ты возненавидел меня. – Она сильнее стиснула его руку. – Что бы ни случилось, не позволяй ненависти войти в свою душу. Я не покину тебя, никогда!

Он попытался отстраниться и погасил серебряное сияние, но она не отпускала – и вновь развернула его к себе лицом. Со вздохом, стараясь не думать о мучительной пустоте, возникшей в душе, он поднял руку и коснулся слез на ее щеке.