Текст книги "Легенды Дерини"

Автор книги: Кэтрин Ирен Куртц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Сунув руку под рубаху, он достал маленькое серебряное распятие, которое всегда носил на груди, и при этом случайно оцарапал тыльную сторону ладони об застежку броши в форме львиной головы, которая скрепляла плед у него на плече. Игла резко кольнула руку, и он прикусил нижнюю губу, расправляя яркий тартан, а затем с силой сжал в пальцах нательный крестик.

Эту брошь Дункан собирался подарить Марисе в залог их любви. Если бы мир внезапно не обезумел и они могли бы во всеуслышанье объявить о своей любви, то он предпочел бы подарить ей фамильный перстень Мак-Лайнов, который носил на мизинце левой руки, – но сейчас придется обойтись памятной, но все же не столь приметной брошью. Ее Мариса сможет носить в знак их тайного супружества с куда меньшей опаской, нежели кольцо с гербом Мак-Лайнов. Однако рано или поздно придет время и для него…

Думая о своей броши и о том значении, которое она неожиданно приняла для него, Дункан невольно вновь обратился мыслями к прошлому, и пьянящие воспоминания вскружили ему голову, – воспоминания, которые он старался подавить весь этот ужасный, тягостный день с того самого мига, как на рассвете оба клана, переругиваясь и то и дело хватаясь за оружие, вернулись в замок после ночного происшествия. Продолжая молиться в темной часовне, краем уха прислушиваясь, не раздадутся ли желанные шаги возлюбленной, Дункан со всей страстью, отдался восхитительным воспоминаниям, в которых таилось столько сладости и боли…

* * *

Предполагалось, что он должен быть сейчас поглощен чтением, выполняя задания, данные ему наставниками на то время, пока Дункан размышляет о своем будущем. Со своей стороны, Марисе полагалось вышивать, укладывая один за другим аккуратные стежки, которыми она украшала его рубаху. В какой-то мере, именно этим они и были заняты сейчас, – но на самом деле, серьезные занятия являлись лишь уловкой, ибо они то и дело исподволь бросали друг на друга нежные взгляды.

Встретившись глазами, оба заливались смущенным смехом, что позволили себя вот так поймать, и вновь пытались вернуться к работе, но это было сложно, так сложно… Под теплым весенним солнышком, на поляне в Ордуинском лесу, после восхитительного завтрака на траве и беготни на свежем воздухе невозможно было даже представить себе иного занятия, кроме как грезить друг о друге.

Спустя какое-то время Дункан окончательно перестал притворяться, будто сосредоточен на чтении. Перевернувшись на живот у ног Марисы, чуть поодаль от нее, он уложил подбородок на скрещенные руки и уставился на девушку, любуясь ее трудолюбием. Игла сноровисто, с выверенной точностью сновала вверх-вниз сквозь тонкое полотно, всякий раз издавая едва слышный глухой щелчок, по мере того как вырастал затейливый узор. Сонные львы Мак-Лайнов, вышитые коричневым шелком, нежились среди переплетенных зеленых и лазурных лоз, кое-где подчеркнутых серебром и украшенных кассанскими розами.

Однако отнюдь не затейливая вышивка так привлекала взоры Дункана. Он уже видел ее, восхитился и заявил, что ждет не дождется того дня, когда сможет примерить обновку. Но сейчас его куда больше интересовала сама Мариса, восхитительная, подобная творению самого искусного мастера.

Он решил, что никогда еще не видел ее столь прекрасной… несмотря даже на мальчишеский наряд, который она предпочла сегодня, чтобы удобней было скакать верхом, – из этих вещей Дункан вырос еще прошлым летом. На самом деле, росту в нем прибавилось всего на ладонь по сравнению с тем временем, когда он носил эту тунику, куртку и штаны, но грудь его стала шире, и плечи окрепли, так что госпожа матушка, суровым взором окинув сына, почти весь его гардероб отправила в сундуки и вновь призвала на помощь портного.

Впрочем, девицам благородного рождения не привыкать было носить мальчишеские обноски. Кузина Дункана, Бронвин Морган, порой и сама рылась в залежах вещей, из которых выросли ее двоюродные братья и которую еще не успели раздать бедным, прихватывая для себя то какую-то одежку Дункана, то даже Кевина, – но Дункан не мог припомнить, чтобы она так хорошо смотрелась в мужском наряде. Нет, конечно, она была очень мила… Но все же не так восхитительна, как Мариса, – даже с серебристыми волосами, перехваченными ленточкой за спиной, чтобы не растрепались на ветру и не мешали работе.

– А я думала, ты читаешь, – шепнула Мариса, оторвав взгляд от вышивания… и все же она избегала смотреть на молодого человека, распростершегося у ее ног.

Дункан широко улыбнулся.

– А я, и правда, читаю. Читаю самую восхитительную поэзию, какая только существует на свете. Тебе кажется, что я смотрю на тебя, но на самом деле я вижу перед собой столь изысканные стихи, что сам лорд Ллевеллин был бы счастлив положить их на музыку. Скажи, за последние пять минут я уже говорил, что люблю тебя?

– О, – смутилась она, устремляя на него застенчивый взор. – Ты совершенно невозможен.

– Вероятно, – кивнул он, признавая очевидное. – Скорее всего, ты права. Но если я невозможен, то ты просто невероятна. Я говорю чистую правду. Ты самая чудесная, восхитительная девушка, какую я знаю. Я дождаться не могу, чтобы наши отцы вернулись домой и мы смогли бы наконец пожениться.

– И все же подождать придется, – напомнила она, раскрасневшись от изысканных комплиментов.

Что-то в ее смущении тронуло Дункана куда сильнее, чем он мог себе представить, и беззаботная улыбка растаяла на губах, уступив место созерцательному настрою. Он любовался Марисой, ее бледной, сияющей, розоватой кожей, от лба до самого изгиба груди, лишь слегка прикрытой расстегнутым воротом рубахи. Осознав, куда устремлен его взгляд, девушка покраснела еще сильнее.

– Дункан… – начала она, но тут же запнулась и в свою очередь уставилась на него.

Что-то странное было в лице юноши, в его широко распахнутых голубых глазах, светившихся любовью, в задумчивой улыбке на чуть приоткрытых губах, – словно он вот-вот заговорит и скажет нечто… нечто такое, что останется в душе Марисы самым драгоценнейшим воспоминанием до конца ее жизни.

– Дункан? – повторила она. – О чем ты думаешь?

– Я думал о том, как люблю слушать твои голос, – промолвил он негромко и подвинулся, чтобы сесть с ней рядом, почти касаясь девушки плечом. – Твой приграничный выговор звучит так чудесно… Ты прекрасна вся, с ног до головы, и я люблю тебя всю целиком! Ты знаешь это?

Она улыбнулась его восторгу и, склонив голову, вернулась к вышиванию.

– А о чем ты думаешь сейчас?

Он выразительно взмахнул руками.

– Я бы хотел, чтобы лето никогда не кончалось! Тогда мы могли бы все дни проводить точно так же, как сегодня.

– Если лето не кончится, – возразила практичная Мариса, – то наши отцы никогда не вернутся домой из Меары… И мы так и не сможем пожениться.

– Мы могли бы во всем признаться матерям, – заметил он, вновь переворачиваясь на спину и укладывая голову ей на колени, мешая вышивать. Затем улыбнулся, смущенный собственной дерзостью. – Но, должно быть, ты совершенно права. Матушкам позволено сочувствовать и давать советы, но решать должны отцы.

– Так ты согласен подождать?

– А разве у меня есть выбор? – Чуть приподнявшись, Дункан взял руку Марисы в свои и поцеловал ладонь. Она ощутила тепло его дыхания на своей коже и с улыбкой склонилась, чтобы поцелуем растрепать его каштановые кудри.

– Хочешь ты того или нет, – прошептала она, – но боюсь, что потерпеть придется.

Дункан с преувеличенно горестным вздохом откинулся назад, уютно пристраивая голову у девушки на коленях.

– Мариса…

– Да, мой дорогой?

– Я бы хотел иметь дочь, точь-в-точь такую же, как ты, – промолвил он, вновь погружаясь в мечты, которым столь часто предавался в последнее время. – Ты согласна подарить мне ее? Подарить мне славную маленькую дочурку, которая будет так похожа на свою мать?

– Как только поженимся, – пообещала она. – Я сделаю все, что смогу, дабы подарить тебе дочь. Но когда она повзрослеет и найдет себе мужа, – разумеется, ты сам выберешь его, а я одобрю твой выбор, – ты будешь чувствовать себя одиноким и возненавидишь мужчину, который заберет ее от нас, даже если он будет славным и милым юношей.

– Вот уж глупости! – фыркнул Дункан. – Никуда он ее не заберет. Я подарю им замок по соседству.

– Это было бы славно. А как насчет сыновей? Разве ты не хочешь иметь сыновей? Большинство мужчин только об этом и мечтают.

– Конечно, и я тоже, – подтвердил Дункан. – Я хочу много сыновей. Ты, должно быть, уже заметила, что в клане Мак-Лайнов не хватает мужчин.

– Тебя мне больше чем достаточно, – возразила Мариса, целуя его в лоб.

– А вот за это большое спасибо, – засмеялся Дункан. – Но боюсь, что господин мой батюшка позволил бы себе почтительно не согласиться с тобой. – Он широко раскинул руки, словно надеялся, что сможет одними лишь своими словами заполнить всю поляну вокруг них потомками Мак-Лайнов. – Мой отец сам был единственным сыном, равно как дед и прадед в своих поколениях. А теперь есть только Кевин и я. Вряд ли нас можно назвать большим кланом.

Взгляд Марисы сделался серьезным, и широко раскрытыми янтарными глазами она взглянула на Дункана.

– Если бы ты стал священником, то только Кевин мог бы жениться и произвести на свет сыновей, – прошептала она. – О, Дункан… Ты твердо уверен, что не пожалеешь об этом?

Он сел, сжимая ее в объятиях. Лицо его сделалось серьезным.

– Я уже говорил тебе, Мариса, что и без того сомневался, ступаю ли я на правильный путь, пожелав принять сан священника. Это было еще до нашей встречи с тобой. В конце концов, ведь законы Церкви запрещают рукоположение Дерини… даже если призвание очень сильное. И даже если эти законы несправедливы, все равно я был бы неправ, нарушая их. В общем, кесарю кесарево… так, наверное.

– А если бы мы все же не встретились? – продолжала она настаивать, положив голову ему на плечо. – Что тогда? Нарушил бы ты закон или все же почтил кесаря?

Дункан улыбнулся столь обтекаемой формулировке.

– Наверное, все же решился бы нарушить, – признал он. – Трудно сказать в точности, когда я впервые ощутил это, но, кажется, призвание было со мной всегда. Одному Господу известно, сколько Дерини за эти годы нарушили закон и сохранили свою тайну… И лишь один Бог может сказать, совершили ли они грех, сделав это. Церковь, конечно, именно так и считает, и они многих из нас сожгли за то, что мы думали иначе. Но теперь ты здесь, и мы скоро поженимся, так что я больше не боюсь согрешить.

– А ты думаешь, они бы тебя обнаружили… епископы и все прочие?

Он пожал плечами.

– Кто знает? Такие вещи нельзя скрывать до конца жизни. По крайней мере, мне так кажется. Если у тебя есть сила и возможность что-то изменить, то очень трудно стоять в стороне и делать вид, что ничего не происходит. Так что, возможно, таким способом Господь пытается мне указать, что еще не пришло время для Дерини занять свое место в лоне Церкви.

С тяжким вздохом Дункан вспомнил о тех чувствах, что испытывал во время мессы, когда наблюдал за отцом Лорканом и отцом Ансельмом, творившими ежедневное чудо превращения самых простых мирских вещей в Божественные вместилища Его воли и присутствия. Он так надеялся, что и сам однажды сможет пропустить сквозь себя этот священный божественный свет… и самому стать ближе к Господу.

– Рано или поздно мы отыщем ответ, – промолвил он больше для самого себя, нежели для Марисы. – Я в этом твердо убежден.

– Все так несправедливо, – вздохнула Мариса, пряча лицо в складках его рубахи. – Ты бы был таким хорошим священником… Ты добрый, славный и так много знаешь! А то, что ты Дерини… Я уверена, что благодаря этому ты смог бы служить Господу еще лучше. Но нет… они не желают иметь священников-Дерини и готовы убивать их за это! Вот подлинное зло.

– Не стану с тобой спорить, – ответил ей Дункан, улыбаясь подобному красноречию. – Однако будем смотреть в будущее с надеждой. Возможно, рано или поздно все изменится. Король Брион в открытую поддерживает моего кузена Аларика. Кроме того, все знают, что рано или поздно Кевин возьмет в жены Бронвин, несмотря даже на то, что она Дерини. Морганы и Мак-Лайны – это уже две семьи, которые не назовешь ни бедными, ни лишенными влияния. Именно мы можем положить начало будущим переменам среди людей, ответственных за процветание королевства. Возможно, я тоже со временем смогу признаться в том, кто я такой, ибо теперь нет никакой нужды хранить это в тайне. В следующем поколении у нас будет уже целых два герцога-Дерини и король, который поддержит их во всем. Кроме того, кто может сказать, в еще скольких знатных семействах, кроме нашего, течет кровь Дерини? Я надеюсь, что рано или поздно один из наших сыновей сможет в открытую признать свое наследие и при том сделаться священником. Для меня этого вполне достаточно, если только ты будешь со мной.

Его горячая речь превратилась в настоящую проповедь, полную упований на великое будущее своей расы, которые он так редко осмеливался высказать вслух. Голубые глаза Дункана сияли восторгом. Мариса больше ничего не сказала, не желая омрачать столь прекрасный день. Прошлая решимость Дункана стать священником была слишком велика, чтобы они могли сейчас говорить об этом без боли. Осознав причины ее задумчивости, Дункан и сам притих, вновь лег на траву рядом с девушкой и уложил голову ей на колени.

– В любом случае, все это в прошлом, – пробормотал он с улыбкой, – а мы сейчас должны говорить о будущем… и о том, в чем можем быть вполне уверены. Ты согласна завести целую кучу детишек, Мариса?

– О, да, конечно, – она со смехом взмахнула рукой. – У нас будет уйма сыновей и хотя бы одна дочь… Хотя, по справедливости, я бы предпочла, чтобы девочек и мальчиков было поровну.

– Мы же говорим о семье, а не пытаемся составить танец из восьми пар, – поддразнил ее Дункан. Она в шутку взъерошила ему волосы.

– Ну, это мы еще поглядим, – заметила Мариса. – У нас будут чудные, благовоспитанные детишки-Дерини, и у Кевина с Бронвин – тоже. И они все будут расти вместе, правда?

– Да, а когда Аларик тоже женится… – он помолчал и вдруг широко ухмыльнулся. – Ха, ты только вообрази, чтобы Аларик остепенился и обзавелся семейством!

– Еще забавнее будет, когда ты обзаведешься семейством, – поддразнила его Мариса в ответ. – Но ты верно говоришь: когда он наконец найдет себе жену, его дети станут кузенами наших малышей и подружатся с ними. Ты только вообрази себе – целое семейство, огромный дом, полный прекрасных, одаренных ребятишек! Все вокруг будут их обожать… И они построят счастливое будущее для всего народа Дерини.

– Да поможет нам Бог, – прошептал Дункан, возводя глаза к небесам. И все же он не смог удержаться от улыбки. – Ты будешь очень занята, любовь моя!

– Со всем почтением к вам, милорд, – возразила она и, склонившись, поцеловала Дункана в кончик носа, – это вы будете все время заняты. А я буду вынашивать детей, как можно чаще.

– Расскажи мне об этом поподробнее, – взмолился Дункан, обнимая ее за талию и утыкаясь лицом в складки старой туники, от которой теперь веяло ее сладким ароматом и запахом лаванды. – Расскажи мне, как это будет, когда мы наконец поженимся.

Этот вопрос они привыкли то и дело задавать друг другу, превратив его в излюбленную игру с той самой поры, как осознали, что их чувства друг к другу – нечто большее, чем простое влечение или влюбленность. И поскольку в глубине души Дункан по-прежнему оставался священником, для него эта игра сделалась чем-то вроде молитвы, богослужения, которое отныне ему уже не дано совершать перед божественным алтарем.

– Мы поженимся в соборе святого Тейло, и я надену вуаль с венчальной короной Мак-Лайнов, – заученно откликнулась она, а Дункан, прикрыв глаза, погрузился в легкий транс, вызывая перед своим внутренним взором все те сцены, что описывала его возлюбленная. – На мне будет платье из белоснежной парчи с серебряной вышивкой по подолу, украшенное розами, и трубачи будут приветствовать меня на входе в церковь. А там, внутри, ты будешь ждать меня в наряде из небесно-синего шелка, расшитого серебром, и во всем мире не будет людей счастливее, чем ты и я.

Так она говорила нежным, негромким голосом. Они будут жить в Уискинском замке, в Кассане, продолжала она, и надзирать за теми отдаленными владениями, которые герцог Джаред не имеет времени и возможности посещать достаточно часто, – и так вплоть до того дня, пока Кевин наконец не примет герцогский титул. Затем они переедут в Кирни, где климат куда более мягкий, и станут заправлять там всеми делами до тех пор, пока старший сын Кевина и Бронвин не войдет в возраст. Но впрочем, никакой разницы, где они будут жить, – при дворе ли короля Бриона, или дома, среди родных холмов, – все вокруг будут говорить, что не знают людей более счастливых и любящих друг друга, нежели Дункан Мак-Лайн и его драгоценная супруга леди Мариса.

В такие моменты Дункан влюблялся в нее все сильнее и сильнее, и сама Мариса становилась для него кем-то вроде священнослужительницы, которая проводила их собственные торжественные обряды, вознося хвалу всему Божьему творению.

«Брак, – думал он, – может ведь также быть своего рода священным призванием. Мы должны заботиться друг о друге, как желал сам Христос, ибо он завещал любить друг друга так же, как Он любит нас… И, кроме того, брак – это постоянная забота, трата времени и своих способностей, источник, к которому люди спускаются, дабы освежиться от повседневных мирских тягот и забот и с новыми силами вернуться к своему служению».

Таковое священное призвание, как ощущал его сейчас Дункан, не входило ни в малейшее противоречие с церковными и светскими законами и отнюдь не грозило ему смертной казнью.

Погрузившись в сладостные грезы, Дункан внезапно очнулся и удивленно уставился на Марису, которая выдернула у него из шевелюры несколько волосков. Он коснулся ее руки, и девушка улыбнулась возлюбленному.

– Ну, ты пробудился наконец? – прошептала она. – Тебе нравятся эти видения, что я соткала для нас?

– Они восхитительны, – отозвался он. – Возможно, в один прекрасный день я смогу показать тебе те образы, что являются мне в мыслях. Но что ты делаешь с моими волосами?

– Увидишь сам, – загадочно отозвалась она.

Дункан выпрямился, глядя, как она вырывает несколько своих, куда более длинных серебристых волосков и складывает их в ладонь. Затем, поднявшись с травы, она подошла к пасущимся пони, привязанным на длинной веревке на самом краю поляны. Ласковым голосом Мариса подозвала животных поближе. Те с готовностью откликнулись на зов, – весьма удивившись, когда она не предложила им никакого угощения, а лишь выдернула у каждого из хвоста по нескольку волосков, тщательно следя, чтобы они не перемешались друг с другом.

Вернувшись к Дункану, который с изумлением взирал на происходящее, она опустилась рядом с ним на колени и начала сплетать косичку – волоски пони и человеческие, волосы Дункана и волосы Марисы. Когда косичка, – ограниченная по длине самыми короткими волосами, принадлежавшими, разумеется, Дункану, – была готова, Мариса переплела концы воедино и соединила их, превратив в кольцо, которое вполне годилось на безымянный палец.

Дункан молча взирал на эту трехцветную полоску, – черные волоски пони, обвивавшиеся вокруг каштановой и серебристой прядки, струившиеся подобно бесконечному ртутному узору…

– И что дальше? – поинтересовался он.

– Возможно, это всего лишь суеверный обычай, – со спокойной улыбкой откликнулась она, – но ты должен признать, что это – исключительно наше с тобой украшение.

С этими словами она надела кольцо на безымянный палец его левой руки. Осознав, что задумала его возлюбленная, Дункан встал на колени рядом с ней.

– Я даю тебе клятву, – прошептала она, глядя Дункану прямо в глаза поверх их переплетенных рук. – Обещаю, что я, Мариса Мак-Ардри из Транши, выйду замуж за тебя, Дункан Мак-Лайн, в самое ближайшее время, как только это станет возможным. И я также клянусь, что сделаю все, дабы стать тебе верной и хорошей женой и доброй матерью твоим детям. Да поможет мне Бог!

Дункан снял с пальца кольцо, поцеловал его и в свою очередь одел ей на безымянный палец левой руки.

– Я также даю тебе клятву, – промолвил он и, потянувшись, смахнул слезы, что выступили у нее на глазах. – Обещаю, что я, Дункан Мак-Лайн из Кассана, возьму в жены тебя, Мариса Мак-Ардри, как только это будет возможно, и я также клянусь, что буду тебе верным и хорошим мужем и добрым отцом твоим детям, да поможет мне Бог.

Он склонил голову над их переплетенными руками, и его глаза также наполнились слезами счастья. Он поцеловал тонкие пальчики Марисы один за другим, а затем они обнялись, залитые солнечным светом на зеленой лужайке, где поблизости безмятежно паслись их кони. И этот день казался бесконечным…

Воспоминание о нем вновь вызвало счастливые слезы на глазах Дункана, несмотря на весь ужас последних часов. Он потянулся за манжету рубашки, где обычно хранил носовой платок, но тут же со вздохом сообразил, что в спешке забыл взять его с собой, ибо очень торопился попасть в часовню незамеченным.

При этой мысли горестный смешок сорвался с уст Дункана, и он закрыл лицо своим клетчатым пледом. Разве может остаться незамеченным сын Джареда Кассанского в полночь посреди замка, разряженный в церемонные одежды Пограничья? На нем был дублет из мягкой коричневой замши, расшитый серебром, великолепная рубашка, вышитая руками Марисы, – и восемь ярдов ярчайшего тартана Мак-Лайнов, накинутого на плечи и скрепленного на плече изящной брошью, которая вскоре по праву будет принадлежать Марисе, как тайной невесте знатного юноши-Дерини… Едва ли такой наряд можно было счесть неприметным.

Вдалеке Дункан услышал размеренный звон колоколов, отмечавших полуночный час. Он мгновенно застыл, но тотчас покачал головой, насмехаясь над собственной нервозностью. Ну, разумеется, это колокола аббатства Кулди, где новый аббат не уставал вводить самые строгие правила, борясь с леностью своих подопечных монахов. Он решил, что при прежнем настоятеле дисциплина в аббатстве совсем никуда не годилась, и потому приказал звонить в колокол ко всем службам на пять минут раньше положенного срока, чтобы все успевали попасть в церковь вовремя.

Что касается Дункана с Марисой, то эти колокола должны были стать для них сигналом. Стража менялась ровно в полночь, и хотя при нынешних обстоятельствах никто не стал бы задавать лишних вопросов дочери Мак-Ардри, которая выразила желание помолиться ночью в часовне, но если все же кто-то увидит ее в замке, то девушке вполне могут посоветовать вернуться и помолиться в своих покоях.

Однако если она успеет выйти из комнаты, как только прозвонят колокола аббатства, то успеет пробежать по коридору до герцогской часовни как раз перед сменой караула и окажется в полной безопасности. Таким образом, когда колокола собора святого Тейло у внешних стен замка пробьют настоящую полночь, – если только все пойдет по плану, – то Мариса уже будет здесь.

Дункан сумел подавить нервный смех, но улыбка так и не покинула его губы. Совсем не такую свадьбу воображали себе они с его нареченной. Ничего даже близко похожего… Рядом с Дунканом у алтаря не будет стоять ни Кевин, ни Аларик. Первый сейчас спал у себя в постели, утомленный долгой скачкой из Меары, а второй…

Дункан вспомнил о своем миловидном светловолосом кузене, и улыбка его сделалась задумчивой. Должно быть, Аларик сейчас спит в королевском дворце и видит сны, подобающие юному герцогу Корвинскому, который служит своему королю одновременно как верный вассал и как опытный маг-Дерини. Едва ли Аларик в состоянии вообразить себе, что задумал его кузен! Увы, но их не ждет ни пышная свадьба с роскошными нарядами, ни богатая церемония, ничего такого, что привлекло бы внимание к необычности происходящего. Пока что это невозможно.

Но когда закончится все это безумие, Дункан с Марисой смогут пожениться еще раз, уже по-настоящему, и тогда все будет по-другому. Тогда они получат великолепный свадебный пир. Там будет Джаред, во всем своем горделивом великолепии, – первый и главный из героев, которыми восхищался Дункан. Будут там и его любимая матушка Вира, и брат, и оба кузена, и вся родня Марисы, а может быть, даже король… И все Мак-Лайны, и все Мак-Ардри, и… и…

– И прошу тебя, Господи, пусть не будет больше между ними никаких раздоров, – выдохнул вслух Дункан и закрыл глаза, вызывая перед внутренним взором все эти счастливые картины. Настоящий свадебный день, счастливый свадебный день, – с куда лучшими трубачами, чем этот несчастный необученный мальчик на крепостной стене, – и собор святого Тейло, до отказа забитый нарядными гостями…

– Отец наш Небесный, пусть воцарится покой… Пусть мы с Марисой сумеем восстановить мир между нашими семьями в знак благодарности за ту любовь, что наши семьи подарили своим детям. Теперь, когда мы повзрослели, мы можем это сделать для них!

Тот день, когда он придет, будет днем серебряных одежд и сладкого аромата церковных благовоний. Это будет день священников и принцев крови, день единения двух кланов и воцарившегося спокойствия на границах королевства. Но сегодня ночью было время тайны и священного уединения для юноши и девушки, почти еще подростков, у которых, однако, оказалось больше здравого смысла, чем у тех, кто называли себя мужчинами. В эту ночь надлежало склониться перед единственным надежным, непоколебимым, достойным доверия якорем в этой ужасающей буре, полной неприкрытых угроз и обещаний жестокости. Ночь, когда Марисе Мак-Ардри и Дункану Мак-Лайну надлежало предать себя в руки Господа и позволить Ему соединить их во плоти во веки веков.

Скоро она будет здесь. Дункан поднялся с молитвенной скамеечки, бездумно отряхнул мягкий замшевый дублет, бросил быстрый взгляд, чтобы убедиться, ровно ли лежит на плечах его клетчатая накидка, – все должно быть в идеальном порядке, насколько это возможно в таких обстоятельствах… в ожидании того прекрасного дня, когда все случится по-настоящему. Он был Мак-Лайном, потомком владетелей Кирни и Кассана, – а по матери Корвином из древнего и великого деринийского рода, – и он вызвал бы на поединок чести любого, кто усомнился бы в том, что он – достойная пара для своей возлюбленной!

Склонившись перед алтарем, дабы попросить прощения за этот миг дерзкой гордыни, Дункан опустился на скамью в первом ряду, стиснул руки между коленей и приготовился ждать. Его мысли блуждали, и он невольно засмотрелся на крошечные розы и на львов, что вышила на манжетах рубашки Мариса. Они напомнили ему об огромном гобелене с геральдическими знаками, висящем в парадном зале замка, – том самом, за которым каких-то несколько часов назад они с Марисой прятались, испуганно затаив дыхание… Неужто это и впрямь было только сегодня? Ему казалось, что с тех пор прошли многие годы…

– Это все твои проклятые родичи виноваты! Они не знают ни порядка, ни почтения к старшим! – приграничный акцент Каулая Мак-Ардри от волнения и скорби сделался еще заметнее. – Мой мальчик… Мой славный, храбрый мальчик мертв! А ты говоришь, чтобы я об этом забыл! Забыл! – Граф Траншайский взревел от невыразимого гнева и боли. – Ты бы так не говорил, будь это твой собственный отпрыск… да будет Господь мне свидетелем, герцог Кассанский!

Дункан Мак-Лайн невольно поморщился, скрываясь за гобеленом и сжимая руку Марисы с такой силой, что у нее даже занемели пальцы. Он никогда не мог и вообразить, чтобы столь высокий и гордый титул, как у его отца, кто-то смел произнести подобным тоном, – словно это было худшее из ругательств. Он ждал, едва осмеливаясь вздохнуть, что последует неминуемый взрыв. Джаред был человеком необычайно терпеливым, – как прекрасно знал его сын по собственному опыту, – но сейчас в доме царило столь невероятное напряжение, что даже сам воздух в замке Кулди мог в любой момент разразиться снопами искр, словно от неудачного колдовства Дерини. Миролюбие герцога было не беспредельным. Да при таких обстоятельствах и сам святой Тейло наверняка не выдержал бы и ответил угрозами на угрозы!

Однако в напряженной тишине голос Джареда прозвучал громко, но на диво спокойно:

– Я вполне готов к тому, что следующими твоими словами будут: «Свершившегося правосудия недостаточно».

В ледяном тоне герцога Кассанского невозможно было уловить ни тени эмоций. Так всегда действовали Мак-Лайны, когда сталкивались с политической ситуацией, из которой не существовало достойного выхода. Хотя Дункан и не видел сейчас отца, но вполне мог представить себе, как тот стоит, гордо расправив плечи и упираясь сжатыми кулаками в бедра, взирая на своего скорбящего соседа и стоически вынося несправедливые обвинения, которые обрушивает на него Каулай в своем горе.

Синие глаза его блестели как зимний лед, на лице была написана решительность и суровость, – в такие мгновения Джареда окружал ореол суровой царственной решимости, которая всегда внушала Дункану с Кевином подлинное благоговение. Джаред в эти минуты так отличался от обычных людей, что оставалось лишь умолять его о прощении и надеяться, что, успокоившись, он вновь станет обычным человеком… Дункан ощутил даже жалость к Каулаю, хотя и опасался, что сейчас герцог Кассанский ничем не сможет пробить панцирь гнева и скорби, которым окружил себя отец, потерявший сына в бессмысленной драке.

– Так что же, ты желаешь, чтобы я отдал тебе жизнь одного из своих сыновей за жизнь твоего? – продолжил Джаред… и теперь уже Мариса вцепилась в ладонь Дункана, больно царапая кожу ногтями. – Или ты предпочтешь затеять кровную месть… что приведет к тому же самому результату? Каулай, во имя любви к Господу нашему, образумься. Неужто новые убийства вернут Ардри из мира мертвых? Умоляю тебя… успокойся! Человек, убивший твоего сына, был и сам казнен на месте. Твоего сына, хотя он не был женат и не породил на свет наследников, все же будут оплакивать женщины и дети… У моего человека была семья, и теперь они остались без кормильца. Неужто этого тебе недостаточно?

– Недостаточно, – отрезал Каулай столь же холодным и ровным тоном, как у Джареда, но полным столь невыразимой муки, что Дункан не выдержал и отвернулся, уткнувшись лбом в плечо Марисы, ибо, будучи Дерини, он не в силах был выдержать подобного наплыва чувств… – Потому что это мой сын мертв, и, как ты верно сказал, я не способен вернуть его. Потому что я не забуду до конца своих дней, что его убил один из Мак-Лайнов. Ты слышишь, герцог Кассанский, рука жителя Приграничья пролила кровь сородича! Хоть ты и стал больше похож на жителя долины, потому что с каждым годом все больше времени проводишь при дворе Халдейнов, но ты не можешь не знать, что у нас, в нагорьях, долгая память.