Текст книги "Симфония стали и шелка (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава тридцать третья

– Как ты это сделал? – мой голос дрожал, как тонкая струна, готовая лопнуть. Я сидела на диване в доме у реки, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Шрам стоял у камина, его массивная фигура казалась высеченной из камня, шрам на лице дёрнулся, когда он повернулся ко мне.

– Это и не я, – ответил он, голос хриплый, но спокойный, как будто он говорил о погоде. – У меня много связей, Соф, но туда, куда его поместили, у меня не было хода. Ни одного. Я искал, но… – он покачал головой, глядя в огонь. – И вот узнаю, что его порешили. И не только его, но и всех его прихвостней.

Я сглотнула, чувствуя, как холод пробирает до костей. Дмитрий. Мёртв. Его люди – тоже. Это было слишком… чисто. Слишком внезапно.

– Так он не только нам дорогу перешёл, – сказала я, пытаясь сложить кусочки пазла в голове. – Кому-то ещё он сильно насолил.

Шрам кивнул, его глаза потемнели, как будто он видел что-то, чего мне знать не полагалось.

– Тоже так думал. Пока на меня не вышли… кое-какие люди. Очень нехорошие. Очень опасные, – он помолчал, его пальцы сжали спинку кресла. – Они знали, что ты жива. И просили передать кое-что.

Я замерла, сердце пропустило удар.

– Что? – голос был едва слышен, как шёпот ветра за окном.

– Дед долг выплатил, – сказал Шрам, глядя мне в глаза. – Живите долго и счастливо.

Я нахмурилась, в голове закрутился вихрь вопросов.

– Кто такой Дед? – спросила я, чувствуя, как горло сжимается.

Шрам хмыкнул, его шрам дёрнулся, как будто он пытался сдержать горькую усмешку.

– Так и знал, что ты не в курсе, – сказал он, отводя взгляд. – Но всё же надеялся, что Ромка тут ни при чём.

Я вскочила, кровь застучала в висках.

– Это он? – голос сорвался, я шагнула к Шраму, мои руки дрожали. – Рома? Он что-то сделал?

Шрам вздохнул, его плечи опустились, как будто он нёс груз, который только что сбросил.

– Дед… он сел пожизненно двадцать лет назад. Сам сдался, по какой-то причине. Но остался… – он замялся, подбирая слова, – самым влиятельным в наших кругах. Даже за решёткой. Недавно он умер. И сидел он по соседству с Ромкой. Так что я уверен – это он.

Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Дед. Какой-то старик, которого я никогда не знала. Пожизненный срок. Влияние. И Рома. Мой Рома, который думал, что я мертва, который дрался в клетке, чтобы не сломаться. Он сделал это? Убрал Дмитрия? Ради меня?

– Как… – начала я, но голос сорвался. – Как он мог? Он же… он же не такой.

Шрам посмотрел на меня, его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то мягкое, почти отцовское.

– Ромка – боец, Соф. И он любил тебя. Любит. Если Дед что-то сделал, то только потому, что Ромка его попросил. Или заставил. Не знаю, как. Но Дед… он не просто старик. Он был легендой. И если он сказал, что долг выплачен, значит, дело закрыто.

Я опустилась обратно на диван, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Рома. Он всё ещё боролся за меня, даже думая, что я мертва. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Я должна его увидеть. Должна сказать. Должна жить.

Жизнь начала налаживаться медленно, как река, пробивающаяся сквозь лёд. Шрам приезжал реже, но его новости были как кислород. Дмитрий мёртв, его люди исчезли, угроза растворилась, как дым. Я всё ещё была призраком для мира, но этот призрак начал дышать. Я работала из тени, подписывая документы через Шрама, запуская новые проекты, возвращая «Романов Групп» к жизни. Акции росли, пресса пела о «чуде возрождения», называя Владимира Борисова – Шрама – гением. Я читала эти заголовки и усмехалась. Гений был здесь, в этом доме у реки, с ноутбуком и чашкой холодного кофе.

Лёлька приезжала чаще, её розовые пряди сменились фиолетовыми, а смех стал громче. Она тащила меня в жизнь, как спасатель, вытаскивающий утопающего.

– Хватит прятаться, Соф, – говорила она, разливая вино. – Ты жива. Пора миру это узнать.

Я знала, что она права. Шрам тоже говорил, что путь свободен. Но я медлила. Страх всё ещё цеплялся за меня, как тень. Но однажды утром, стоя у окна, глядя на реку, я решила. Хватит. Я вернусь. Заберу свою компанию. И увижу его.

Первый выход в свет был как прыжок в пропасть. Я выбрала платье – чёрное, строгое, но с глубоким вырезом, подчёркивающим, что я всё ещё София Романова. Макияж – лёгкий, но с акцентом на глаза, чтобы никто не смел отвести взгляд. Я вошла в офис «Романов Групп», и тишина накрыла этаж, как снег. Коллеги замерли, кто-то уронил папку, кто-то шепнул: «Она жива». Я улыбнулась, дерзко, как в старые времена, и прошла в свой кабинет. Мой кабинет. Шрам ждал там, в своём неизменном тёмном костюме, шрам на лице дёрнулся, когда он увидел меня.

– Ну что, королева вернулась? – сказал он, усмехнувшись.

– Давно пора, – ответила я, садясь за стол. – Пора напомнить всем, кто тут главный.

Компания ожила под моими руками. Я встречалась с инвесторами, подписывала контракты, давала интервью. «София Романова вернулась из мёртвых», – кричали заголовки. Я улыбалась камерам, но каждый вечер, возвращаясь домой, думала о нём. Рома. Полгода осталось. Я считала дни, как он считал их в своей клетке.

День свидания был как сон. Я проснулась на рассвете, сердце колотилось, как барабан. Шрам организовал всё – комфортабельная комната в колонии, подальше от любопытных глаз, без решёток, без конвоя. «Как в отеле», – сказал он, усмехнувшись. Но я не могла думать о шутках. Я хотела его увидеть. Сказать. Обнять.

Я стояла перед зеркалом три часа, перебирая платья, как одержимая. Чёрное – слишком строго. Красное – слишком вызывающе. Белое – слишком невинно. Я хотела быть собой, но какой? Той Софией, что танцевала в клубах? Или той, что боролась за компанию? В итоге выбрала платье цвета морской волны – простое, но элегантное, с мягкими линиями, подчёркивающими фигуру. Оно было как я – сильное, но мягкое. Волосы я оставила распущенными, лёгкий макияж, чтобы скрыть тени под глазами. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не королева. Не тень. Просто женщина, которая любит.

Шрам ждал в машине, его взгляд был спокойным, но я видела, как он нервничает. Он молчал всю дорогу, только иногда бросал короткие фразы: «Не торопись», «Держи себя в руках». Я кивала, но внутри всё горело. Рома. Я увижу его. Секунды тянулись, как часы, дорога к колонии казалась бесконечной.

Комната для свидания была небольшой, но уютной – деревянный стол, два стула, диван у стены, окно с видом на лес. Шрам вошёл первым, я осталась за дверью, спрятавшись, как девчонка, задумавшая сюрприз. Сердце билось так, что я боялась, он услышит. Я слышала их голоса через приоткрытую дверь – низкий, хриплый голос Шрама и его. Ромы. Такой знакомый, но надломленный, как будто время выжало из него жизнь.

– Ну что, Ромка, держишься? – голос Шрама был лёгким, почти весёлым, как будто они сидели в баре, а не в тюремной комнате.

– Живу, – ответил Рома, его голос был хриплым, но в нём была сталь. – А ты чего притащился? Соскучился?

Шрам хмыкнул, я услышала, как скрипнул стул.

– Есть разговор, – сказал он. – Помнишь, что я обещал?

Рома молчал. Я затаила дыхание, прижавшись к стене, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Молчание было тяжёлым, как бетон.

– Я обещание выполнил, сынок, – сказал Шрам, его голос стал тише, но твёрже. – Всё чисто.

Я не выдержала. Шагнула вперёд, толкнула дверь. Она скрипнула, и я замерла на пороге. Рома сидел за столом, его плечи были сгорблены, руки в шрамах лежали на столе, наручников не было, но я видела следы на запястьях – красные, глубокие. Его лицо… худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами, но глаза – те же, тёмные, горящие, как угли. Он поднял взгляд, и время остановилось.

Я видела, как его лицо меняется – от усталости к неверию, от неверия к шоку. Его глаза расширились, губы дрогнули, он встал, стул с грохотом упал. Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, но не вытирала их. Моя грудь сжималась, как будто кто-то выдавил из неё воздух. Радость, боль, любовь – всё смешалось, как буря. Я хотела броситься к нему, но ноги были как свинец. Он жив. Он здесь. И он видит меня.

– Соф… – его голос сорвался, он шагнул ко мне, но остановился, как будто боялся, что я мираж. – Ты… ты жива?

Я кивнула, слёзы душили, но я улыбнулась – дерзко, как в старые времена.

– Жива, Ром, – сказала я, голос дрожал, но я держалась. – И я здесь.

Он рванулся ко мне, его руки обняли меня, сильные, тёплые, но дрожащие. Я уткнулась в его грудь, чувствуя запах тюрьмы, пота, но под ним – его запах, тот, что я помнила. Мои руки обхватили его шею, я прижалась так, будто хотела стать частью него. Он дышал тяжело, его пальцы впились в мои плечи, как будто он боялся, что я исчезну.

– Я думал… – его голос был хриплым, надломленным. – Я думал, ты сгорела. Я видел… машину…

– Я знаю, – прошептала я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Шрам спрятал меня.

Он смотрел на меня, его глаза блестели – слёзы, которые он не хотел показывать. Я коснулась его лица, пальцы скользнули по щетине, по шраму на скуле. Он был жив. Мой Рома.

– Прости, – сказал он, его голос был как шёпот ветра. – Я не успел… не спас…

– Ты спас, – перебила я, сжимая его лицо в ладонях. – Ты остановил его. Дмитрий мёртв. Из-за тебя. Из-за Деда. Ты спас меня.

Он замер, его глаза сузились, но он не спросил. Не сейчас. Он просто обнял меня снова, крепче, и я почувствовала, как его сердце бьётся, как моё. Шрам кашлянул за спиной, но я не обернулась. Этот момент был наш.

– Свали – прошипел Ромка, и я тихо хихикнула.

– А по уважительнее можно? – буркнул Шрам, будто обиделся.

– Свали, пожалуйста.

И он ушел, оставив нас наедине.

Глава тридцать четвёртая

Дверь за Шрамом закрылась с глухим стуком, и мир сузился до неё. София. Её тепло в моих руках, её дыхание, её запах – живой, настоящий, не сон. Я прижимал её к себе, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Она была здесь. Жива. Но разум отказывался верить. Я видел огонь, обугленную машину, слышал слова копов, чувствовал, как мир рушится. А теперь она стояла передо мной, её глаза блестели, слёзы катились по щекам, и я не знал, как удержать это всё – радость, ярость, неверие – в одной клетке, которую звал своим телом.

Я отстранился, держа её лицо в ладонях, вглядываясь в каждую черту, как будто искал подвох. Её губы дрожали, но она улыбалась – та самая дерзкая, острая, как лезвие, улыбка, от которой я когда-то потерял голову. Я хотел кричать, хотел спросить, почему мне не сказали, почему Шрам молчал, почему она позволила мне думать, что её нет. Но слова застревали, как ржавые гвозди в горле. Вместо этого я притянул её ближе, зарываясь пальцами в её волосы, вдыхая её, как воздух после года в клетке.

– Почему… – вырвалось наконец, голос хриплый, будто не мой. – Почему ты не дала знать? Я… я думал, ты сгорела, Соф. Я каждый день… – Я замолчал, чувствуя, как гнев вспыхивает, как угли, но тут же гаснет под её взглядом. Она была здесь. Жива. Это было важнее.

– Я не могла, – прошептала она, её пальцы скользнули по моей щеке, по щетине, по шраму, который я заработал в одном из боёв. – Шрам сказал, что это убьёт нас обоих. Дмитрий… его люди… я должна была оставаться мёртвой. Ради тебя. Ради нас.

Я сжал её плечи, слишком сильно, наверное, потому что она поморщилась, но не отстранилась. Гнев кипел, но не к ней – к Шраму, к этому миру, к клетке, которая держала меня. И всё же радость была сильнее. Она была как пожар, сжигающий всё – боль, тьму, пустоту. Я прижал её к себе снова, чувствуя, как её сердце бьётся в такт с моим, как её тепло проникает в меня, возвращая к жизни. Я не верил. Не мог поверить. Но её дыхание, её пальцы, её запах – они были реальнее, чем всё, что я знал за этот год.

– Ты жива, – пробормотал я, уткнувшись в её шею, вдыхая её запах – морская соль, цветы, что-то неуловимо её. – Ты жива, Соф.

Она хмыкнула, её голос дрогнул, но в нём была сталь:

– А ты думал, я так просто сдамся?

Я рассмеялся, хрипло, почти болезненно, и отстранился, чтобы снова увидеть её глаза. Они горели – не страхом, не слабостью, а той же дерзкой, неукротимой силой, которая влюбила меня в неё. Но в них была и тень – усталость, боль, которую она прятала за этой улыбкой. Я хотел спросить, что она пережила, где была, как жила, но слова казались лишними. Она была здесь. Это было всё, что имело значение.

– Я должен был знать, – сказал я, голос стал твёрже, гнев пробился снова. – Шрам… он должен был сказать мне. Я бы…

– Что? – перебила она, её брови приподнялись, но в голосе не было упрёка, только усталое понимание. – Сбежал бы из тюрьмы? Нашёл меня? И что потом, Рома? Нас бы убили. Обоих.

Я стиснул зубы, чувствуя, как правда её слов режет, как нож. Она была права. Но это не делало боль меньше. Я хотел защитить её, спасти, а вместо этого дрался в клетке, считал дни, думал, что потерял её навсегда. А она была жива. И молчала.

– Я хочу быть честной, – сказала она вдруг, её голос стал тише, почти уязвимым. Она отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край платья. – Есть кое-что, что ты должен знать.

Я нахмурился, чувствуя, как напряжение возвращается. Её тон, её взгляд – что-то было не так.

– Что? – спросил я, стараясь держать голос ровным, но внутри всё сжалось.

Она глубоко вдохнула, подняла взгляд, и в её глазах была смесь решимости и чего-то ещё – стыда? Страха? Я не мог понять.

– Я… никогда не испытывала оргазм, – выпалила она, её щёки вспыхнули, но она не отвела взгляд. – Ни с кем. Никогда. Все эти парни, все эти ночи… я думала, дело во мне. Что я сломана. Но с тобой… – Она замолчала, её губы дрогнули. – С тобой было по-другому. Я не знаю, что это было, но я чувствовала… больше. Больше, чем просто тело.

Я замер, её слова ударили, как кулак в челюсть. София Романова – дерзкая, уверенная, та, что меняла мужчин, как перчатки, та, что правила миром, как королева, – никогда не знала, что это такое? Я смотрел на неё, пытаясь осмыслить. Все эти годы, все эти лица, тела, ночи в клубах – и ничего? Я был ошеломлён, но не потому, что она была с другими. Это было её прошлое, её выбор. А потому, что она открылась мне. Сейчас. Здесь. В этой комнате, где мы были одни, где не было масок, не было клеток.

– Соф… – начал я, но она перебила, её голос стал резче, как будто она защищалась.

– Я знаю, что ты думаешь. Что я… что у меня было столько парней, что это странно. Я сама так думала. Но я не врала, Рома. Я искала… что-то. Не знаю, что. А потом появился ты, и я… – Она замолчала, её глаза блестели, но она держалась, не позволяя слезам пролиться. – Я просто хочу, чтобы ты знал. Я хочу быть честной. С тобой.

Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Гнев, радость, боль, любовь – всё смешалось, как буря. Она была здесь, жива, открытая, уязвимая, и она выбрала меня, чтобы сказать это. Я шагнул к ней, мои руки нашли её талию, и я подхватил её, одним движением усаживая на деревянный стол. Она ахнула, её глаза расширились, но в них не было страха – только огонь, тот самый, который я любил.

– Ты не сломана, – сказал я, мой голос был низким, почти рычанием. Я прижался к ней, мои руки скользнули по её бёдрам, сжимая ткань платья. – И ты почувствуешь всё, что должна. Я тебе это обещаю.

Её губы дрогнули, но она не ответила – только кивнула, её пальцы вцепились в мои плечи, ногти впились в кожу через рубашку. Я наклонился, мои губы нашли её шею, и я почувствовал, как она дрожит под моими касаниями. Это было не нежно – это было голодно, почти грубо, как будто я хотел доказать ей, себе, миру, что она жива, что она моя. Мои зубы слегка прикусили её кожу, и она выдохнула, её руки потянули меня ближе.

– Рома… – её голос был хриплым, полным желания, и это подожгло меня, как спичка под сухое дерево. Я сжал её бёдра, раздвигая их, прижимаясь ближе, чувствуя её тепло через ткань. Платье задралось, обнажая её кожу, и мои пальцы скользнули выше, к её белью, сдирая его с такой силой, что она ахнула снова.

– Ты моя, – прорычал я, мои губы нашли её, и поцелуй был как бой – жёсткий, требовательный, полный ярости и любви. Она ответила, её язык сплелся с моим, её руки рвали мою рубашку, пуговицы полетели на пол. Я чувствовал её ногти на своей спине, её дыхание, её стоны, и это было всё, что я хотел – она, живая, горящая, моя.

Я отстранился, только чтобы сорвать с неё платье, ткань треснула, но мне было плевать. Она сидела на столе, её грудь вздымалась, глаза горели, губы были припухшими от поцелуев. Я сжал её грудь, мои пальцы нашли её соски, и она выгнулась, её стон был громким, почти криком. Я хотел её всю, хотел, чтобы она чувствовала меня, чтобы забыла всех, кто был до меня, чтобы знала, что она не сломана.

– Рома… пожалуйста… – выдохнула она, её руки потянулись к моим брюкам, пальцы дрожали, но она не остановилась. Я помог ей, сбрасывая одежду, и прижался к ней, чувствуя её кожу, её тепло, её пульс. Мои пальцы скользнули между её бёдер, находя её, горячую, влажную, готовую, и она застонала, её голова запрокинулась, волосы рассыпались по столу.

– Смотри на меня, – сказал я, мой голос был твёрдым, почти приказом. Она открыла глаза, её взгляд был мутным от желания, но она смотрела, и я вошёл в неё, резко, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Она вскрикнула, её ногти впились в мои плечи, но она не отстранилась – наоборот, притянула меня ближе, её бёдра двигались навстречу моим.

Это было не нежно. Это было дико, как буря, как бой, где каждый толчок был ударом, каждый её стон – победой. Я держал её за бёдра, мои пальцы оставляли следы на её коже, но она не жаловалась – её глаза горели, её губы шептали моё имя, и я чувствовал, как она отдаётся мне, полностью, без остатка. Я хотел, чтобы она почувствовала всё – каждую искру, каждый удар, каждую волну. Мои движения были быстрыми, грубыми, но она отвечала, её тело извивалось, её стоны становились громче, пока не превратились в крик.

– Рома… я… – она задохнулась, её тело напряглось, и я почувствовал, как она содрогается, как волна накрывает её, как она сжимает меня, её крик эхом отразился от стен. Я не остановился, продолжая двигаться, пока не почувствовал, как моё собственное напряжение лопается, как граната, и я излился в неё, рыча, прижимая её к себе так, будто хотел стать частью её.

Мы замерли, тяжело дыша, её голова лежала на моём плече, мои руки всё ещё сжимали её. Стол под нами скрипнул, но я не отпускал её. Она дрожала, но не от холода – от того, что только что произошло. Я поцеловал её шею, мягко, почти нежно, и она хмыкнула, её голос был слабым, но в нём была её дерзость.

– Это… это было… – она замолчала, пытаясь найти слова.

– Ты почувствовала? – спросил я, отстраняясь, чтобы увидеть её глаза.

Она кивнула, её щёки всё ещё горели, но в её взгляде была новая искра – не просто желание, а что-то глубже.

– Да, – прошептала она. – Впервые. С тобой.

Я улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри меня оживает. Она была жива. Она была моей. И я не позволю никому отнять её снова.

– Это только начало, Соф, – сказал я, мои пальцы скользнули по её щеке, убирая прядь волос. – Я покажу тебе всё, что ты пропустила.

Она рассмеялась, хрипло, но искренне, и притянула меня для ещё одного поцелуя. И в этот момент я знал – полгода в клетке, боль, тьма – всё это стоило того, чтобы снова держать её в своих руках.

Глава тридцать пятая

Я стояла у ворот колонии, ветер трепал подол моего платья, но я не чувствовала холода. То самое платье цвета морской волны, которое я выбрала в тот день, когда ворвалась в его жизнь снова, мягко обнимало мой округлый живот. Я положила руку на него, ощущая лёгкое шевеление внутри – наш ребёнок, мой секрет, который я берегла, как сокровище. Полгода я представляла этот момент: как Рома выйдет, как его тёмные глаза, горящие, как угли, расширятся от удивления, как он замрёт, а потом, может, улыбнётся, обнимет меня, почувствует, что мы теперь не вдвоём. Но в груди шевельнулся страх – а что, если он не обрадуется? Что, если тюрьма забрала у него ту искру, которую я любила? Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Нет, он всё тот же. Мой Рома. Он должен быть счастлив. Я погладила живот, улыбнувшись. «Ты ведь тоже ждёшь папу, да?» – подумала я, чувствуя тепло в груди. Я хотела видеть его реакцию, хотела, чтобы он коснулся меня, нас, чтобы этот момент стал началом чего-то нового.

Шрам стоял рядом, его массивная фигура казалась высеченной из камня. Он теребил шрам на лице, хмурился, и я знала, о чём он думает. Как только я узнала о беременности он чуть ли не орал на меня, требуя, чтобы я рассказала Роме. «Соф, это не игрушки! – рычал он, его голос гремел в доме у реки. – Ты не можешь просто взять и вывалить на него такое! Он два года в клетке. Позвони ему, скажи, что беременна, дай подготовиться!» Я тогда только усмехнулась, скрестив руки. «И что, Шрам, по-твоему, я должна по телефону бросить: ‘Привет, Ром, помнишь мы пол года назад перепихнулись, было потрясающе и кстати, у нас будет ребёнок’?» Он стиснул зубы, его шрам дёрнулся. «Это не сюрприз, Соф. Это бомба. Он имеет право знать». Я покачала головой, упрямо глядя ему в глаза. «Я хочу видеть его лицо, Шрам. Хочу, чтобы он узнал, когда выйдет. Это мой выбор». Он выругался, пнул стул, но замолчал. Знал, что меня не переубедить. И всё же, стоя здесь, я чувствовала его взгляд – тяжёлый, осуждающий.

Ворота скрипнули, и моё сердце подпрыгнуло. Он вышел. Мой. Его взгляд нашёл меня, и я увидела, как его лицо меняется – от усталости к шоку. Он заметил мой живот, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Конечно, заметил. Я хотела сказать что-то дерзкое, как в старые времена, но горло сжалось. А что, если он не готов? Что, если отвернётся? Я шагнула к нему, рука всё ещё на животе, как будто защищая нас от его реакции. «Пожалуйста, Рома, – подумала я, – просто обними меня». Его глаза, полные неверия, скользили по мне, и я видела, как его руки дрожат. Я держалась, улыбка дрожала, но я не сдавалась.

Он бросил сумку на землю и шагнул ко мне, его взгляд остановился на моём животе. – Наш? – спросил он, голос хриплый, как будто он не говорил годами. Я усмехнулась, дерзко, как королева, которой я всегда была.

– А ты думаешь, я просто так пузо наела? – бросила, приподняв бровь.

Его губы дрогнули, и он рассмеялся – хрипло, но так искренне, что моё сердце сжалось от облегчения. Он шагнул ближе, его руки нашли мою талию, осторожно, как будто я была хрупкой. А потом он наклонился и поцеловал меня – жёстко, голодно, как будто хотел убедиться, что я настоящая. Я ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тепло прогоняет страх. Он был счастлив. Я знала.

Я отстранилась, всё ещё держа его за плечи, и посмотрела в его глаза. Они горели – не болью, не усталостью, а чем-то новым, живым.

– Это мальчик, – сказала я, моя рука легла на живот, чувствуя, как малыш шевельнулся, как будто соглашаясь. – И хочу назвать его Максим. Ты ведь не против?

Я замолчала, наблюдая за ним. Максим – имя его друга, Малого и моего одноклассника.

Видела, как его глаза потемнели, как он сглотнул, но потом улыбнулся – мягко, тепло, как будто вспоминая.

– Максим, – повторил он, его голос был тихим, но полным силы.

Он положил руку на мой живот, его пальцы дрожали, но были тёплыми.

– Нет, Соф. Совсем не против.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с моим. Ветер трепал наши волосы, Шрам кашлянул где-то за спиной, но мне было всё равно.

– Твое имя на самом деле Владимир? – вдруг спросил Рома у Шрама.

– Ну да – буркнул он.

– Серьезно? – я отстранилась от любимого и повернулась к нему. – Я думала ты его выдумал.

– Выдумал? Ребят, у меня же есть имя как и у вас, и паспорт есть. Как по твоему вы думали меня зовут?

– Джафар, – произнесла я.

– Фарид, – произнес Рома.

Лицо Шрама изменилось, теперь на нем читалось удивление.

– Да я русский

Рома расхохотался.

– Буду звать тебя, Борисов-Шрам

– Заткнись, – беззлобно огрызнулся Шрам и пошел к машине.

Рома снова повернулся ко мне и прижался к моему лбу.

– Я люблю тебя принцесса.

– И я тебя, вор.

Конец