Текст книги "Симфония стали и шелка (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава тридцать первая

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Я считала их, как узник, выцарапывающий отметки на стене. Только вместо стены у меня был вид на реку – мутную, холодную, текущую медленно, как моё время. Дом, в который Шрам меня поселил, стоял на отшибе, окружённый лесом, густым и молчаливым, как страж. Сосны тянулись к небу, их хвоя шепталась на ветру, но этот шёпот не приносил покоя. Он напоминал мне о тишине, которая душила. О Роме. О том, что я жива, но для мира – мертва.

Шрам явился через неделю после больницы, его шрам дёрнулся, когда он увидел, как я стою у окна, сжимая телефон, который так и не зазвонил. Его голос был, как всегда, низким, хриплым.

– Дмитрий ещё в игре, – сказал он, не глядя мне в глаза. – Он в тюрьме, но его люди всё ещё рыщут. Если ты вылезешь, они тебя найдут. Ты должна сидеть тихо. Пока я не разберусь.

Я хотела кричать, бросить в него чем-нибудь, сказать, что мне плевать, что я хочу выйти, объявить всем, что я жива, забрать свою компанию, свою жизнь. Но его глаза – тёмные, как колодец, – остановили меня. В них была правда. И страх. Не за себя – за меня. За Рому. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, но я кивнула.

– Сколько? – спросила я, голос дрожал, но я держалась.

– Не знаю. Но я постараюсь решить все как можно скорее – Он замолчал, как будто хотел добавить что-то, но не стал. – Я найду способ добраться до него. Но тебе нельзя светиться. И подругу свою предупреди, что бы молчала.

Лёлька. Она была единственной, кто знал, что я жива, кроме Шрама и Кати. Но Катя… Катя сбежала. Она собрала вещи, пока я лежала в больнице, и уехала в Италию. Её «смерть» в аварии стала удобным прикрытием. Она не попрощалась. Не написала. Просто исчезла, оставив мне только горький привкус предательства. Я не винила её – она всегда была волком-одиночкой, но всё равно жгло. Она выбрала свободу. А я осталась в клетке.

Дом был старым, деревянным, с потёртым полом и скрипящими окнами. Шрам привёз меня сюда ночью, под покровом темноты, как контрабанду. Река текла в ста метрах, её шёпот был единственным звуком, кроме треска дров в камине. Лес окружал, как стена, – ни дорог, ни соседей, ни шума города. Только я, мои мысли и тень Ромы, которая не отпускала. Я хотела кричать, бить стены, бежать в город, ворваться в офис «Романов Групп» и забрать то, что моё. Но Шрам был прав. Дмитрий, даже в клетке, был змеёй. Его люди могли быть где угодно.

Суд был через шесть месяцев. Я узнала об этом от Шрама, который приезжал раз в неделю, привозил еду, новости, иногда – взгляд, полный вины. Он не хотел, чтобы я ехала.

– Ты с ума сошла, – рычал он, его шрам дёрнулся, когда я сказала, что поеду. – Тебя увидят, и всё, конец.

– Я должна, – ответила я, голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. – Я должна его увидеть. Хотя бы раз.

Он смотрел на меня, как на ребёнка, который не понимает, во что лезет. Но я не отступила. Я научилась быть сталью, даже если внутри всё трещало, как старое дерево. В итоге он выдохнул, покачал головой и сказал:

– Маскируйся. И ни звука. Если кто-то узнает, я тебя не спасу.

Я надела светлый парик, тёмные очки, шарф, закрывающий пол-лица. Одежда – мешковатая, не моя, как будто с чужого плеча. Я смотрелась в зеркало и не узнавала себя. Тень. Призрак. Но это было неважно. Я должна была увидеть его. Убедиться, что он жив. Что он всё ещё борется.

Зал суда был холодным, как склеп. Я сидела в последнем ряду, сгорбившись, пряча лицо под шарфом. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Когда его ввели, я задохнулась. Рома. Он был худее, чем я помнила, щёки впали, под глазами – тени, но его глаза… Они были такими же – тёмными, горящими, как угли. Наручники звякнули, когда он сел, и я сжала кулаки, чтобы не закричать. Хотела подбежать, обнять, сказать, что я жива, что я здесь, что я люблю его. Но я не могла. Шрам сидел впереди, его плечи были напряжены, как у зверя перед прыжком. Он знал, что я здесь, но не оглядывался. Он предупреждал: ни звука.

Прокурор говорил о «хладнокровии», о «мести». Я смотрела на Рому, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Он не смотрел в зал, его взгляд был прикован к трещине в полу, как будто там была вся его жизнь. Адвокат, говорил о самообороне, о героизме, но Рома казалось не слушал. Я видела, как его челюсть сжимается, как пальцы стискивают край стола. Он был один. Один в своей боли. И я не могла к нему подойти.

Когда судья объявила приговор – два года, с учётом СИЗО – я почувствовала, облегчение. Полтора года, осталось совсем немного.

В коридоре, когда его уводили, он увидел Шрама. Я затаила дыхание, прячась за колонной. Его голос, хриплый, полный боли, резанул, как нож:

– Ты знал. Ты знал, что она умрёт.

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Он думал, что я мертва. Его глаза, полные ярости и отчаяния, жгли меня, даже на расстоянии. Шрам покачал головой, его голос был твёрдым.

– Я сделал, что обещал. Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года – это фигня. Прошу, ради неё.

Рома сжал кулаки, наручники звякнули, и я видела, как его плечи дрожат. Он отвернулся, и его увели. Я стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но я не вытирала их. Я хотела бежать за ним, кричать, что я жива, но ноги были, как свинец. Шрам оглянулся, его взгляд нашёл меня в толпе, и он покачал головой, как будто говоря: «Не смей». Я кивнула, сглатывая слёзы, и ушла, растворяясь в толпе.

Жизнь в доме у реки была как сон, в котором ты не можешь проснуться. Дни сливались в одно серое пятно. Утро – кофе, горький, как мои мысли. День – ноутбук, где я читала отчёты о компании, которые Шрам присылал по зашифрованному каналу. Ночь – вино и тишина, где я боролась с желанием всё бросить и побежать в город. Шрам настоял, чтобы я не выходила. Ни звонков, ни писем, ни соцсетей. Я была мёртвой для мира, и это убивало меня.

Компания. Моя компания. После ареста Дмитрия акции рухнули, инвесторы разбежались, как крысы. Но я не могла позволить ей умереть. Это было всё, что осталось от отца. От меня. Я сказала Шраму, что нужно выкупить акции, пока они на дне. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.

– Ты понимаешь, что это значит? – рычал он, его шрам дёрнулся. – Мне придётся встать во главе. Я, чёрт возьми, не бизнесмен.

– А я – бизнесмен, – ответила я, глядя ему в глаза. – Ты будешь лицом. Я буду мозгом.

Он ворчал, ругался, говорил, что это безумие, но согласился. У Шрама были связи, деньги, которые он скопил за годы в тени. Он выкупил акции через подставных лиц, стал номинальным главой «Романов Групп». В новостях его называли Владимиром Борисовым – имя, которое он выбрал, чтобы не светиться. Я видела репортажи, где он, в строгом костюме, с холодным взглядом, давал интервью. Он ненавидел это, я знала. Но делал. Ради меня. Ради Ромы.

Я работала из тени. Ноутбук, телефон, зашифрованные каналы – это был мой мир. Я анализировала отчёты, подписывала документы через Шрама, искала новых инвесторов, запускала проекты. Компания начала оживать. Акции росли, заводы гудели, пресса пела о «возрождении империи». Но каждый заголовок был как нож. Это была моя компания, но я не могла её коснуться. Не могла выйти и сказать: «Я здесь».

Лёлька приезжала раз в месяц. Шрам не хотел, но я настояла. Без неё я бы свихнулась. Она привозила вино, новости, смех, который был как глоток воздуха. Однажды, в ноябре, когда река покрылась тонким льдом, мы сидели у камина, бутылка пино нуар была наполовину пуста. Лёлька, как всегда, болтала без умолку, её волосы, теперь с розовыми прядями, блестели в свете огня.

– Слушай, Соф, – сказала она, крутя бокал в руках, – ты как монашка в изгнании. Когда ты уже вернёшься к жизни? Это же не дело, сидеть тут, как в гробу.

Я смотрела на огонь, чувствуя, как гнев и боль поднимаются, как волна.

– Я не могу, – сказала, голос был тихим, но дрожал. – Если я вылезу, они найдут меня. Ты видела, что Дмитрий сделал. Он в тюрьме, но его люди… – Я замолчала, сжимая бокал так, что он чуть не треснул.

Она вздохнула, её глаза, обычно такие лёгкие, потемнели.

– Я знаю. Но, Соф, ты же не можешь вечно прятаться. А Рома… – Она замялась, глядя на меня. – Он бы не хотел, чтобы ты так жила.

Его имя было как удар. Я поставила бокал, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

– Не говори о нём, – прошептала я, голос сорвался. – Ты не понимаешь. Я была на суде. Видела его. Он… он кричал на Шрама, обвинял его, что тот знал, что я умру. Он думает, что я мертва, Лёль. Понимаешь? Он думает, что я сгорела в той машине. И я… я не могла даже подойти. Не могла сказать ему. – Я задохнулась, слёзы хлынули, и я не остановила их. – Я хотела обнять его, сказать, что я жива, что я люблю его, но Шрам… он сказал, что это убьёт нас обоих.

Лёлька молчала, её рука легла на мою, тёплая, но я не чувствовала тепла. Только боль.

– Ты правда любишь его?

Я кивнула, вытирая слёзы.

– Извини за мои слова, но это так на тебя не похоже, – сказала она, её голос был мягким, но в нём была тень удивления.

– Сама в шоке, – усмехнулась, глядя на неё. – Столько лет этих бесполезных связей, а появился тот, кто, казалось бы, мне совсем не подходит, и я поплыла.

– Ты наконец почувствовала... – она запнулась, – ну, я про секс.

– Секс был, но... чёрт, я не могу вспомнить, почувствовала ли что-то, – я покачала головой, слова жгли горло. – Просто всё было таким... приятным, что ли. Само осознание того, что он целует меня, касается... Всё это приносило удовольствие.

Лёлька смотрела на меня, её брови приподнялись, но она не смеялась. Она понимала.

– Похоже он тот самый.

– Да, но я незнаю, чувствует ли он тоже самое ко мне.

– Уверена, скоро все закончится и тогда ты пойдешь к нему и все узнаешь.

– Уж, поверь, в этот раз он не отмолчится.

Телефон, который мне выдал Шрам, на экстренный случай, завибрировал. Взяв и открыв сообщение, я застыла.

– Что такое? – спросиал плдруга заметив мое состояние.

Я ответила не сразу.

– Дмитрий мертв – произнесла еле слышно, дрожащим голосом. – И Шрам нашел остальных. Всех.

Глава тридцать вторая

Тишина. Слишком тихо. Камера спала, храп раздавался, как гул мотора, кто-то бормотал во сне. Я лежал, глядя в потолок, когда услышал шаги. Лёгкие, крадущиеся, не как у охраны. Кто-то двигался по коридору, где свет ламп едва пробивался сквозь решётки. Я сел, мышцы напряглись, как струны. В тюрьме тишина – это тревога. Тишина – это нож в темноте.

Дверь камеры скрипнула. Не наша, соседняя. Я прищурился, вглядываясь в полумрак. Тени двигались – две, нет, три. Быстрые, как крысы. Я знал этих ребят. «Крысы» – так их звали за глаза. Банда Лысого, мелкие шестёрки, которые работали на одного из местных «авторитетов». Лысый был не из главных, но ядовитый, как гадюка. Его люди промышляли крысятничеством – воровали посылки, выбивали долги, резали тех, кто не платил. Обычно они не лезли к тем, кто мог дать сдачи. Но этой ночью что-то пошло не так.

Я сполз, босые ноги коснулись холодного пола. В камере было тихо, но я чувствовал – что-то назревает. Шёпот из соседней камеры, приглушённый, но резкий, как шипение змеи. Потом – глухой удар, будто кулак врезался в тело. Сдавленный стон. Я сжал кулаки, кровь застучала в висках. Не моё дело. Не лезь, Рома. Досиди тихо. Но что-то внутри, та часть, которая всё ещё помнила её голос – «Ты не такой, как они», – не дала мне лечь обратно.

Я шагнул к решётке, прижался к ней, вглядываясь в коридор. Тени двигались. Трое. Один держал что-то блестящее – нож, самодельный, из заточенной ложки. Двое других прижимали кого-то к стене. Я не видел лица, но слышал хрип – слабый, старческий. Это был Дед. Все звали его так. Старик, лет под семьдесят, худой, как скелет, с седыми волосами, которые торчали, как проволока. Он сидел пожизненно, никто точно не знал, за что. Ходили слухи – то ли за убийство какого-то большого шишки в девяностых, то ли за аферы с миллионами. Дед не говорил, а спрашивать в тюрьме – плохая идея. Но он был тихим. Безобидным. Всегда сидел в углу, читал потрёпанные книги, кашлял так, что, казалось, лёгкие вылетят. Лысый его недолюбливал, но до сих пор не трогал. Видимо, время пришло.

– Где бабки, старый? – шипел один из Крыс, голос высокий, как у подростка. – Знаем, тебе посылку передали. Делись, или кишки выпустим.

Дед что-то пробормотал, но я не расслышал. Удар. Ещё один. Хрип стал громче, надрывнее. Я сжал решётку, металл впился в ладони. Не моё дело. Не лезь. Но ноги уже двигались. Я знал этот коридор. Знал, где спит охрана, знал, что камеры в этом блоке сломаны с прошлой недели. Лысый выбрал момент. Чёрт.

Я постучал по решётке, тихо, но резко. Сосед по камере, здоровяк по кличке Борода, приоткрыл один глаз.

– Чё тебе? – пробормотал он, не вставая.

– Крысы Деда мочат, – шепнул я. – Надо вмешаться.

Борода фыркнул, повернулся на бок.

– Не твоя забота, Ковал. Спи.

Я стиснул зубы. Борода был прав. Но я не мог. Дед был никем – просто старик, который кашлял и читал. Но он был слабым. А я… я не мог смотреть, как слабых бьют. Не после неё. Не после Малого.

Я схватил ботинок, сунул в него кусок мыла – старый трюк, чтобы добавить веса. Не нож, но сойдёт. Дверь камеры была открыта – охрана иногда «забывала» закрывать на ночь, за определённую плату. Я выскользнул в коридор, двигаясь бесшумно, как тень. Сердце колотилось, но разум был холодным. Я знал, что делаю. И знал, что это глупо.

Крысы были в соседней камере. Дед сидел на полу, прижавшись к стене, его лицо было в крови, очки разбиты. Один из Крыс, мелкий, с татуировкой паука на шее, держал его за ворот, другой размахивал заточкой перед его лицом. Третий стоял у входа, на стрёме, но смотрел в другую сторону. Ошибка.

Я шагнул вперёд, ботинок с мылом в руке. Третий обернулся, но поздно – я врезал ему в висок, он рухнул, как мешок, даже не пикнув. Двое других замерли, их глаза расширились. Дед поднял взгляд, его лицо было серым, но в глазах мелькнуло что-то – не страх, а удивление.

– Ковал? – выдохнул тот, что с ножом, его голос дрогнул. – Ты чё творишь?

– Отойди от старика, – сказал я, голос низкий, спокойный, но внутри всё кипело. – Или я тебе череп раскрою.

Мелкий с татуировкой рассмеялся, но смех был нервным.

– Ты один, Ковал. А нас двое. И у меня заточка.

Я шагнул ближе, ботинок качнулся в руке, как маятник.

– Попробуй.

Тот, что с заточкой, бросился вперёд, лезвие сверкнуло. Я уклонился, поймал его запястье, вывернул, пока не хрустнуло. Он заорал, нож упал. Я врезал ему ботинком в живот, он согнулся, хватая воздух. Мелкий рванулся ко мне, но я был быстрее – поймал его за шею, впечатал лицом в стену. Хруст, кровь брызнула, он осел, хрипя. Дед смотрел, не шевелясь, его глаза блестели в полумраке.

– Ты цел? – спросил я, переводя дыхание. Адреналин всё ещё гудел в крови, но я держал себя в руках.

Дед кивнул, его кашель был сухим, как треск веток.

– Жив, – прохрипел он, вытирая кровь с лица. – Зачем полез, Ковал?

Я пожал плечами, бросая ботинок на пол. Двое Крыс корчились, третий всё ещё был в отключке.

– Не люблю, когда слабых бьют.

Он посмотрел на меня, его глаза, мутные от возраста, были острыми, как лезвия.

– Ты не из таких, – сказал он, его голос был слабым, но твёрдым. – Иди. Пока охрана не привалила.

Я покачал головой, помогая ему встать. Он был лёгким, как ребёнок, кости торчали под тонкой кожей. Я довёл его до нар, он сел, тяжело дыша. Крысы начали шевелиться, но я знал – они не полезут. Не сегодня.

– Лысый не простит, – сказал Дед, глядя в пол. – Это его люди.

– Плевать, – ответил я, вытирая кровь с кулаков о штаны. – Пусть попробует.

Он хмыкнул, его кашель перешёл в смех, слабый, но живой.

– Слышал о тебе, Ковал. Боец. Но глупый. Зачем за меня впрягся? Я никто.

Я посмотрел на него. Дед. Все звали его так, но никто не знал его настоящего имени. Ходили байки – он был кем-то в девяностых. Может, боссом, может, киллером. Говорили, что он провернул аферу с нефтью, обчистил какого-то олигарха, а потом сдал своих, чтобы спасти шкуру. Другие шептались, что он убил федерала, который копал под его семью. Правда или нет – никто не знал. Дед не говорил. Он просто сидел, читал, кашлял. Но в его глазах было что-то. Не страх, не слабость. Что-то, что заставляло Лысого держаться подальше. До сегодняшнего дня.

– Ты не никто, – сказал я, садясь напротив. – Лысый не просто так на тебя наехал. Что он хотел?

Дед пожал плечами, его пальцы дрожали, но он сжал их в кулак.

– Посылка, – сказал он. – Дочка прислала. Книги, лекарства. Они думали, там бабки.

– Дочка? – я прищурился. Никто не знал, что у Деда есть семья.

Он кивнул, его взгляд ушёл в пол.

– Она не знает, кто я. Думает, я мелкий вор. Пишет иногда. Присылает книги. – Он кашлянул, его лицо скривилось от боли. – Лысый думал, там что-то ценное. Дурак.

Я молчал. Дед был болен. Лёгкие, говорили. Может, туберкулёз, может, что похуже. Он не жаловался, но каждый кашель звучал, как приговор. И всё равно он держался. Не ломался.

– Зачем ты здесь, Ковал? – спросил он вдруг, его голос был тихим, но цепким. – Ты не зэк. Не по тебе эта клетка.

Я стиснул зубы. Вопрос резанул, как нож. Зачем я здесь? Ради неё. Ради Софии. Но она мертва. А я сижу, дерусь, жду, пока время не сожрёт меня.

– Долги, – сказал я, глядя в пол. – И ошибки.

Он хмыкнул, его глаза сузились.

– Любовь – это не ошибка. Это проклятье.

Я замер, чувствуя, как кровь стынет. Он знал. Как? Я не говорил никому. Не здесь. Но его глаза – старые, мутные, но острые, как иглы – видели насквозь.

– Откуда знаешь? – спросил я, голос хриплый.

– Вижу, – сказал он, кашлянув. – Ты двигаешься, как зверь в клетке. Но не ради себя. Ради кого-то. Кто она?

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. София. Её имя жгло, как раскалённое железо. Я не хотел говорить. Не мог. Но его взгляд, его голос – они тянули слова из меня, как крюк.

– София, – выдохнул я. – Она… была всем. Но её убили.

Дед молчал, его глаза потемнели. Он кашлянул, вытер кровь с губ рукавом.

– Убили, говоришь? – спросил он, его голос был тише, но в нём была сталь. – Отомстил?

Я покачал головой, чувствуя, как гнев и боль смешиваются, как яд.

– Не успел.

Дед смотрел на меня, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то. Не жалость. Понимание.

– Ты спас меня, Ковал. Я не забываю долгов. Спроси, чего хочешь. Могу помочь.

Я прищурился, не понимая. Зачем? Он старик, больной, сидит пожизненно. Что он может?

– Воскрешать людей умеешь?

Его глаза потемнели, он кашлянул, но не отвёл взгляд.

– Нет, – сказал он. – Это не в моей власти.

– А больше мне просить и не о чем.

Дед молчал, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то. Боль. Он знал, о чём я говорю.

– Расскажи, – сказал он тихо. – Кто она была?

Я сжал кулаки, чувствуя, как слова рвутся наружу, как кровь из раны. Я не хотел говорить. Но начал. Рассказал о ней. О её дерзкой улыбке, о том, как она танцевала, как будто весь мир принадлежал ей. О том, как она смотрела на меня, как будто я был кем-то большим, чем просто боец с разбитыми кулаками. О том, как она боролась за свою компанию, за свою жизнь. О том, как я подвёл её. Как не успел сказать, что люблю.

Дед слушал, не перебивая. Его кашель затих, как будто он забыл о нём. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в пол.

– Ты не виноват, – сказал он наконец, его голос был хриплым, но твёрдым. – Она знала, за что борется. И ты боролся за неё. Это не ошибка. Это жизнь.

Я покачал головой, гнев вспыхнул снова.

– Жизнь? Это клетка, Дед. Я сижу здесь, а она… она мертва. А он… он всё ещё дышит.

Он посмотрел на меня, его глаза блестели, как угли.

– Назови имя – сказал он.

– Дмитрий Романов,

Дед кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

– Слышал о таком. Я не забываю долгов, Ковал, – сказал он. – Ты спас меня. Я не бог, не могу вернуть твою девчонку. Но я могу кое-что сделать.

– Что? – спросил я, не веря. Ты же…

Он поднял руку, останавливая меня.

– Не спрашивай. Просто знай – я держу слово. А теперь иди. И держись подальше от Лысого. Он не простит.

Я смотрел на него, пытаясь понять. Кто он? Что он может? Старик, больной, с пожизненным сроком. Но в его голосе, в его глазах было что-то. Не просто слова. Сила. Я кивнул, не зная, что сказать.

– Спасибо, – выдавил я, вставая.

Он хмыкнул, его кашель вернулся, слабый, но живой.

– Тебе спасибо,Ковал.

Я вышел из камеры, шаги гулко отдавались в коридоре. Крысы исчезли, утащив своего дружка. Охрана так и не появилась – может, Лысый их подкупил, может, они просто спали. Я вернулся и лёг, глядя в потолок. Дед. Его слова. Его взгляд. Что-то в нём было. Не просто старик. Не просто зэк. Но я не знал, что. И не хотел знать.