Текст книги "Симфония стали и шелка (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава двадцать восьмая

Тьма расступилась, как занавес, но вместо сцены – боль. Я попытался пошевелиться, но руки не двинулись – запястья жгли пластиковые стяжки, впиваясь в кожу. Ноги тоже привязаны. Деревянный стул скрипел подо мной, старый, шаткий, пропахший сыростью.

Я моргнул, пытаясь прогнать муть из глаз. Свет бил в лицо – голая лампочка висела над головой, качаясь, как виселица. Запах плесени, бензина и чего-то металлического, забивал ноздри.

Я сжал зубы, игнорируя боль в затылке, где запеклась кровь от удара. Плечо ныло. Но это было неважно. Я был жив. Пока жив.

Шаги. Тяжёлые, уверенные, как будто их владелец знал, что здесь он бог. Я поднял голову, щурясь от света. Дмитрий. Его силуэт вырисовывался в полумраке – высокий, в тёмном костюме, который выглядел слишком чистым для этого места. Лицо – холодное, с резкими чертами, глаза – как у змеи, блестящие, но мёртвые.

За ним – двое. Здоровые, в чёрных куртках, лица, как камни. Один держал нож, другой – что-то похожее на электрошокер.

Отлично. Вечеринка начинается.

– Роман, – сказал Дмитрий, его голос был гладким, почти ласковым, но от него мороз пробирал. – Ты крепкий парень. Думал, после удара не очнёшься.

Я сплюнул на пол, чувствуя вкус крови во рту.

– Разочаровал? – прохрипел я, глядя ему в глаза.

Он улыбнулся.

– Напротив. Ты сделал всё, как я хотел. Пробрался к сейфу, нашёл флешку. Всё, что мне нужно, а теперь скажи, где она?

Я стиснул зубы, чувствуя, как гнев закипает в груди.

– Не знаю, о чём ты,

Дмитрий рассмеялся – коротко, резко, как лай.

– Не играй со мной. Я знаю, что она у тебя. – Он шагнул ближе, его глаза сузились. – Твой дружок думал, что может меня утопить. Копал, как крыса, в моих делах. И знаешь, что с ним стало?

Дмитрий наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовал его дыхание – мятная жвачка и что-то кислое.

– Я пытал его, Роман. Часами. Ломал ему пальцы, один за другим. Резал его, пока он не кричал, как свинья. А потом, приставил пистолет к его голове и выстрелил. – Он замолчал, его глаза блестели, как будто он наслаждался этим. – Его кровь всё ещё на моих ботинках.

Гнев хлынул, как лава. Я рванулся вперёд, стул скрипнул, стяжки впились глубже, но я не чувствовал боли. Только ярость. Я хотел разорвать его, голыми руками, зубами, чем угодно. Но стяжки держали, как цепи. Я сжал кулаки, чувствуя, как кровь капает с запястий, где пластик разрезал кожу.

– Мразь, – прошипел я, мой голос дрожал. – Ты заплатишь за это.

Дмитрий только улыбнулся шире.

– Заплачу? О, ты не в том положении, чтобы угрожать. – Он выпрямился, кивнул одному из своих. Тот, с ножом, шагнул ближе. Лезвие блеснуло под лампой, острое, как бритва. – Где флешка? Кто ещё знает?

Я сглотнул, прогоняя образ Малого – его лицо, его смех, его «Ром, не вини себя».

– Все знают – сказал я, глядя Дмитрию в глаза. – И даже если я тут помру, есть тот кто продолжит и кто закопает тебя.

Он кивнул второму, с электрошокером. Удар тока пришёлся в бок, как молния. Я дёрнулся, стул заскрипел, зубы сжались так, что я думал, они треснут. Боль была ослепляющей, она жгла нервы, как огонь, но я не закричал. Не дам ему этого. Второй удар – в плечо, где ра кровоточила. Я зарычал, чувствуя, как кровь течёт по груди, тёплая, липкая. Но я смотрел на него, не отводя глаз.

– Где. Флешка, – повторил Дмитрий, его голос стал жёстче.

– Пошёл к чёрту.

Он вздохнул, как будто я был ребёнком, который отказывается есть суп.

– Ты упрямый, Роман. Как твой отец.

Я рванулся снова, стяжки затрещали, но держали.

– Не смей говорить о них. Ты, сукин сын.

– Да, моя мать, была еще той сукой, тут ты прав – прошипел он, – держала меня на цепи всю жизнь. Я был её тенью, её псом, который выполнял грязную работу, пока она строила свою империю. Я устал плясать под её дудку. Компания должна была быть моей. Я был старшим сыном. Но она выбрала его. Этого выскочку, он украл всё, что принадлежало мне. – Его голос дрожал, от ярости. – А потом София. Эта девчонка, которая даже не понимает, что унаследовала. Она была ошибкой.

Я смотрел на него, чувствуя, как гнев и боль смешиваются, как яд. София. Её имя резануло, как нож.

– Ты не тронешь её.

Дмитрий рассмеялся.

– Уже тронул, она мертва – Он достал телефон, включил экран и сунул мне под нос. Новость. Заголовок: «Трагедия в семье Романовых: наследница погибла в аварии». Фото – разбитая машина, та самая, что я мельком видел в гараже Кати. Кровь на асфальте. Я почувствовал, как сердце останавливается, как воздух уходит из лёгких. Софи. Нет. Это не может быть правдой.

– Ты врёшь, – прошептал я, но голос дрожал, как будто кто-то вырвал мне горло.

Дмитрий покачал головой, его улыбка была, как яд.

– Она была в той машине. Никто не выжил. Ни она, ни Катя, ни их охрана. Я позаботился об этом.

Боль хлынула, как волна, смывая всё – гнев, страх, надежду. София. Её глаза, её смех, её дерзкая улыбка, которая могла поджечь мир. Я не сказал ей. Не сказал, что она была для меня всем. Что каждый раз, когда я смотрел на неё, я видел свет, которого не заслуживал. Что я любил её, чёрт возьми, больше, чем жизнь. А теперь она… Я закрыл глаза, чувствуя, как слёзы жгут, но я не дал им пролиться. Не здесь. Не перед ним. Я сжал кулаки, стяжки впились глубже, кровь капала на пол, но я не чувствовал ничего, кроме пустоты. Она ушла. И я не успел.

– Где флешка? – голос Дмитрия вернул меня в реальность. Он наклонился ближе, его глаза горели.

Я смотрел на него, чувствуя, как пустота сменяется чем-то другим. Холодным. Острым. Я не верил ему. Не мог верить. София была жива. Она должна быть. Шрам бы этого не допустил.

– Скажи мне кое-что.

Дмитрий прищурился, но кивнул.

– Спрашивай.

– Твоя жена, – сказал я, глядя ему в глаза. – Она тоже была «ошибкой»? Ты знал, что твой сын не твой?

Его лицо окаменело.

– Моя жена, – сказал он, его голос был тише, но в нём была боль, которую он не мог скрыть. – Женя… Она была единственным, что у меня было. После неё остался только сын. Но моя мать… она не могла этого вынести. Она узнала, что он мне не родной, но мне было плевать. И она… – Он замолчал, его глаза потемнели, как будто он видел что-то, чего я не мог. – Она отравила её. Сделала так, чтобы это выглядело, как передоз. Я не знал… до последнего. А потом ты... – процедил сковозь зубы – потом ты убил моего сына.

Я смотрел на него, чувствуя, как гнев возвращается, смешиваясь с его болью. Он был монстром, но и жертвой. Жертвой той же старухи, что сломала мою жизнь. Но это не оправдывало его.

– Не я. Бой был честным, моей вины тут нет.

– Ты лжёшь, – прошипел он, но его голос дрогнул. Он кивнул своему человеку, и ещё один удар тока пронзил меня, как копьё. Я зарычал, стул затрещал, но я не сломался.

– Убей меня, – сказал я, глядя ему в глаза, чувствуя, как кровь течёт по подбородку. – Но ты не получишь ничего. За тобой придут, и тебе не скрыться.

Где-то вдалеке прогремел взрыв – низкий, тяжёлый, как удар грома. Пол содрогнулся, лампочка над головой качнулась, тени заплясали по стенам. За взрывом последовали выстрелы – резкие, отрывистые.

Дмитрий замер, его глаза расширились. Амбалы переглянулись, их каменные лица треснули от страха. Один выругался, другой схватился за автомат.

– Что за чёрт?! – рявкнул Дмитрий, его голос сорвался. Он метнулся к двери, бросив взгляд на своих. – Проверьте! Живо!

Амбалы рванули к выходу, их шаги гулко отдавались в пустом помещении. Дмитрий замешкался, его взгляд метнулся ко мне, как будто он всё ещё хотел вырвать из меня ответ, но страх победил. Он бросился следом, его ботинки стучали по бетону, как молотки.

Я сжал зубы, чувствуя, как адреналин хлынул в кровь, заглушая боль. Это был мой шанс. Единственный. Я напряг всё тело, мышцы заныли, стяжки впились в запястья, но я не остановился. С рыком я подпрыгнул, насколько позволял стул, и бросил своё тело назад. Дерево треснуло, спинка разлетелась в щепки, я рухнул на спину, боль взорвалась в плече, как граната. Пол был холодным, бетонным, осколки стула впились в кожу, но я не чувствовал ничего, кроме ярости. София. Малой. Их имена горели в голове, как факелы.

Я перекатился, разрывая стяжки на руках – кожа рвалась, кровь текла, но я был свободен. Ноги всё ещё были привязаны, но я не терял времени. Нож одного из амбалов лежал на полу, отброшенный в панике. Я схватил его, одним движением разрезал пластик на лодыжках и вскочил. Голова кружилась, плечо горело, но я бежал. За ними. За Дмитрием.

Коридор склада был тёмным, узким, воняло ржавчиной и порохом. Выстрелы снаружи стали громче, крики смешались с треском автоматных очередей. Я выскочил в главный зал, где тени метались в свете мигающих фонарей. Двое амбалов стояли у выхода, один прижимался к стене, целясь в темноту, другой пытался открыть ржавую дверь. Они не заметили меня. Ошибка.

Я бросился на первого, с ножом в руке. Он обернулся, но поздно – лезвие вошло в его плечо, он заорал, автомат выпал из рук. Я ударил его коленом в живот, он согнулся, и я врезал кулаком в челюсть – хруст, как будто сломал доску. Он рухнул, кровь хлынула изо рта. Второй амбал повернулся, его электрошокер заискрил, но я был быстрее. Уклонился, схватил его за запястье, вывернул руку, пока не хрустнули кости. Он взвыл. Ударил его ножом в бедро, и он осел на пол, хватаясь за рану.

Рванул к выходу, выбив дверь плечом. Ночь встретила меня холодом и запахом гари. Вдалеке пылал грузовик, пламя лизало небо, чёрный дым стелился по земле. Выстрелы гремели ближе, я видел вспышки в темноте – кто-то стрелял, кто-то кричал.

Дмитрий. Я заметил его силуэт – он бежал к чёрному внедорожнику, припаркованному у забора. Его шаги были неровными, паническими, он оглядывался, как загнанный зверь.

Я бросился за ним, ноги горели, каждый шаг отдавался болью в рёбрах, но я не чувствовал ничего, кроме ярости. Он убил Малого. Убил Софию. Он не уйдёт. Я догнал его у машины, когда он дёрнул ручку двери. Одним прыжком я сбил его с ног, мы рухнули на землю, его пистолет отлетел в сторону. Он пытался сопротивляться, но я был быстрее, злее, сильнее. Мой кулак врезался в его лицо, хруст носа был, как музыка. Я бил снова и снова, его кровь брызгала на мои руки, лицо превращалось в месиво – скулы, челюсть, всё трещало под моими ударами. Он хрипел, пытался что-то сказать, но я не слушал. За Малого. За Софию. За всё, что он отнял.

Его глаза, полные крови, смотрели на меня с ненавистью, но в них был страх. Он знал, что проиграл. Я поднял кулак для очередного удара, но свет ударил в глаза – яркий, как солнце. Фары. Крики. Тяжёлые шаги в ботинках.

– На землю! Руки за голову! – голос, резкий, как выстрел, разорвал ночь.

Я замер, кулак всё ещё сжат.

Их было десяток, в чёрной форме, с автоматами, лучи фонарей били в лицо, как копья. Я медленно поднял руки, кровь капала с пальцев, смешиваясь с грязью. Дмитрий хрипел подо мной, его лицо было месиво, но он был жив.

Чёрт. Не успел.

Сильные руки схватили меня, рванули назад, повалив на землю. Холод наручников защёлкнулся на запястьях, металл впился в кожу, где уже были следы от стяжек. Я не сопротивлялся. Не было смысла.

Кто то, что то рявкнул и меня подняли. Дмитрий всё ещё лежал на земле, его окружили. Я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к темноте, где всё ещё горел грузовик, где всё ещё звучали отголоски выстрелов.

Глава двадцать девятая

Утро резало глаза, как нож. Тонкий луч света пробивался сквозь щель в шторах, падал на облупившуюся больничную стену, и я смотрела на него, не моргая, пока глаза не заслезились. Ночь была бесконечной. Я не спала – не могла. Каждая минута тянулась, как раскалённая проволока, стягивая горло. Шрам ушёл вчера, его слова «Я найду его» звенели в голове, как колокол, но он не вернулся. Ни звонка, ни вестей. Телефон в руке был холодным, экран чёрным, как бездна. Я сжимала его, пока пальцы не онемели, пока не почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. Ром. Где ты? Жив ли ты? Я шептала его имя в темноте, но тишина отвечала только писком монитора, ввинчивающимся в голову.

Боль в рёбрах пульсировала, плечо горело, но я не двигалась. Боль была якорем, не давала мне утонуть в страхе. Я ждала. Ждала Шрама, ждала новостей, ждала хоть чего-то, что скажет, что Рома ещё дышит. Но тишина была хуже крика. Она душила, сжимала сердце, пока оно не начало трещать, как старое дерево. Я хотела встать, бежать, искать его, но тело не слушалось, а разум кричал: «Ты едва жива». Я ненавидела себя за это. За слабость. За то, что не остановила его.

Взгляд упал на телевизор напротив кровати. Старый, с потёртым корпусом, покрытый пылью, но пульт лежал на тумбочке, словно ждал. Я потянулась к нему, игнорируя вспышку боли в рёбрах, пальцы дрожали, но я нажала кнопку. Экран мигнул, ожил с шипением. Канал новостей. Ведущая, с идеальной укладкой и голосом, холодным, как лёд, говорила быстро, её слова падали, как камни. Я прищурилась, пытаясь поймать смысл сквозь гул в голове. Имя. Дмитрий Романов. Оно ударило, как выстрел. Я замерла, дыхание застряло в горле.

– …задержан минувшей ночью в результате спецоперации на заброшенном складе на окраине города, – её голос был ровным, но резал, как бритва. – Романов, один из ключевых акционеров компании «Романов Групп», обвиняется в организации заказных убийств, отмывании денег и связях с криминальными структурами. Среди его предполагаемых жертв – Елизавета Петровна Романова, его мать и основательница империи Романовых, а также пемяница, София Романова, наследница компании.

На экране замелькали кадры. Склад, окружённый машинами с мигалками. Фигуры в чёрной форме ОМОНа, их автоматы блестели в свете фар. Дмитрий. Его вели в наручниках, лицо разбито, кровь запеклась на скуле, глаза – как у змеи, холодные, но сломленные. Я сжала простыню, ногти впились в ткань. Он. Это он. Он убил бабушку. Хотел убить меня. Гнев вспыхнул, но тут же потух, когда камера показала другое. Тело. Накрытое простынёй. На носилках. ОМОН вокруг, кто-то отдавал приказы, но я не слышала. Только видела. Простыня, белая, с пятнами крови. Тело. Неподвижное.

Рома.

Мир рухнул. Сердце остановилось, воздух исчез из лёгких. Я задохнулась, пальцы сжали пульт так, что он треснул. Нет. Нет. Не он. Не может быть. Его лицо вспыхнуло в памяти – тёмные глаза, тёплые, как угли, его хриплый голос, его «прощай». Он ушёл ради меня. И теперь… Я почувствовала, как слёзы жгут щёки, горячие, неудержимые. Рома. Ты не мог. Простыня. Кровь. Она заполнила экран, как яд, и я не могла отвести взгляд. Это был он. Я знала. Чувствовала.

– Нет, – прошептала я, голос сорвался в хрип. – Нет, Ром, пожалуйста…

Ведущая продолжала, её голос пробивался сквозь звон в ушах.

– Империя Романовых осталась без руководства. После гибели Елизаветы Петровны и Софии Романовой в автокатастрофе, компания оказалась в центре внимания. Акции резко упали, инвесторы в панике. Вопрос, кому перейдёт управление «Романов Групп», остаётся открытым. Эксперты опасаются, что без сильного лидера компания может не пережить этот кризис.

Моя смерть. Они всё ещё думают, что я мертва. Катя. Шрам. Их план. Но это не имело значения. Рома. Простыня. Кровь. Я смотрела на экран, чувствуя, как мир сжимается до точки. Он сделал это. Остановил их. Но заплатил за это. Я закрыла глаза, слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Не было сил. Не было ничего, кроме боли, которая разрывала грудь.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, пульт выпал из рук, ударился о пол. Шрам. Его массивная фигура заполнила дверной проём, шрам на лице дёрнулся, как живой. Он выглядел измотанным, куртка мятая, под глазами – тёмные тени, но в его взгляде была искра. Живая. Я смотрела на него, не дыша, боясь спросить. Боясь услышать.

– Уже видела? – спросил он, его голос был низким, хриплым, но в нём была странная лёгкость, как будто он сбросил тонну с плеч.

Я сглотнула, горло сжалось, как будто кто-то затянул петлю.

– Рома… – мой голос дрожал, слёзы душили. – Это был он? На носилках… это он?

Шрам замер, его глаза сузились. Он шагнул ближе, его рука легла на спинку кровати, тяжёлая, но не угрожающая.

– Нет, – сказал он, его голос был твёрдым, но мягким, как будто он боялся меня сломать. – Это не он. Роман жив.

Я задохнулась, слёзы хлынули, но теперь они были другими – не отчаяние, а облегчение, острое, как нож. Жив. Он жив. Я сжала простыню, пытаясь унять дрожь в руках.

– Где он? – спросила я, голос был хриплым, но я смотрела ему в глаза. – Ты видел его?

Шрам кивнул, он как будто хотел улыбнуться, но не мог.

– Его взяли. Вместе с Дмитрием. Порешил двоих, но он жив, Софи. И я вытащу его.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся, как будто хочет вырваться из груди. Жив. Рома жив. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за этой проклятой компании.

– Дмитрий… – начала я, кивая на телевизор, где всё ещё мелькали кадры.

Шрам кивнул, прислонившись к стене.

– Флешка. Там всё – контракты, счета, доказательства. Дмитрий организовал нападение на тебя, на Катю. Убил свою мать. Хотел забрать компанию. Но теперь он в клетке. И не выберется, уж я об этом позабочусь.

– Хорошо. – я выдохнула с облегчением, хотя и понимала о чем он говорит – Если нужны будут деньги...

– Нет, – перебил он, его голос был резким, как удар. – Ничего не нужно. Не опускайся до уровня твоей бабки. Ты выше и лучше их. А за Ромку не волнуйся, я присмотрю за ним там.

– Там? – я замерла, сердце сжалось. – Его посадят?

Шрам рассмеялся, хрипло, почти жестоко.

– Они, конечно, были уродами, но никто его по головке не погладит за убийство. Присядет, как миленький.

– Не смешно, – процедила я сквозь зубы, гнев вспыхнул, как спичка. – Он не виноват.

Шрам посмотрел на меня, его глаза сузились, но в них мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Единственное, чем ты можешь ему помочь, – это нанять хорошего адвоката. Если присудят самооборону, будет хорошо.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Адвокат. Самооборона. Слова звучали, как приговор, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. Рома жив. Это было главное. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за компании. Я посмотрела на телевизор, где всё ещё мелькали кадры: Дмитрий в наручниках, склад, мигалки. Компания. Моя компания. Я не дам ей рухнуть. И я не дам Роме сгнить в клетке.

– Я найду адвоката, – сказала я, голос был тихим, но твёрдым, как сталь. – Лучшего. И я вытащу его. А компания… – я сделала паузу, чувствуя, как решимость вытесняет страх. – Она моя. Я не позволю ей развалиться. Не позволю Дмитрию победить, даже из тюрьмы.

Шрам кивнул, уголок его рта дёрнулся в почти улыбке.

– Вот и отлично– сказал он.

Я кивнула, сглатывая слёзы. Боль в рёбрах была ничем по сравнению с огнём в груди. Я не слабая. Не сломаюсь. Я вспомнила Романа – его взгляд, его руки, его голос, когда он сказал, что сделает всё, чтобы защитить меня. Теперь моя очередь.

– Найди мне адвоката, – сказала я, глядя Шраму в глаза. – Самого лучшего. Деньги не проблема.

. – Договорились, – сказал он. – Отдыхай. Я вернусь с именами.

Он повернулся и вышел, его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна, глядя на телевизор, где кадры новостей сменились рекламой. Дмитрий в клетке. Рома жив, но в беде. Компания на краю пропасти. Я сжала кулаки, чувствуя, как боль становится частью меня. Рома. Я вытащу тебя. И я не дам им сломать нас. Никому.

Глава тридцатая

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Я считал их, пока стены камеры не начали смыкаться, как челюсти. СИЗО пахло сыростью, потом и ржавым металлом. Свет – тусклый, как надежда, лился из лампы под потолком, мигая, будто насмехаясь. Я сидел на нарах, глядя на трещину в бетоне, которая напоминала её лицо. Видимо схожу с ума. София. Её глаза, её голос, её тепло. Всё, что я потерял. Всё, что я не спас.

Они сказали, что она мертва. Автокатастрофа. Огонь. Ничего не осталось. Я не верил. Не хотел. Но видел кадры по телевизору в комнате допросов – обугленный остов машины.

Я кричал тогда, бил кулаками по столу, пока наручники не впились в запястья. Они молчали, копы, только смотрели, как на зверя. Шрам не пришёл. Никто не пришёл. Я остался один, с её именем в голове, с её тенью в каждом углу. Она была всем. Моим светом. Моим смыслом. А я подвёл её. Не успел. Флешка, Дмитрий, правда – всё это стоило её жизни. Моей жизни.

Дни тянулись, как цепи. Допросы, адвокаты, бумаги. Я не слушал. Всё, что я делал – ради неё, ради того, чтобы Дмитрий сгнил за свои грехи.

Адвокат, которого мне дали, был скользким типом с тонкими губами и дорогим костюмом. Он говорил о самообороне, о смягчающих обстоятельствах, о том, что я «герой», разоблачивший Дмитрия. Герой. Я смеялся ему в лицо, пока горло не саднило. Герой не теряет того, кого любит. Герой не сидит в клетке, считая трещины на стене. Он твердил, что я могу выйти, если суд признает самооборону. Я не верил. Не хотел. Без неё ничего не имело смысла.

Суд назначили через три месяца. Девяносто два дня ада, где каждый вдох был пропитан её отсутствием. Я не знал, что будет дальше, и не хотел знать. Но когда меня вывели из камеры, заковали в наручники и повели в зал суда, что-то внутри шевельнулось.

Зал суда был холодным, несмотря на лето. Деревянные скамьи, запах старой бумаги и пота. Судья – женщина с лицом, высеченным из камня, смотрела на меня, как на экспонат. Прокурор, лысеющий мужик, расписывал мои «преступления». Убийство. Незаконное хранение оружия. Участие в перестрелке на складе. Он говорил о «хладнокровии», о «мести». Прокурор требовал семь лет. Семь лет без неё. Я почти смеялся. Какая разница – семь или семьдесят?

Мой адвокат встал, его голос дрожал, но он старался. Самооборона. Провокация. Дмитрий угрожал мне, угрожал ей. Флешка, доказательства, спасение невинных. Он говорил о том, как я рисковал, чтобы остановить монстра. Я не слушал. Слова были пустыми, как эта клетка, в которой я сидел. Судья молчала, её ручка царапала бумагу, как когти. Зал затих.

Когда судья заговорила, её голос был, как молот.

– Кравцов Роман Юрьевич, – сказала она, и я поднял взгляд. – Учитывая обстоятельства дела, показания свидетелей и предоставленные доказательства, суд признаёт вас виновным в непредумышленном убийстве в состоянии необходимой обороны. Приговор – два года лишения свободы с учётом времени, проведённого в СИЗО.

Два года. Я выдохнул, но не почувствовал облегчения. Адвокат хлопнул меня по плечу, шепнул что-то о «хорошем исходе». Я не ответил. Зал зашумел, кто-то говорил о Дмитрии, о его пожизненном сроке, о крахе компании Романовых. Я не слушал. Это всё не имело значение.

Меня увели, наручники звякнули, как цепи. В коридоре я увидел Шрама. Он стоял у стены, его шрам дёрнулся, когда он посмотрел на меня. Я остановился, конвоир рявкнул, но я не двинулся.

– Ты знал, – сказал я, голос хриплый. – Ты знал, что она умрёт.

Шрам покачал головой.

– Я сделал, что обещал, – сказал он. – Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года это фигня. Прошу, ради неё.

Я сжал кулаки, чувствуя, как наручники впиваются в кожу. Ради неё. Но её нет. Я отвернулся, и меня повели дальше, в темноту, где не было её света. Два года. Я выживу. Но без неё это не жизнь. Это просто время.

Колония встретила знакомым запахом сырого бетона и звоном железных дверей. Серые стены, серые лица, серое небо за решёткой. Первые недели я был тенью – молчал, смотрел в пол, ждал, когда время сожрёт меня. Но время не торопилось. Оно тянулось, как цепи, тяжёлое, ржавое. Я старался не думать о ней. Каждый раз, когда её лицо всплывало в памяти, я сжимал кулаки, пока суставы не хрустели. Нельзя. Нельзя тонуть. Она бы не хотела.

Тюрьма – это не стены, это люди. Глаза, которые ищут слабость. Я не дал им шанса. Первый, кто полез, получил кулаком в челюсть. Второй – локтем в рёбра. После третьего меня оставили в покое. А потом начали уважать. Не словами, а взглядами. Молчаливым кивком, когда я проходил мимо. Я не искал этого, но так работает этот мир. Сила или ничего.

Бои начались через пару месяцев. Подпольные, в заброшенном складе на территории зоны. Зэки, охрана, даже пара офицеров – все знали, но молчали. Ставки, крики, запах крови. Я дрался не ради денег или славы. Дрался, чтобы заглушить пустоту. Удар в челюсть, хруст костей, боль в кулаках – это было реально. Это держало меня на плаву. Я выигрывал. Не всегда чисто, но всегда жёстко. Кличка «Ковал» прилипла быстро. Кто-то звал меня авторитетом, но я не был им. Я был просто тенью, которая била, чтобы не сломаться.

Телевизор в общей комнате гудел, как старый улей. Иногда я смотрел новости, когда не мог отвернуться. «Романов Групп» мелькала в заголовках. Компания, которую Дмитрий хотел захапать, которая стоила ей жизни. Сначала говорили о крахе – акции в пропасти, инвесторы бегут. Но потом что-то изменилось. Новости сменили тон. «Возрождение империи Романовых», – вещала ведущая с фальшивой улыбкой. Акции росли, проекты запускались, заводы гудели. Имя всплыло – Владимир Борисов. Новый руководитель. Я напрягся, вглядываясь в экран. Фотографии не было. Кто он? Не Романов. Не из их круга. Видимо, выкупил, подумал я. Пусть. Это больше не мой мир. Но каждый репортаж о компании был как нож в груди. Она должна была быть там. София. Её компания.

Время шло. Дни складывались в недели, недели – в месяцы. Полгода позади. Бои продолжались, я дрался, выигрывал, но не чувствовал победы. Только усталость. Ковал был тенью, которая двигалась по инерции. Шрам не появлялся. Писем не было. Адвокат приходил раз, говорил о досрочном, но я отмахнулся. Досрочное, срок, свобода – слова без смысла.

Однажды ночью, после очередного боя, я лежал, глядя в потолок. Кулаки саднили, кровь запеклась на костяшках. В голове мелькнул её голос. «Держись, Рома». Я сжал зубы, прогоняя его. Нельзя думать. Нельзя. Но тень её лица осталась, как выжженный след. Полгода. Ещё год.