Текст книги "Кот в малиновом тумане (ЛП)"

Автор книги: Кэрол Нельсон Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Глава 24
Бывший отец

Мэтт закончил свою смену в КонТакте совершенно вымотанным, в ушах все еще раздавались звонки и голоса – далекие жалобы телефонной линии.

Тот, с передозом, будем надеяться, в порядке: Мэтт слышал на том конце провода сирену подъехавшей «скорой».

Суицидник – другое дело. С ним неясность. Так же, как алкоголики, люди, намеревающиеся совершить самоубийство, всегда обещают, что одумаются и начнут все сначала, но меняют решение, не успев повесить трубку. К тому же, у них есть привычка внезапно прерывать разговор. Несчастные, отчаявшиеся, эти люди одновременно жаждут внимания и уходят в глухую защиту, не называя своих имен.

Легко иметь дело со схемами, – думал Мэтт, – раскладывать людей по полочкам. В психотерапии по телефону есть плюсы для обеих сторон: звонящих она удерживает от того, чтобы сказать слишком много, слушающим сберегает нервы, не позволяя слишком сильно сострадать.

Вне зависимости от уникальности каждого, нуждающегося в помощи «телефона доверия», их случаи, в основном, укладываются в универсальную матрицу: суицид, дурные пристрастия, алкоголизм.

Мэтт криво улыбнулся.

Туфлеманка.

Уж она-то, по крайней мере, подходила под единственную в своем роде, уникальную колодку, Бог знает, какого размера. Ее одержимость тщательным документированием регресса женских ног из года в год, согласно изменению высоты каблука, делала ее чуть ли не комическим персонажем в ряду всевозможных нарко– и алкозависимых. Она могла бы проконсультировать Темпл по поводу некоторых туфлеманских вопросов. Была ли она просто чересчур восторженной, как все, кто охвачен страстью, или в этой страсти имелась крупица правды о ее сумасшествии, точно попавшая в туфлю песчинка, от которой невозможно отмахнуться?..

Только звук его шагов нарушал еле слышную музыку ночи – пение цикад и далекие отголоски моторов невидимых машин.

Но… Мэтт был обут в кроссовки на резиновом ходу, так что, по идее, он не должен был слышать легкое шарканье кожаных подметок по тротуару.

Он моментально засунул размышления о своей работе в дальний угол сознания. Лучше бы его преследовал незнакомец на автомобиле, чем незнакомец пеший. Человек в автомобиле бывает зависим от цивилизации – шин и ключей, светофоров и бензозаправок. Человек на своих двоих – гораздо более свободное существо, и более зловещее, в некотором смысле: охотник, преследователь, которому для ночных дел не требуется ничего, кроме самого себя и того, что он несет с собой. А что именно он несет?

Хотя, это может быть и какой-нибудь поздний прохожий, вроде самого Мэтта.

В три часа ночи?..

Мэтт сунул руки в карманы, чтобы удостовериться, что в них ничего нет, кроме его собственных кулаков и нескольких завалявшихся монеток, и обернулся.

Человек шел по улице метрах в пяти от него, не собираясь никуда сворачивать. Он был одет в деловой костюм – странный наряд для прогулок в данном пустынном месте в это глухое время.

Ну, по крайней мере деловой костюм был лучше какого-нибудь готичного одеяния, вроде монашеской рясы с капюшоном.

Скривившись от религиозных ассоциаций, услужливо подсказанных воображением, Мэтт посторонился, не желая, чтобы незнакомец догнал его на этой безлюдной улице, провоцируя на бегство или драку. Он отошел с края тротуара поближе к закрытым магазинам и пошел вдоль стены, пока не достиг большой витрины, залитой отраженным светом ближнего фонаря. Там он остановился. Теперь сам Мэтт выглядел некой готической фигурой – свет, струящийся сверху, сделал его облик подобным скелету.

В темном зеркале витрины химчистки отразился приближающийся незнакомец. Мэтт наблюдал за ним краем глаза. Тот сделал несколько шагов и остановился.

О, Боже. Мэтт повернулся к нему, настороженный, но пока еще не слишком-то встревоженный. Этому костюму, возможно, десяток лет, а его обладатель – просто бездомный, рыщущий по помойкам в поисках еды. Он явно не гангстер.

– Тебя весьма трудно было отыскать, – сказал человек.

Знакомый тембр голоса задел какую-то давно забытую струну в душе Мэтта.

– Да не очень, – ответил он осторожно. – Я просто работаю в ночную смену.

– К счастью, я тоже. Иногда.

Мэтт мог бы поклясться, что знает этот голос, но человек стоял в тени, и разглядеть его было невозможно.

– Зачем вы меня искали?

– Ты сам этого хотел.

Мэтт потряс головой в полном недоумении. Разговор зашел куда-то не туда.

– Кто вы такой?

– Какая забывчивость, – человек подошел поближе. Ближе, чем хотелось бы Мэтту, но его лицо все еще оставалось в тени.

Зато Мэтт мог рассмотреть фигуру. Сухой, поджарый тип, из тех, с кем не стоит связываться, хотя, кажется, не молодой. Может, это какой-то родственник покойного отчима, который услыхал, что Мэтт разыскивал Клиффа Эффингера, и теперь, когда тот мертв, желал узнать, зачем это ему было нужно? Возможно, он подозревал, что Мэтт как-то связан с убийством?..

– Эй, – сказал человек. – Я не могу понять, то ли ты чересчур доверчив, то ли чересчур беспечен. Ну, и?..

– Если не хотите это проверить, я вам не советую подходить ближе, пока не представитесь.

– Эх, Матфей-Матфей, а ведь я должен был бы оказать неизгладимое влияние на всю твою жизнь!

Мэтт остолбенел как раз тогда, когда, по идее, больше всего следовало собраться и бдить.

Этот голос, да еще назвавший его полным именем, вызвал в памяти мгновенный образ скромного кабинета, уставленного книгами, и поросший деревьями дворик за единственным окном. Очень красивый дворик, на самом деле.

– Буцек, – коротко сообщил человек, обрывая беспомощное барахтанье Мэтта в волнах воспоминаний. – Вспомнил?

– Господи, отче, я забыл!.. Я ведь действительно оставил свой телефон в семинарии, но они так мялись, я даже не думал, что вы со мной свяжетесь…

– Я бы и не стал, если бы дела не привели меня не куда-нибудь, а в Лас-Вегас. И мне как раз передали твое сообщение. Почему бы нам не возобновить движение? Пока мы тут стоим, «Серкл Ритц» не становится ближе.

– Вы знаете, где я живу?

– Ты оставил адрес.

– Да, точно. Но телефон и адрес КонТакта я не оставлял. Как вы…

– Я много езжу, и привык досконально все проверять. По работе.

Они пошли рядом – Мэтт и тот, другой, немного выше него ростом. Чувства Мэтта метались между такими же совместными беседами и прогулками по буколическим окрестностям семинарии в Индиане и этой темной дорогой домой… десять лет спустя.

Несмотря на то, что другие семинаристы не любили и побаивались отца Буцека за проницательность и строгость, Мэтт его всегда обожал. До тех пор, как…

– Вы оставили служение, – сказал он. Тоном обвинителя.

– Ты тоже, – напомнил Буцек. – Должен сказать, Матфей, что я удивлен. Удивлен и огорчен.

– Меня зовут Мэтт, и оставьте ваши увещевания тем, кому они могут пригодиться.

– Ух ты. Ладно, вернемся к настоящему времени. Я не так и не смог понять по твоему поведению, кто ты теперь: человек, который рвется встретить лицом к лицу потенциально опасного ночного незнакомца или милый католический мальчик, смиренно ожидающий, пока его ограбят.

– Я могу за себя постоять. На меня еще никто не нападал по дороге домой. До сегодняшней ночи.

– Ах, да, боевые искусства. Я помню, ты, придя в семинарию, уже был мастером. Вот не помню, что это было. Тайквондо? Карате?

– Все, что кажется подходящим в каждом конкретном случае, и я не имею в виду – на тренировке. Тренировки были тогда. А теперь я могу постоять за себя.

Буцек кивнул.

Отец Буцек! – настойчиво поправил внутренний голос. Некоторые вещи должны всегда оставаться неизменными: приходская церковь, рядом с которой ты вырос; Папа Римский; священник, который был твоим духовным отцом в семинарии. Это ты можешь отпасть, можешь отречься, как апостол Петр, можешь даже, по иронии судьбы, оставить служение в возрасте тридцати трех лет, но эти вещи должны оставаться неизменными. Буцек – порой потрясающий, вечно мудрый, с интеллектом, позволяющим ему видеть вещи насквозь. Отец Буцек, знавший даже то, в чем каждый семинарист боялся исповедаться.

– Там, в паре кварталов, «Бюргер Кинг», – сказал Буцек. – Пойдем, выпьем по чашечке кофе.

– Я не пью кофе по ночам.

– В трех кварталах отсюда есть бар.

– Вы хорошо осведомлены. Но я не хочу спиртного.

– Тогда пошли в «Бюргер Кинг». Во всяком случае, это более подходящее место для парочки бывших священников, чем бар.

Закусочная «Бюргер Кинг» была, к тому же, освещена гораздо лучше, чем бар.

Мэтт чуть не ослеп от бьющего в глаза света, но послушно встал в очередь рядом с Буцеком, как примерный заключенный, и взял обычный гамбургер и картошку-фри.

Буцек заказал себе сэндвич с курицей, который он как следует посыпал перцем и намазал сверху горчицей.

Они уселись за гладкий стол, на гладкие сиденья, созданные для того, чтобы посетители скользили по ним туда-сюда, приходя и уходя, в бесконечном круговороте.

Вокруг них люди болтали, жевали, стучали подносами, приходили и уходили. Хотите уединения? Притормозите, когда все вокруг спешат.

– Хорошо выглядишь, Мэтт, – Буцек сразу принял цивильную форму имени Матфей, как будто был рад стереть лишнее напоминание о их прежней жизни.

Он медленно пережевывал свой сэндвич, наклонив голову к столу, его лоб пересекали морщины, но не от беспокойства, а от постоянного поглядывания поверх сэндвича на Мэтта. И, возможно, от любопытства.

– Мне… непривычно звать вас просто Фрэнком.

– Ничего, зови. Мы провели столько часов за изучением теологии, служения, святости, этики… Догадываюсь, что я никогда не знал тебя толком, правда?

– Да и я вас, – Мэтт нехотя выволок вялый кусочек картошки из лужицы кетчупа, выдавленного им на бумажную тарелку из нескольких маленьких пластиковых пакетиков. Это выглядело, как свернувшаяся кровь. – Когда вы отказались от сана? Вы… женаты?

Фрэнк скривился, как будто на зуб ему попала куриная кость в сэндвиче:

– Отказался… вскоре после того, как ты закончил семинарию, так что я ветеран-отступник. Да, женат. Уже восемь лет.

– А она…

– Католичка? Да. Преподаватель музыки в школе. Вдова. Трое сыновей-подростков, – Буцек расхохотался так, как никогда не смеялся в семинарии – громко и, кажется, над самим собой: – Я по-прежнему духовный наставник, Матфей… Мэтт. Вроде как.

– А своих детей у вас нет?

– Нет, – ответил он коротко, закрывая тему.

«Не может или не хочет?» – подумал Мэтт. Но это его не касалось, так же, как ничего в его личной жизни – и в его душе – больше не касалось Фрэнка Буцека. Семинария для них обоих осталась в прошлом.

– А ты? – Фрэнк уже тянул через трубочку диетический лимонад из накрытого пластиковой крышкой бумажного стакана.

– Я ушел год назад. Работа на «телефоне доверия» была первой службой, которая мне подошла и на которую меня взяли. Работаю уже полгода. Мне нравится. Не слишком отличается от исповедей, особенно таких, как в старые времена – в затемненной кабинке с задернутыми занавесками. Надеюсь, что делаю доброе дело. А вы теперь кем работаете? Для бюро по трудоустройству мы, отставные священники, трудная задачка, да? Чересчур образованные, но не имеющие никакого опыта.

– Ну, я кое-что нашел, – сказал Фрэнк уклончиво. – Но скажи-ка, о чем ты хотел со мной поговорить?

– Это… м-м-м… – Мэтт отодвинул в сторону коричневый пластиковый поднос с едой и устроил локти на гладкой скользкой поверхности стола. – Личное. И это вообще не мое дело, но мне не дают покоя сомнения. Я хотел поговорить про отца Рафаэля Фернандеса.

– Хороший человек. Очень хороший священник.

– Рад слышать. К несчастью, я слышал о нем кое-что еще, с противоположной стороны, но… короче, его обвинили в развращении малолетних.

– Публично?

– Нет. В этом-то и проблема. Об этом знают, очевидно, сам отец Фернандес, и человек, который его обвинил. И я.

– Больше никто?

Мэтт угрюмо кивнул.

– Этот человек, если он жертва, конечно, подаст в суд?

– Да в том-то и дело. Он не жертва. Он шантажист, грязный шантажист, который ненавидит церковь и всех, кто с ней связан. Он убил свою старую тетку, чтобы завладеть ее имуществом, распял монастырского кота и донимал звонками непристойного содержания престарелую, и, к счастью, глухую как пень монахиню…

Фрэнк Буцек подскочил от этой литании, перечисляющей дьявольские деяния.

– Но он не подал в суд на отца Фернандеса за растление?

– Нет. Он в тюрьме, ожидает обследования на предмет вменяемости. Как по мне, он вменяем на сто процентов. Во всяком случае, мне так показалось, когда я туда ходил, надеясь вытянуть из него правду.

– Преступники и пострадавшие не говорят правды, Мэтт, даже себе самим. Они слишком многое теряют, говоря правду.

Эта мудрость была для Мэтта глотком чистого воздуха. Он склонился над столом и еще больше понизил голос:

– Вот именно. Этот человек не хочет признавать, что это обвинение было частью его тактики, призванной опорочить теткин приход. Я видел его в тюрьме, и… понимаете, Фрэнк… это было как интервью с дьяволом. Я не утверждаю, что церковь идеальна, или что все, кто к ней принадлежит, безгрешны, но… такая злоба, ненависть, такая неприкрытая враждебность… Я знаю, что его считают психопатом. Я знаю, что он злодей и преступник. Но я не знаю, лжет он или нет про отца Фернандеса. И он так и оставил меня в неведении. Чтобы я продолжал мучиться.

– Ты не кому не говорил про это обвинение?

– Нет. Я… да ну, в самом деле… Фрэнк, я затеял, так сказать, расследование. Сочинил историю, что приход собирается чествовать отца Фернандеса, сделать шоу под названием «Вся ваша жизнь»… и позвонил хорошей, доброй католичке из епархиальной конторы, чтобы узнать, где отец Фернандес служил раньше. Чтобы найти его сослуживцев и осторожно допросить их, не выдавая своей цели.

Мэтт внезапно обнаружил, что Фрэнк усмехается поверх своего сэндвича.

– Я врал, Фрэнк! Ложь во спасение, вроде бы, ради доброго дела, но я чувствую себя каким-то… скунсом. Это было легко! Я никогда не думал, что вызываю такое доверие.

– Это все хорошее воспитание. Полировка держится, даже если фундамент треснул. Добро пожаловать в реальный мир, Мэтт.

– Вы что – нисколько не шокированы?

– Кто я такой, чтобы быть шокированным? – мягко сказал Фрэнк. – Мэтт, у меня никогда не было семинариста, который был бы настолько искренним, настолько старательным, настолько верным и таким чертовски самоотверженным. Я всегда чувствовал, что из тебя мог бы получиться идеальный священник, но что ты никогда им не будешь.

– Вы всегда это знали? А почему вы мне не сказали? Позволили мне корпеть, потеть над книгами, проводить все эти годы…

– Никто не может указывать другому, что ему делать. Даже Бог не может. Следует позволить человеку дойти до всего самому, иначе он никогда не будет свободен. К тому же… я об этом не догадывался, но мое собственное служение было выстроено на песке. Следует уступить другим, Мэтт, путь по стопам Господа. Новому поколению.

– Может быть, женщинам, – добавил Мэтт, вспомнив бедное меньшинство без всякой рациональной надежды на принятие сана, этих девушек, изучавших теологию просто для себя, но истово. Их было много даже в его семинарские годы, а сейчас их, наверное, еще больше, и они могут потребовать большего равенства, даже в монастырях, несмотря на рушащий надежды папский запрет.

Фрэнк хлопнул ладонью по столу.

– Слушай, Мэтт, успокой свою гиперактивную совесть католика. Так получилось, что ты обратился к правильному человеку, и этот человек может помочь тебе выбраться из моральной ловушки, в которую ты попал. Назовем это последним наставлением от бывшего духовника, чей жизненный курс изменился весьма радикально. Во-первых, я могу поклясться, поклясться всеми святыми, какими хочешь, что отец Рафаэль Фернандес не проявлял ни единого признака педерастии в то время, когда я был его помощником в приходе Святого Розария двадцать пять лет назад.

Мэтт заерзал, собираясь что-то сказать, и Буцек добавил:

– И я смогу это доказать. Я потихоньку проверю все предыдущие места его службы в других приходах. Если будет хоть малейшая ниточка, я ее найду. Видишь ли, у меня тоже есть обязательства. Я знал отца Рафаэля задолго до того, как ты с ним познакомился. Я делил с ним приходскую службу. А теперь у меня возникла настоятельная потребность выяснить правду. И, в отличие от тебя, у меня есть возможность это сделать.

– Но как?.. – Мэтт почувствовал невероятное облегчение, хотя и не мог пока полностью поверить в такую легкую развязку.

Фрэнк улыбнулся:

– Да ничего такого. Просто я теперь работаю в ФБР.

И он подмигнул Мэтту.

Отец Фрэнк Буцек, отец Проныра, бывший отец Фрэнк подмигнул.

Глава 25
Полуночник Луи попадает впросак с Икоркой

Поскольку в «Хрустальном фениксе» теперь творились темные дела, я был вынужден спать и есть в своих прежних владениях. Я бы, разумеется, предпочел свою по-настоящему мягкую лежанку в «Серкл Ритц», но слишком многое (включая мою куколку, которой я столь многим обязан, и все такое) сошлось на «Хрустальном фениксе», чтобы я мог оставить его без присмотра.

К счастью, я могу делать и то, и другое (есть и спать) в одном и том же месте: под широкими листьями тропических лилий, окружающих мой личный пруд. Кое-кто может задать вопрос: почему, если темные дела творятся внутри отеля и казино, я прохлаждаюсь снаружи?

Во-первых, всякий нуждается в месте для отдыха. Плюс, я должен работать на земле[80]80
  «Работать на земле» – специфическое выражение служб охраны правопорядка, означающее «расследовать преступления на местах».


[Закрыть], а это трудно сделать в помещении. Во-вторых, мне необходимо хранить инкогнито, тогда как я весьма известная личность, возможно, даже знаменитая, в окрестностях «Феникса» и внутри оного. Если мой знакомый силуэт будет замечен, это может породить ненужные слухи. Вдобавок, я оказался, в некотором роде, в безвыходном положении. Мне приходится скрываться не только от мерзких типов, творящих саботаж и преступления в «Хрустальном фениксе». Я также не желаю привлекать к себе внимание прелестной Икорки.

Она выказывает определенную тенденцию рыскать по отелю, охотясь на несчастное создание, которое ее породило. Если бы он знал раньше, он бы дважды подумал, прежде чем затевать какие-нибудь интрижки с ее мамашей, вот что я вам скажу. А поскольку он – это я, то утверждаю это со всей ответственностью.

По счастливой причуде ее маленького мозга, мисс Икорка не подозревает меня в том, что я и есть данный безответственный тип, хотя я подхожу под его описание по всем статьям. Самая тонкая задача – постараться сделать так, чтобы мисс Икорка не встретила меня в компании с кем-то, кто может случайно проболтаться и назвать меня по имени. А это практически невозможно в «Фениксе», где все вокруг меня знают и любят, начиная от хозяев и девочек-хористок, и кончая кучей братьев Ники, которые в последнее время носятся по всему отелю, по горло занятые непонятно чем.

Никому, наверное, не нужно объяснять, что сыщик, вынужденный большую часть времени прятаться, как мышь в норе, фактически, связан по рукам и ногам.

Итак, листья каллы предоставляли моему телу надежное укрытие, хотя я время от времени выскальзывал из-под них, чтобы подкрепить гаснущие силы свежим карпом.

Это, прямо скажем, становилось все труднее.

Неизвестно по какой причине, столь же загадочной, сколь возмутительной, маленькая мисс Икорка тоже избрала мой пруд излюбленным местом отдыха. Ни намека на врожденную кошачью грацию, никакого скольжения тенью по берегам – она просто открыто валялась на камнях, окружающих пруд, распушив хвост и помахивая им из стороны в сторону.

Для существа женского пола, выросшего на улице и знакомого с общепитовской сетью помоек, это просто поразительная наивность. Я почувствовал альтруистическую потребность предостеречь бедное создание, но взял себя в руки и не стал. Честно говоря, юность нуждается в жестоких жизненных уроках, а мисс Икорке это более чем необходимо. Показывая зубы, когти и тому подобные вещи старшим (уж не говоря о собственных предках), нельзя рассчитывать, что останешься безнаказанной.

Фактически, я все последнее время должно быть, вел поистине ангельскую жизнь, ибо, когда я задремал в своем скиту под листьями каллы, никем не замеченный, даже собственной не ведающей правды дщерью, и особенно ею, кто возник в сиянии солнца и белом одеянии на краю пруда? Кто же, как не шеф-повар Сонг собственной персоной!

Ослепительные лучи сверкали на широкой стальной поверхности его карающего тесака. Обычно эти тесаки используются для рубки таких вкусных вещей, как мясо, но шеф-повар Сонг, будучи азиатом по происхождению, рубил им также и овощи, а однажды я даже заметил несколько кусочков грибов, осквернивших зеркально-гладкое, острое, как бритва, лезвие!

Когда повар Сонг крадется к пруду, держа в руках карающий меч (или тесак), я всегда спасаюсь бегством с замечательной сочной морковкой в зубах. Мои морковки вкусны, и даже иногда имеют оранжевый оттенок, но еще у них есть чешуя и плавники. Никто не охраняет императорских рыб кои так преданно, как шеф-повар Сонг. И никто не может так искусно слямзить самые нежные куски прямо из-под носа и тесака шеф-повара Сонга, как Полуночник Луи.

Так что мисс Икорка совершила непоправимую ошибку, развалясь у пруда на глазах у повара. Я-то знал, что она обделила себя навеки, предпочитая великолепной свежатинке искусственные, отталкивающе-зеленоватые, Бастет знает из чего слепленные гранулы из коробки с «Кошачьим счастьем». Но шеф Сонг этого не знал. Он знал только, что наша порода – заклятые враги его обожаемых и всячески лелеемых толстеньких питомцев. К тому же, ему было известно, кто тут главный мастер по части рыбалки. Так что дайте только Сонгу увидеть нечто черное – он тут же впадает в ярость.

Поэтому сейчас, обнаружив у пруда прекрасно видимую Икорку, он тут же с проклятьями схватился за свой тесак.

Я не мог выдержать такого зрелища, поэтому зажмурился. Икорка была обречена. Сейчас он вырежет ей сердце. А также печень, почки и все остальные жизненно-важные органы. Я бы посоветовал особо брезгливым клиентам избегать заказывать еду в ресторане «Хрустального феникса» в последующие несколько дней.

Однако, не услышав ничего такого – ни душераздирающих воплей, ни звона тесака о камни, ни новых проклятий, я удивился и рискнул приоткрыть один глаз.

Мисс Икорка встала навстречу грозному повару и потянулась к нему с нежным мяуканьем.

О, я вас умоляю!.. Этот акт святой невинности ей не поможет.

Шеф-повар Сонг еще сильней прищурился и оглядел Икорку с ног до головы. Я не могу его за это осуждать – она чрезвычайно хорошенькая штучка.

– Худая, – объявил он.

Я и сам предпочитаю полненьких.

– Глаза… золотые. Не зеленые.

Ну, извините, я не виноват.

Мисс Икорка уселась у его ног, такая нежная, тихенькая и аккуратненькая, обвив хвостиком ножки, как будто мухи не обидит.

Шеф-повар шагнул к пруду и быстро пересчитал плавники. Жадная банда в рыбьем обличьи немедленно столпилась у берега, ожидая своего любимого угощения – несъедобных гранул, продающихся по квотеру за горсть в автоматах, установленных вокруг пруда для постояльцев отеля.

Шеф Сонг, будучи шефом, знал трюки, позволяющие извлечь эту дрянь из автомата, не скармливая ему монету. Он посыпал мерзкие катышки прямо в ненасытные рыбьи пасти.

Несколько штук упали на камни и покатились. Мисс Икорка издала тоненькое жалобное мяуканье, догнала один катышек и слопала.

– Странная котик, – удивленно выпрямился повар. – Не хотеть рыб, хотеть рыбный еда.

Она подняла голову, посмотрела на него своими огромными, золотыми, точно карпы, глазами и нежно мяукнула.

– Хорошая котик, – он погладил ее маленькую головку, такую же черную и грешную, как ее душа, рукой, свободной от тесака.

Она деликатно понюхала его пальцы и лизнула один из них.

Мой желудок чуть не вывернулся наизнанку. То же самое, видимо, случилось с шефом Сонгом. Он убежал к себе на кухню так быстро, как любая уважающая себя личность, столкнувшаяся с подобным извращением в семействе кошачьих.

И все же отлично разыгранная сцена полного равнодушия к рыбе, похоже, спасла ее шкурку. Я должен отдать должное чертовке, она умна.

Но она не воспользовалась своей удачей, чтобы стащить карпа и сбежать, как это непременно сделал бы я. Нет. Она уселась, преданно глядя на дверь, за которой скрылся повар, как будто созерцала врата храма. Да хватит уже придуриваться, детка; твоя аудитория свалила, остался только я, а меня не впечатляют все эти дамские кошачьи штучки!

Фактически, она прогневала фортуну, потому что дверь открылась, и шеф Сонг вновь появился у пруда.

Я съежился. Если он поймет, что Икорка обнаруживает склонность болтаться по окрестностям, он немедленно расправится с ней!

Тесака у него в руках не было, но я подумал, что он, возможно, приготовил какую-нибудь веревку, чтобы поймать эту дурочку и отправить в приют для бродячих животных.

Не успел я развить эту мысль, как шеф склонился над Икоркой. В какой-то момент я даже вообразил, что он ей поклоняется. Факт тот, что он принес ей жертву! Две, фактически. Я увидел две фарфоровые плошки бело-голубой расцветки.

Мисс Икорка углубилась в одну из них, поощряемая непереводимым воркованием повара.

Отрава. Все еще хуже, чем я думал. Я встал, готовый выполнить свой отцовский долг, пусть забытый, и предостеречь маленькую вонючку.

Шеф Сонг выпрямился, и в его руке сверкнул тесак.

Что я мог сделать? Подвергнуться экстремальному риску? Он необходим при моей работе и половой активности. Я припомнил, когда мне в последний раз требовалось противоядие. Это было старое дело, в котором тогда оказались замешаны некоторые недружелюбные фигуры, называемые койотами. Так что мне известна одна травка, заставляющая жертву выблевать отравленную еду. Она неприятна на вкус и имеет еще более неприятный запах, но мисс Икорке определенно нужен урок на будущее.

Как только повар уйдет, я укажу ей на ее ошибку, а потом героически препровожу пострадавшую в ближайшему табачному киоску, чья продукция гарантирует самому прожорливому едоку избавление от токсичного содержимого желудка.

Шеф Сонг, кивая и улыбаясь, точно робот-убийца, наконец, удалился с места преступления.

Я только собрался начать выполнять свой план, как мисс Икорка сорвалась с места и поспешила за ним. После виртуозного исполнения нескольких тошнотворных трюков, вроде обвивания его ног своим хвостом и потирания всем телом о штанину, она была приглашена внутрь.

Неужели травести настолько неотразимы?

Мне вечно приходится либо тайно проникать, либо вламываться силой в «Хрустальный феникс». Это единственный правильный путь. И он всегда был таким, и таким останется.

Я приблизился к покинутым плошкам. Фу. Фу?.. Жутко пересоленные, наверное, типа «Кошачьего счастья»… мелко нарубленные кусочки курицы, креветки и… икра! Другая плошка содержала в себе прозрачную жидкость. Я понюхал ее, ожидая встретить серную кислоту или другую смертельную субстанцию. Вода. Просто вода, с легким запахом минералов и других полезных для здоровья элементов. Бутилированная вода! Что это за декадентское угощение? Никакой отравы, одни деликатесы. Что случилось с родом человеческим?!..

Я подошел к пруду и посмотрел в холодные глаза дюжины рыб, гладкие, как мрамор. Все эти карпы теснились прямо у берега, как будто мечтая попасть в мои объятия.

К несчастью, у меня пропал аппетит.