Текст книги "Кот в малиновом тумане (ЛП)"

Автор книги: Кэрол Нельсон Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)

– По-моему, достаточно блестяще, чтобы ослепить даже Лас-Вегас.

– Ты бы видел, какие декорации они собираются поставить! Дэнни Голубок показывал мне планы как раз перед тем, как я сыграла в Шалтая-Болтая на лестнице. Это будет просто неописуемо вульгарно – а такого нелегко достичь в городе, подобном нашему.

– А ты еще волновалась, что Кроуфорд Бьюкенен руководит нынешним шоу. Похоже, что все получится замечательно.

– Замечательно… если только Кроуфорд не будет путаться под ногами. И если он не станет пытаться переделать мой сценарий. О, и еще: они договорились с Джонни Даймондом – он будет петь в моем финальном попурри «Бредни Лас-Вегаса». А у него такой голосище!.. Слушай, так ты пойдешь на «Гридирон»? В смысле, со мной?

– Мое расследование зашло в тупик, так что я вполне могу взять на работе отгул, если отпрошусь заранее. – Мэтт взял со стола несколько страниц «Лас-Вегас Сан». – Конечно, пойду. А лейтенант Молина тоже будет что-нибудь исполнять на шоу?

Хорошее настроение Темпл моментально испарилось.

– Исключительно на месте преступления в «Хрустальном фениксе».

Она наклонилась вперед, чтобы поправить компресс на щиколотке, и Мэтт тут же кинулся помогать, разрушив ее намерение выиграть время, чтобы решить, делиться ли с ним кое-какими личными переживаниями.

Прежде, чем она снова выпрямилась, Мэтт подсунул ей под спину подушку. Это проявление участия только заставило ее нервничать. Все, что вынуждало Темпл чувствовать себя беспомощной, всегда нервировало ее.

– Мое падение кое-что мне подсказало… – начала она.

Он ждал продолжения, не подозревая, что это вовсе не то, что она собиралась сказать.

– Мне кажется, я стала меньше бояться боли. Не то чтобы я превратилась в мазохистку, конечно. Но, с тех пор, как ты начал давать мне уроки боевых искусств, я уже не считаю себя такой уязвимой, как раньше: знаю, что могу ушибиться, пораниться, но знаю, что все равно все заживет.

– Это хорошо. Если ты ощущаешь свое тело надежным, ты и ведешь себя уверенно. А противники это чувствуют, и у них отпадает охота с тобой связываться. Даже если они свяжутся, ты будешь менее беспомощной… Проблема нашего сексистского общества: женщины так боятся боли, что позволяют страху руководить их жизнью.

– А мужчины?

– Возможно, мужчины этого не показывают. Примерно такому учат командные спортивные игры: как продолжать игру, испытывая боль… и не показывать этой боли никому. Мужчины больше боятся боли в других, не связанных с физическим телом, случаях.

Темпл кивнула:

– Женщины тоже. Убийство твоего отчима…

Мэтт замер и не вздрогнул, даже когда Полуночник Луи прыгнул на стопку газет, сваленных на оттоманке. После утаптывания и умащивания, кот улегся, поджав свои черные лапы под грудь. Темпл это напомнило китайского мандарина, невинно прячущего руки с длинными острыми ногтями в рукава халата для тепла и безопасности. Итак, Полуночник Луи тоже пришел послушать, что она скажет. Темпл не любила задевать чьи-то больные места на публике, но ей пришлось:

– Этим делом занимается Молина.

– Ты, вроде бы, говорила, что его ведет какой-то другой лейтенант.

– Говорила. Он и ведет. Но у Молины есть незакрытое дело, которое связано со смертью Эффингера. И в нем, так получилось, замешан Макс. Точнее, его исчезновение.

Лицо Мэтта застыло. В некотором роде, Темпл была даже рада, что упоминание Макса Кинселлы вызвало такую же реакцию, как разговор об убитом отчиме: возможно, это косвенно свидетельствовало о его невиновности.

Она, наконец, шагнула туда, куда лейтенант Молина никогда не боялась ступать:

– В ту ночь, когда Макс исчез, в потолке над казино отеля «Голиаф» был найден труп. Мертвец, имя которого не установлено, был спрятан в наблюдательном пункте, устроенном из вентиляционной трубы кондиционера. Молина считает, что фокусник-ас вполне мог соорудить такую нишу.

– Зачем?

– Кто знает? Я не знаю. Молина тоже. Однако, связав смерть этого человека с исчезновением Макса той же ночью, она заключила, что в «Голиафе» творились какие-то тухлые делишки… помимо трупного запаха из вентиляции.

– Ты думаешь, Макс способен на такого рода дела… даже на убийство?

– Нет. Но тогда я не знала того, что знаю сейчас.

– Чего именно?

Темпл неловко завозилась на диване. Мэтт, слава Богу, на этот раз остался на месте, вместо того чтобы вскакивать на каждое ее телодвижение.

Она покусала губу.

– Молина раскопала старый рапорт. На Макса. Ничего особенного, файл из Интерпола. Макс тогда был подростком… но его подозревали в связи с IRA.

– Это логично, – сказал Мэтт быстро. – Кинселла – кельтская фамилия. Море католиков – ирландцы, и довольно многие из них сочувствуют IRA.

– Ты что, думаешь, я бы ничего не заметила, если бы жила с международным террористом?

– Только не начинай вскакивать, побереги свою ногу.

– Забудь о моей ноге! Просто прикинь, какова вероятность того, что Макс был кем-то вроде замаскированного шпиона!

– Он ведь много путешествовал?

– Он же фокусник. Гастроли, поездки.

– И за пределами страны тоже?

– Ты что, нанялся к Молине в помощники? – у Темпл теперь уже болела не только нога. – Конечно, он ездил на гастроли и в другие страны, и по всем штатам.

– Тогда я могу понять точку зрения Молины, – Мэтт выглядел отвратительно спокойным. – Он постоянно разъезжал, плюс, я полагаю, был достаточно умен, чтобы ловко дурачить людей. – Темпл угрюмо кивнула. – Физически развит? – Темпл снова кивнула. – Молина знает толк в своем деле, как бы сильно тебе ни хотелось, чтобы она ошибалась.

– Ты прав. Но послушай. Я не говорю, что все вокруг ошибаются. Однако, дело в том, что, после смерти твоего отчима, убитого в определенном месте и определенным способом, я просто не знаю, как быть с первым убийством. Мне даже пришло в голову, что второе убийство означает, что Макс… вернулся. Но тогда, значит, он убийца, а я не могу поверить, что жила с убийцей.

Мэтт молчал, теребя уголок газеты, которую он держал в руках с того момента, как разговор перешел на эту тему.

– Ты не можешь поверить, что ты… любила убийцу, – наконец, поправил он загробным голосом. – Но мы способны любить ужасных людей, Темпл, даже людей, которые ведут себя чудовищно по отношению к нам.

– Например, своего отчима? – моментально спросила она.

Он покачал головой:

– Он был слишком жестокий и слишком чужой для меня. И он бил мою мать. Но она… в отличие от меня, она с этим смирилась. Да у нее и не было никаких других возможностей. Ее родные, церковь, соседи, снисходительность общества к семейному насилию вынуждали ее быть мученицей и даже получать удовольствие от этой роли. Его жестокие выходки были ее тайным терновым венцом. Она должна была получить награду на небесах, прощая все это, прощая его… награду за то, что терпела… за то, что была идеальной половой тряпкой. Она сделалась его молчаливой сообщницей. Я знал, даже будучи совсем маленьким, что она предала меня и себя, но я все равно любил ее, хотя и не понимал.

– В общем, ты говоришь о том, что, живя с человеком, невозможно поверить в то, что он тебя использует. Ты упорно считаешь, что с вами все нормально. Ты становишься как бы слегка слепым.

Он кивнул и отложил в сторону вконец истрепанную газету.

– Но ты можешь меня не слушать. Зачем меня вообще слушать? Я разбирал мой собственный случай до последнего винтика. Я ходил к психотерапевтам и препарировал мое прошлое крупицу за крупицей, пока не превратился, как мне казалось, в камень, в полностью рассудочное существо. Роденовский «Мыслитель» как ориентир и якорь. Я точно узнал, почему именно стал тем, кем стал, и кем я являюсь сейчас. Вот только никто не научил меня, как все это изменить.

– Но, может быть, еще просто слишком рано, – предположила Темпл. – Может, твой скрытый мотив – это страх? Ты боишься любых близких отношений, поскольку они могут быть болезненными для тебя? Может, ты боишься разочарования, обиды?

Мэтт покачал головой:

– Это было бы проще всего. Понятно, что элемент этого есть, он всегда присутствует. Но наряды моих внутренних чудовищ вывернуты наизнанку. Я не боюсь испытать боль. Я боюсь ее причинить. Физически.

Темпл выпрямилась и села, глядя на Мэтта так, точно никогда его не видела. С Максом Кинселлой у нее никогда не было потребности взглянуть на него вот так, отстраненно. Возможно, это была ее ошибка.

– Ты думаешь… ты и правда мог бы убить Клиффа Эффингера, если бы нашел его раньше, чем он умер?

Мэтт смотрел в пол. Луи, повинуясь загадочному кошачьему импульсу, нетерпеливо мяукнул и дернул хвостом, как будто требуя от него продолжать признания.

Мэтт поднял голову. Взгляд его был абсолютно, смертельно тверд:

– Я бы изувечил его, Темпл, если бы успел. Я не уверен, что смог бы себя остановить.

– А если бы он по-прежнему был сильнее тебя? Он бы мог тебя самого изувечить, убить, снова сделать своим рабом…

Мэтт помотал головой:

– Сейчас уже нет. Он больше не опасен… не был опасен для меня. Знания – это сила, а сила – это искушение. Я так долго думал о том, как встречусь с ним, встану перед ним, о том, что я с ним сделаю… что теперь я уже почти не уверен… может быть, я это сделал?

– Мэтт!.. Ты бы помнил!..

– Ты уверена? «Отрицание» – есть такой термин в психологии. Это тип психологической защиты, вроде шапки-невидимки. Оно делает невидимым не тебя самого, а только те вещи, которых ты не хочешь видеть. Я помню трагедию в моем первом приходе: в школьном туалете был найден труп младенца. В унитазе, – Темпл ахнула, и он на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, больше не смотрел на нее. – Пуповина была не перерезана… Он утонул сразу после рождения или даже во время родов. Это был общий туалет, много кабинок, школьники приходили и уходили большими группами, человек по тридцать. Понятно, что мать ребенка была там в это время… Скандал замяли. Церковь в то время лучше умела прятать концы в воду. И они, наконец, нашли мать – убийцу и жертву одновременно. Одна из самых молоденьких монахинь. И она ничего не помнила. Ни про роды, ни про то, что им предшествовало… Ничего. Все это было настолько чуждо ее воспитанию, религии, убеждениям, что она просто выкинула из памяти все события. Но, правда, не смогла выкинуть их из своего тела… Назовем это формой истерической или психопатической слепоты. Боюсь, этим страдают многие служители церкви. Стремление к святости ослепляет человека до того, что он становится просто дьяволом. Посмотри, что я сделал со своей квартирой. А я практически не помню, как делал это.

– Это – но не своего отчима! – закричала Темпл в ужасе. – Ты не псих, Мэтт! И я тоже не псих. Я знаю, что ты этого не делал! Ты не убивал его!

Мэтт слабо улыбнулся, измученный своим самоанализом, но благодарный ей за стремление защитить:

– Это ты лейтенанту Молине будешь объяснять. Она уже указала тебе на то, что ты не разглядела в Максе Кинселле террориста из IRA.

Глава 19
Наедине с телефоном

Мэтт сидел у телефона в одиночестве в своей квартире.

Выражение «свободный день» значило для него больше, чем для других. Ночная работа делала каждый его день «свободным», так сказать. Она освобождала нормальные рабочие часы для его ненормальных поисков правды: правды об отце Фернандесе и, возможно, о себе самом.

Он долго отлынивал. События его личной жизни и удивительные вещи, сумасшедшим образом связывающие его прошлое и настоящее: Темпл со своим «Гридироном» и работой в «Хрустальном фениксе», нелепая и страшная смерть его отчима там же и странное совпадение обстоятельств этой смерти с драматическим исчезновением Фокусника Макса, – отвлекли его на время от неприятной миссии. Но теперь хватит.

Теперь телефонная трубка снова, как в прошлый раз, была прижата к его левому уху, а правая рука бездумно чертила кружочек за кружочком на странице блокнота.

– Кто, вы сказали, был помощником пастора, когда отец Фернандес служил в Святом Розарии?.. Фрэнк Буцек. А как мне с ним связаться? Я знаю, что прошло много времени… Семинария Святого Винцента. Индиана.

Мэтт прилежно повторил информацию, делая вид, что записывает. Делая вид – но не нацарапав ни одной буквы. Да он и не смог бы, наверное, потому что все его внутренности сжались в ледяной железный комок.

Отец Фрэнк Буцек. Давным-давно, сто лет назад, он был помощником пастора в Святом Розарии в Аризоне. А через много лет после этого – духовником и наставником Мэтта в семинарии в Индиане.

Его образ явственно нарисовался перед глазами на белой стене спальни. Обычный мужчина в черной сутане. Лысеющий, с высоким лбом и серыми глазами, острыми, как ножи. Преданный делу, энергичный – еще один идеальный пастырь. А задолго до семинарии он, значит, помогал отцу Фернандесу в его служении в Святом Розарии в Темпе. Ниточка от прихода Девы Марии Гваделупской привела Мэтта прямиком к собственному церковному прошлому.

Отец Фартер – так называли его старшие семинаристы. Мэтт тогда не знал, почему. Позже узнал: эта кличка происходила от Фрэнка Фартера, любителя переодеваться в женскую одежду, из телеспектакля «Ужас на скалах». В те дни Мэтт знал, о чем эта пьеса, только по пересказам. Он подозревал, что полиция нравов запрещала ее в пятидесятых годах. А сегодня фильм по ней стал культовым – явно не потому, что был хорошим, а как раз по причине его отвратительности.

Кличка не несла никакой многозначительности, она просто демонстрировала непочтительность и безобидный бунт семинаристов: жизнь взаперти, с постоянной зубрежкой и молитвами нуждается в некоторой дозе здорового непослушания. Отец Фрэнк был весьма строг, Мэтт это помнил сам, и мог бы в этом поклясться. У наставника была еще одна кличка: отец Проныра. Вспомнив о ней, Мэтт улыбнулся: она как раз имела смысл. У отца Буцека было, казалось, больше глаз, чем у картошки из Айдахо. Он всегда знал обо всех шалостях и проказах семинаристов. От него ничего невозможно было утаить, от этого отца Проныры.

Мэтт не то чтобы откладывал попытку беседы с ним по поводу отца Фернандеса. Он вообще не хотел контактировать с Буцеком. Если на свете есть кто-то, кто спрашивает с вас строже, чем родители, когда вы покидаете церковь, то это ваш духовный наставник, который знает вас вдоль и поперек, или, по крайней мере, знает вас настолько, насколько вы сами себя знаете.

Звонить отцу Буцеку и признаваться в отходе от церкви было для Мэтта таким же тяжелым испытанием, как сам отказ от сана. Это было хуже, чем разочаровать родителей. Это было как разочаровать крестного отца, которого у Мэтта никогда не было в семейном смысле этого слова. Настоящего крестного, который стоит лишь на несколько ступенек ниже самого Отца Небесного.

Отца…

Клифф Эффингер мертв, напомнил себе Мэтт и разжал кулак, стиснувший трубку.

Так или иначе, это не означало, что он сбежал от всех отцов к своим собственным терзаниям.

Двадцать четыре часа спустя Мэтт сидел на том же месте, открыв потрепанную телефонную книжку на странице с номером семинарии Святого Винсента. Это была пустая формальность, потому что он помнил телефон наизусть.

За двадцать четыре часа у него была куча возможностей как следует обдумать и отрепетировать предстоящий разговор. Этот процесс напомнил ему мучительные приготовления к исповеди в детстве. Никто так скрупулезно не подсчитывает свои грехи, как десятилетний мальчишка, перечисляющий плохие поступки: жадность, вранье и разнообразное «дурное отношение к ближнему».

Те детские исповеди были сами по себе кучками хорошо организованной лжи: ничего из настоящей обстановки, окружающей Мэтта дома, ни разу не просочилось в них. Ничего даже отдаленно похожего не упоминалось в катехизисе, над которым дети корпели, готовясь к каждому следующему таинству.

Мэтт снял трубку и набрал номер, когда-то более родной, чем его домашний телефон в Чикаго.

– Семинария Святого Винцента, – ответил мужской голос.

– Я бы хотел поговорить с отцом Фрэнком Буцеком.

– Отцом… как вы сказали?

Мэтт улыбнулся. Голос был низкий, но совсем юный. Кого-то из новичков заставили дежурить на телефоне.

– Отцом Буцеком, – повторил Мэтт. – Он преподаватель и духовный наставник.

– Но никакого отца Буцека у нас нет.

Не постыдное ли трусливое облегчение разлилось у Мэтта внутри? Облегчение перешло в недоверие, недоверие превратилось в раздражение.

– Проверьте список, – предложил он, едва сдерживаясь.

– Минутку.

Минутка оказалась длинной. Мэтт ждал, ненавидя непонятную тишину в трубке. Этот звонок, который он так не хотел делать, внезапно стал просто жизненно необходимым. Сейчас, когда он все-таки решился поговорить с отцом Буцеком, он хотел, чтобы это уже, наконец, случилось. Или желал знать, почему это невозможно.

– Я могу вам помочь?

Мэтт встрепенулся, услышав голос пожилого, даже старого человека. Несмотря на несколько дребезжащий тембр, тон был уверенным. Мэтт вновь почувствовал себя зеленым семинаристом, застигнутым за совершением нехорошего поступка.

– Я пытаюсь связаться с отцом Буцеком, – сказал он, не сомневаясь, что этот старикан должен помнить имя.

– Простите, но отец Буцек больше не работает в нашей семинарии.

Не работает?.. Да не может быть! Конечно же, он там! Он сам и был семинарией Святого Винцента, Мэтт всегда так считал. Памятники не меняют избранных мест.

– И куда он подевался? – выпалил Мэтт, тут же устыдившись своей невежливости.

– Я не могу вам этого сказать.

Еще один удар под дых. Теперь Мэтт вспомнил того, кому принадлежал голос. Старый отец Картрайт, ризничий. Как так вышло, что эта развалина все еще там, а отца Буцека нет? И почему такая таинственность?

– Ох, как жалко, – Мэтт взял себя в руки и теперь разговаривал своим нормальным, спокойным тоном. Он пустился по накатанной дорожке: начал хорошо отрепетированные песни и танцы вокруг якобы грядущего чествования отца Фернандеса и шоу «Вся ваша жизнь». Он и сам уже почти поверил во все это.

– …И, – закончил он свое бойкое вранье, – отец Буцек был помощником отца Рафаэля в его первом пастырском служении. Было бы так замечательно пригласить его на чествование. Приход готов оплатить проезд… если это не чрезмерно далеко, типа Гавайских островов, – Мэтт обаятельно рассмеялся над немыслимостью такого предположения.

– Ну, совсем не так далеко, – отец Картрайт смягчился, в его голосе явно послышалась скупая улыбка. – Но…

Мэтт насторожился. Что-то было не так. Может, церковь охватила паранойя из-за всех этих судебных процессов над священниками? Местонахождение священнослужителей, переведенных в другой приход, никогда не было государственным секретом.

– Вот что я вам скажу, молодой человек, – Мэтт сразу представил, как отец Картрайт поджал в раздумье свои сухие губы. – Я могу связаться с ним и дать ему ваш адрес и телефон. И он сам вам позвонит, если захочет.

– Зачем такие сложности? – напрямик спросил Мэтт.

Обескураживающее молчание. И потом:

– Простите. К сожалению, боюсь, вашей программе трудно и неудобно будет приглашать отца Франка. Он… больше не с нами.

– Но где он теперь служит? Неужели вы не можете этого сказать?

– Я сказал все, что мог. Он оставил служение.

Теперь тишина в трубке сделалась грохочущей: кровь застучала в висках у Мэтта, точно на линии произошла неисправность. Он автоматически продиктовал свой адрес и телефон. Эти адрес и телефон все еще не стали для него по-настоящему родными, так что он был совсем не уверен, что назвал правильные цифры в правильном порядке. Но ему было уже все равно.

Гудки, знаменующие окончание разговора, прозвучали для его ушей, точно аккорды радио «Muzak». Он швырнул трубку с грохотом, адресованным не кому-то другому, а ему самому. Драться, а не ныть!

Оставил служение! Как он посмел? Теперь, когда Мэтт взял себя в руки и был готов встретиться лицом к лицу со своим прошлым, оказалось, что большой кусок этого прошлого мистическим образом испарился. Отец Проныра, надо же! Старшие семинаристы попали прямо в точку. Ускользнул, как змея. Предатель. До него не добраться, прямо как до Папы Римского или кого-то в этом роде. Отец Само Совершенство теперь превратился в отца Ничтожество. Оставил служение! Он тоже оставил служение. Но почему?

У Мэтта чесались руки схватить телефон и шарахнуть его об стену, об ящики из-под апельсинов, приспособленные под книжные полки. Вместо этого он взглянул на себя со стороны, заглянул в пылающее лицо собственного гнева.

Он увидел не себя взрослого, а себя – ребенка, круглолицего и бессмысленного, закатившегося в младенческой истерике.

Ну, конечно. Мэтт выдохнул, освобождая грудь, сжатую стальными решетками ребер и готовую взорваться. И потер подбородок, чтобы убедиться, что взрослое лицо никуда не делось. То, что он чувствовал, было детской обидой на родного отца, который его бросил, перенесенной на отца… то есть, бывшего отца Буцека. Теперь он Фрэнк. Просто Фрэнк.

Мэтт сел и хлопнул ладонями по коленкам. Ты же радоваться должен! Если твой духовный наставник, твой пример во всем еще с семинарских лет тоже оставил священство, это должно подтвердить правильность твоего собственного шага. Отец Буцек был на несколько десятков лет старше, но молодежь всегда делит все человечество на две части: «мы» и «старичье за тридцать». В эту вторую часть входят все дряхлые развалины, никак не дифференцируемые по возрасту. Если подумать, Фрэнку Буцеку сейчас должно быть лет сорок семь – сорок восемь. Возраст, еще вполне подходящий для того, чтобы сменить карьеру.

Позвонит ли он?..

А это имеет значение?

Да, имеет: от его звонка зависит возможность что-то разузнать об отце Фернандесе, который пока еще не оставил служение и вряд ли когда-нибудь оставит. Но зависит ли от этого звонка мир в твоей собственной душе?.. Мэтт дернул подбородком в сторону телефона, точно спрашивая его мнения.

Телефон не знал. Мэтт тоже не знал. К тому же, его выдумка насчет чествования и программы «Вся ваша жизнь» никак не могла быть достаточной причиной для того, чтобы Буцек вообще захотел звонить.

– Ну и неважно, – тихо сказал Мэтт телефону. – Мне не нужна его история. Он улыбнулся, вспомнив, как Темпл разорялась по поводу принципа «меньше знаешь – крепче спишь».

– Вдобавок, я сомневаюсь, что отцу Проныре следует знать мою собственную историю.