Текст книги "История Великобритании"

Автор книги: Кеннет Морган

Англиканская церковь располагала по крайней мере богатой традицией, деньгами и широтой маневра, чего не было у нонконформистов. Изолированные друг от друга и обычно воспринимаемые с подозрением правящими кругами, их руководители, и в первую очередь Джобес Бантинг из Методистской Конференции, пытались объединиться на базе консерватизма. Политический радикализм являлся обычно отличительной чертой диссентеров в провинции и среди шахтеров, а также среди городской религиозной элиты – унитариев и квакеров. Особенно заметные перемены произошли в Южном Уэльсе. Лишь в 50-х годах XIX в. после успешной кампании против Хлебного закона, диссентеры начинают показывать свои мускулы: блокируются с Либеральной партией, требуют повышения своего гражданского статуса и – в соответствии с программой «Общества освобождения» – роспуска официальной Церкви. Организованные инакомыслящие стали играть в либеральном движении главную и довольно беспокойную институциональную роль, но для самого движения это приобретение оказалось весьма сомнительным и разорительным, о чем свидетельствовал непрекращавшийся отток состоятельных религиозных нонконформистов, переходивших в лоно Англиканской церкви.

В Шотландии на протяжении десяти лет (1833-1843) шли горячие споры относительно патроната, закончившиеся «Расколом» (Disruption») шотландской церкви и созданием новой независимой «Свободной церкви». Роль Церкви в мирских делах стала быстро снижаться (когда в 1845 г. был утвержден закон о бедных), однако страсти относительно церковной политики продолжали кипеть в шотландском среднем сословии еще до конца столетия.

«Колокола перемен»

Сороковые годы XIX столетия обернулись десятилетним кризисом даже по меркам классической политической экономии. Ведущая роль в Британии по-прежнему принадлежала текстильной промышленности, но рынок сбыта для товаров был ограниченным и испытывал растущую американскую и европейскую конкуренцию. В индустрии повсюду наблюдалась чрезмерная капитализация, внедрение очередной технической новинки сокращало прибыль на капитал, и каждый последующий экономический спад производства оказывался глубже и длительнее предшествующего. Реальная заработная плата увеличивалась слишком медленно, чтобы успешно нейтрализовать негативные последствия сокращения ручного труда и высокой стоимости городской жизни. Для Карла Маркса, следившего за событиями в Британии по письмам своего друга-фабриканта Фридриха Энгельса, все эти явления были составными частями одной общей картины. Капитализм, по его представлениям, обречен погибнуть от собственного перепроизводства; в ходе следующей экономической депрессии, уверял он, низкооплачиваемые трудящиеся дружно поднимутся против капитализма. Здесь он перекликался с мыслями Шелли, который выразил их в стихотворной форме.

 
Восстаньте ото сна, как львы,
Вас столько ж, как стеблей травы,
Развейте чары темных снов,
Стряхните гнет своих оков,
Вас много – скуден счет врагов!
[Из «Маскарада анархии»
 

Перевод К.Бальмонта ]

События 40-х годов как будто подвели Ирландию вплотную к революции. Катастрофические неурожаи картофеля в 1845-84бгг. и в 1848 г. подорвали основу роста населения страны. В 1845-1850 гг. от голода умерли около 1 млн человек, примерно 2 миллиона эмигрировали. Бедные ирландские иммигранты, готовые работать за плату намного ниже принятой в Англии, представляли собой взрывоопасный материал. В своей книге «Чартизм» (1839) Карлейль писал: «Всякий, кто снимет статистические очки, увидит… что жизненные условия низшей категории английских рабочих все больше и больше напоминают положение ирландцев, с которыми они конкурируют во всех сферах…»

Сдерживающим фактором служило бурное индустриальное развитие, вбиравшее любые излишки рабочей силы и капитала и преобразовывавшее их в новую, более диверсифицированную экономику. Главным – и психологически наиболее впечатляющим – инструментом этого развития была железная дорога.

Примитивные варианты механических средств передвижения использовались уже в начале XVII столетия для доставки угля от места добычи к морским или речным причалам. К 1800 г. в стране существовало, вероятно, не менее 200 миль специальных транспортных путей на конной, построенных по различным проектам. На первых порах направляющие колеи изготовлялись из дерева, затем проложили металлические рельсы: поначалу (с 70-х годов XVIII в.) из чугуна, затем (с 90-х годов XVIII в.) из стали, но без так называемой подошвы. Механизмы на паровой тяге были представлены в двух вариантах: стационарные двигатели низкого давления тянули вагонетки вверх по наклонной поверхности, «локомотивы» высокого давления сами катились по рельсам. В 1804 г. свою модификацию паровоза, двигающегося по рельсам, продемонстрировал в Уэльсе изобретатель Ричард Тревитик, и вскоре его стали широко применять на северных угольных разработках, где объемы добычи угля в 1800-1825 гг. удвоились. Там работал и Джордж Стефенсон, создатель парового железнодорожного транспорта. К 1830 г. по всей Великобритании, с санкции Парламента, было построено уже 375 миль железных дорог.

Коммерческий ажиотаж середины 20-х годов XIX в., поддерживаемый Ливерпульской и Манчестерской железными дорогами, дал мощный толчок дальнейшему развитию. За десятилетие, начиная с 20-х годов, хлопчатобумажная индустрия почти вдвое увеличила выпуск своей продукции, а население Манчестера выросло на 47%. Снабжение всем необходимым как фабрики, так и возросшего числа жителей сдерживалось монополистической компанией «Бриджуотер канал»; нужен был крупный и сильный конкурент. Предъявляемые к нему требования почти превосходили существовавшие тогда технические возможности. В конце концов – не без давления со стороны соперников – Стефенсону удалось создать в 1830 г. достаточно эффективную модель паровоза. Однако дистанция между получившей первый приз так называемой «Ракетой» и внедренным в промышленное производство локомотивом «Патенти» (1834) была столь же велика, как между той же «Ракетой» и ее довольно неуклюжим, хотя и надежным предшественником «Локомоушн». Принципиальная конструкция паровоза затем практически не менялась на протяжении полувека.

В 30-х годах на развитие железных дорог оказал влияние еще один спекулятивный бум. К 1840 г. около 2400 миль железнодорожных линий связывали Лондон с Бирмингемом, Манчестером и Брайтоном. Некоторые из линий процветали, другие – обремененные чрезмерной капитализацией и различными судебными тяжбами – находились в плачевном состоянии. В дни возникновения первых акционерных компаний действовало совсем немного правил, и репутация предпринимателей, сумевших обменять «бумажки на золото», была очень высокой, как, например, у Джорджа Хадсона, «железнодорожного короля», контролировавшего к 1845 г. треть всей сети железных дорог.

Хадсон обеспечил внушительную прибыль, выплачивая дивиденды от имени функционирующих железнодорожных линий за счет капитала, собранного на строительство новых дорог. Когда ажиотаж 40-х годов, который он помогал поддерживать, наконец прошел, Хадсона в 1848 г. разоблачили, и он бежал за границу. Но прежде чем он это сделал, было построено более 8 тыс. миль железных дорог, которые протянулись от Абердина до Плимута.

Славная эпоха начала железных дорог создала и своих героев; к ним принадлежали: самоучка Стефенсон и его выдающийся сын Роберт, Джозеф Лок, Даниел Гуч и человек энциклопедических знаний по имени Изамбар Кингдом Брунел, чьи гигантские проекты – Великая западная железная дорога (с шириной колеи в 7 футов), первый железный пароход «Великобритания» и громадный «Грейт истерн» (водоизмещением 18 тыс. т) – завораживали широкую публику и приводили в ужас его несчастных финансистов. Это к ним относился вопрос Г.К.Честертона: «Что за племя поэтов стреляло из таких циклопических луков по звездам?» Эти люди – Карлейль называл их «капитанами индустрии» – были более привлекательны, как предприниматели, чем хлопчатобумажные фабриканты, и Сэмюэл Смайлс считал их образцом для тех, кто стремится добиться успеха собственными силами.

Новая транспортная система была создана за менее чем несколько десятков лет, причем без всяких современных технических средств. Землекопы и чернорабочие, которых только в 1848 г. насчитывалось около 250 тыс., снабжаемые пивом и говядиной, проделали колоссальную работу, переместив горы земли, – непременный этап строительства британских железных дорог раннего периода. В 30-х годы XIX в. типичный британский рабочий представлялся в виде несчастного фабричного невольника или голодающего ткача. В 50-х это был уже мускулистый трудящийся, руками которого за полгода поднялся ввысь знаменитый Хрустальный дворец и который, доставленный морским транспортом в Крым, помог армейским частям проложить там железную дорогу и возвести военные лагеря. Нужно, однако, отметить, что железнодорожное строительство стоило огромных затрат: лишь в одном 1849 году сюда было инвестировано 224,6 млн фунтов стерлингов. Но выручка в том же году еще оставалась на низком уровне и составила 11,4 млн фунтов. Правда, в 1859 г. она поднялась до 24,4 млн фунтов, тем не менее железные дороги всегда оставались умеренным, хотя и надежным объектом вложения капитала; но были и компании, не дотягивавшие даже до такого уровня. До 1852 г. они получали больше прибыли от пассажирских, а не от грузовых перевозок. Поэтому были предприняты усилия по устранению этого дисбаланса путем систематической скупки конкурирующих компаний – владельцы каналов, будучи избалованы сверхприбылями, опасались резкого снижения доходов в результате соперничества. К середине 50-х годов стратегические водные магистрали оказались в руках железнодорожных компаний, и грузовые потоки пошли в основном сухопутными путями. К тому моменту сговор капиталистов наиболее динамично развивающихся индустриальных центров (о чем предостерегал Адам Смит) стал фактом.

Политика и дипломатия: годы правления Пальмерстона

Быстрое развитие сети железных дорог совпало по времени с драматическими переменами в политике. Урожаи 1842-1844 гг. оказались очень хорошими, зерна было в избытке, и цены на него держались на низком уровне. Затем непогода уничтожила посевы 1845 г., а болезни нанесли серьезный урон ирландскому картофелю. Казалось, что предсказания Лиги борьбы против хлебного закона сбываются. Пиль попытался поставить в правительстве вопрос о введении свободной торговли зерном, однако потерпел неудачу и подал в отставку, но вернулся, когда вигам не удалось сформировать кабинет министров. В феврале 1846 г. он предложил пакет мер, предусматривающих отмену на три года импортных пошлин на зерно. Пиль думал, что заручился – или надеялся заручиться – поддержкой большинства своих сторонников путем выделения субсидий для финансирования местной полиции и обеспечения выполнения Закона о бедных. Однако его партия переживала глубокий раскол, и лишь незначительное меньшинство поддержало Пиля, когда он был подвергнут резкой критике за использование силы для усмирения ирландцев в мае. На последовавших выборах на пост премьер-министра вернулся Рассел, сформировавший кабинет вигов, и с данного момента виги, а позднее либералы господствовали на политической сцене Британии. Сильно ослабленная переходом влиятельных приверженцев Пиля – включая Гладстона, Абердина и сэра Джеймса Грэхема, – в лагерь вигов, партия тори продолжала действовать под руководством бывших вигов – лорда Дерби и лорда Бентинка, а также экзотического экс-радикала Бенджамина Дизраэли. Партия тори продолжала быть достаточно сплоченной, но в течение последующих тридцати лет находилась у власти лишь пять лет.

Партийная активность концентрировалась в двух новых клубах Сент-Джеймса – «Реформ» и «Карлтон» (тори), основанных в 1832 г., но сформулировать политику, охватывающую широкий спектр интересов – от левых до правых – означало бы применить критерии более поздней эпохи. Национальных партийных организаций, как и их программ, еще не было. Публичные выступления были редкостью. Партийные лидеры – главным образом вельможи из вигов – обычно накануне выборов, проходивших каждые семь лет, делали туманные намеки, касающиеся политики, ближайшим друзьям или родственникам. Предлагаемые кандидаты выезжали в свои избирательные округа, выпускали обращения, вербовали сторонников среди местной влиятельной элиты и соглашались выставлять себя на выборы, если только были уверены в солидной поддержке.

Огромные расходы делали выборы с участием соперничающих кандидатов скорее исключением, чем правилом. Территориальная аристократия чувствовала себя безраздельным хозяином в «карманных местечках». Для какого-нибудь фермера или лавочника проголосовать открыто, скажем, против ставленника местного могущественного клана было равносильно самоубийству. В графствах доминировали большие и богатые семьи. Средние города являлись более открытыми, но обходились недешево: уровень коррупции их выборщиков хорошо описан Диккенсом в «Посмертных записках Пиквикского клуба». Недавно получившие право избирать своих представителей в Парламент, крупные города могли иногда выбирать хотя и бедных, но активных депутатов (например, Маколей от Лидса), однако и там чаще предпочитали местных влиятельных предпринимателей, которые обычно покрывали большую часть расходов на предвыборную кампанию из собственного кармана. Некоторые особенности выборов сохранились до наших дней: Англия, как правило, по-прежнему консервативнее «кельтской окраины».

Хотя короткое правление Веллингтона (в 1834 г.) было последним случаем, когда герцог сделался премьер-министром, главной силой в государстве оставалась земельная аристократия, одинаково представленная в обеих партиях – вигов и тори. Многие лица этого сословия оказались причисленными к нему лишь недавно. И Пиль, и Гладстон, окончившие Оксфордский университет с дипломом первой степени по двум специальностям, происходили из семей провинциальных промышленников и торговцев. Особенно стремительным был взлет Бенджамина Дизраэли, искателя приключений и писателя, члена религиозной общины, члены которой только в 1860 г. обрели полные гражданские права.

Министры мало уделяли внимания внутренним делам, занимаясь главным образом вопросами внешней политики и военного строительства, на что выделялось не менее одной трети всех бюджетных средств. Между тем с 1815 г. в армии и во флоте никаких существенных изменений не произошло. Военно-морское министерство купило в 1822 г. свой первый пароход – буксир «Манки». В 1828 г. с большой неохотой было приобретено еще несколько подобных судов. По мнению руководителей Адмиралтейства, «использование пара – это смертельный удар по превосходству Империи на море». Потому что расположенные по бокам гребные колеса не оставляют места для мощных бортовых орудий. И верфи в Давенпорте еще в 1848 г. продолжали спускать на воду трехпалубные парусники, хотя успешные испытания гребных винтов на малых судах предрекали скорую кончину парусного флота. Старая армия из 130 тыс. долгослужащих солдат и офицеров – 42% ирландцев и 14% шотландцев, – плохо оплачиваемая и скверно обеспечиваемая всем необходимым, поддерживала мир и спокойствие в Ирландии и обширных колониях. В бесчисленных небольших военных кампаниях армия расширяла сферу влияния и торговли Британской империи в Индии и в Китае («Опиумная война» 1839-1842 гг.), правда, уже в интересах свободных торговцев, а не хиреющих компаний, организованных на основании правительственных хартий.

Устранение Великобритании от европейских дел отразилось на ее внешней политике. После разгрома Наполеона консервативные лидеры континентальной Европы, прежде всего русский царь Александр I, попытались создать систему взаимного сотрудничества путем проведения регулярных конгрессов представителей великих держав. Но даже в 1814 г. британские дипломаты предпочитали обеспечивать безопасность традиционными методами сохранения баланса сил, даже если это означало восстановление былой мощи Франции в качестве противовеса России. В 1814-1848 гг. большую часть этого периода существовал невыражаемый открыто, молчаливый англо-французский entente, который лишь в 1830 г. претерпел некоторые потрясения, когда католическая Бельгия отделилась от Голландии и какой-то момент казалось, что она попадет во французскую сферу влияния. Ситуация благополучно разрешилась после официального объявления Бельгией своего нейтралитета и с приходом к власти королевской семьи, имевшей тесные связи с Британией. Все это гарантировалось Лондонским договором (1839), нарушение которого Германией в августе 1914 г. положило конец длительному периоду мира.

Другие проблемы, осложнявшие отношения между Британией и Францией, решались труднее, поскольку они были так или иначе связаны с неуклонным ослаблением Оттоманской империи, которую англичане всячески старались сохранить в качестве буферного государства против Австрии и России на Балканах. Главным действующим лицом в этот период был, несомненно, Пальмерстон. Он пришел во внешнюю политику довольно поздно, в 1830 г., в возрасте сорока шести лет, но, обосновавшись в мрачном здании министерства иностранных дел на Уайтхолле, провел там последующие тридцать лет. Интересно, что даже в разгар дипломатической деятельности Пальмерстона число его штатных сотрудников не превышало сорок пять человек. Агрессивный патриот, он отличался выдержкой и хладнокровием и был, в определенных рамках, даже либерален. В 1847 г., однако, самым известным в Европе британским политиком был не Пальмерстон, а Кобден, апостол фритредеров. Его чествовали во всех столицах, и его гостеприимные хозяева были уверены: консервативные монархии обречены и либерализм скоро восторжествует.

В начале 1848 г. Маркс и Энгельс написали в Лондоне «Манифест Коммунистической партии», предсказывая от имени небольшой группы немецких социалистов европейскую революцию под руководством пролетариата наиболее развитых капиталистических стран. Двадцать четвертого февраля 1848 г. Париж восстал против короля Луи Филиппа, затем поднялись Берлин, Вена и народы Италии, однако Британия за ними не последовала. Правда, короткая паника все-таки возникла, когда чартисты 14 апреля внесли в Лондон свою великую петицию. Были приведены к присяге 10 тыс. констеблей, лояльность которых не вызывала сомнений. Чартистов вытеснили с городской площади Кеннингтон-коммон, а их петицию о всеобщем избирательном праве (для мужчин) Парламент просто высмеял.

Но эти выступления в Европе не были повторением событий 1793 г. Республиканское правительство Парижа, стремившееся сохранить добрососедские отношения с Британией, действовало жестко против собственных радикалов и не пыталось экспортировать революцию. Пальмерстон тоже не хотел изменения баланса сил, но был сторонником конституционных режимов и вывода австрийских войск из Италии. Умеренные идеи не получили распространения, и Британия не могла гарантировать сохранность достигнутого либералами. Поддержка крестьянства, купленная ценой земельной реформы, в сочетании с помощью России, сокрушившей Венгрию и позволившей Австрии действовать в других местах по своему усмотрению, привели «старые режимы» (anciens regimes)снова к власти. Однако теперь Австрия была сильно ослаблена, а Россия заняла в Восточной Европе внушающее опасение господствующее положение.

Объединение

Отмена Хлебного закона, умелые действия правительства в трудных условиях 1848 г. и быстрое расширение сети железных дорог благоприятно повлияли на развитие экономической ситуации. Дополнительный положительный эффект дал также новый политический консенсус. Притязания аграрного сектора удалось удержать в пределах допустимого; вместе с тем эффективность фермерского хозяйства помогла справиться с иностранной конкуренцией. В то же время английская буржуазия поняла, что ей выгодно сотрудничать со старой элитой в сдерживании промышленных рабочих и пойти последним на некоторые уступки для предотвращения революционного взрыва. В сравнении с текстильной промышленностью железные дороги, пароходные и телеграфные компании казались необыкновенно преуспевающими, притягивали к себе внимание широкой публики и служили хорошей рекламой в пользу индустриализации. Функционально они сводили в единое целое сельское хозяйство, торговлю и промышленность.

В 50-х годах XIX в. закон «объединил» рабочий класс или по крайней мере его наиболее квалифицированных представителей. Профессиональные союзы «новой модели» – например, машиностроителей или мебельщиков – требовали уже не твердого государственного вмешательства, а лишь улучшения качества коллективных договоров. И действовали они не с помощью уличных демонстраций, а путем нажима на депутатов Парламента обеих партий. Принятые ими процедуры и символика не хотели иметь ничего общего с клятвами и мистикой старинных квазитайных обществ, новые тред-юнионы постоянно подчеркивали свой вполне легальный статус и всячески отстаивали собственное привилегированное положение верхушки рабочего класса.

Экономическая и социальная теории развивались в сторону идеи «объединения». Прежняя классическая политэкономия была и подрывной, и пессимистической. Одно из ее направлений, руководимое Марксом, таковым и осталось. Однако Джон Стюарт Милль в «Системе логики» (1840) и в «Политической экономии» (1848) объединил утилитаризм с реформизмом и симпатией к целям умеренных лидеров рабочего класса. Милль с удивлением обнаружил, что «Система логики» с ее обширными заимствованиями из трудов французских социологов Сен-Симона и Огюста Конта стала настольной книгой в старых университетах, приходивших в себя после потрясений, вызванных Оксфордским движением. Однако сам «святой рационализма», воодушевленный английскими поэтами-романтиками, пошел еще дальше и постарался сделать свой гибрид из утилитаризма, индивидуализма и реформистского «социализма» приемлемым для реформаторов правящей верхушки, которые пропагандировали его в литературных обозрениях, столь популярных в середине XIX в.

В глазах кандидатов на политическое объединение «власть закона» не была безусловной. Еще сам А.В.Дайси, применивший это выражение к форме правления XIX столетия, писал в 60-х годах: «Джона Смита какДжона Смита в чем-то ограничить нельзя, но Джона Смита какремесленника – можно». Однако он считал, что расширение избирательного права устранит со временем это неравенство, что в самом деле и произошло.

Так кто же, в конце концов, остался «вне закона»? Ирландцы чувствовали себя глубоко обиженными. «Отвергайте унию», – завещал О’Коннел новому поколению патриотов. В то время как католический средний класс, подобно шотландцам, стремился найти для себя нишу в британском истеблишменте, ирландские националисты под влиянием голода сделались более агрессивными и в будущем могли рассчитывать только на помощь своих соотечественников, эмигрировавших в Америку. Поселенцы в колониях, возможно, гордились тем, что перенесли на новую почву привычные британские институты, но, как хорошо понимали чиновники министерства колоний, в представлениях переселенцев о законности не было место правам коренного населения. Священники Высокой и Низкой церквей были недовольны, когда суды подтверждали справедливость туманных, и общих формулировок Широкой церкви, но поделать ничего не могли, зато измененные ими контуры викторианских городов и практика благочестия производили неизгладимое впечатление.

Представители интеллигенции восприняли идею политической и социальной эволюции задолго до появления книги Дарвина «Происхождение видов» в 1859 г. (как у Теннисона: «Свобода постепенно ширится от прецедента к прецеденту»). Восхваление Томасом Карлейлем, далеко не либералом, принципа опоры на собственные силы и его сочинения по этике придали концепции индивидуализма почти религиозную окраску. Джон Стюарт Милль сделался знаменем Либеральной партии викторианского периода. Его эксцентричность проявлялась только в одном: он мечтал охватить «объединением» другую, женскую половину человечества, которая пребывала вне политики, но чье социальное и правовое положение в обществе начало заметно улучшаться уже в 50-х годах XIX столетия. Определить однозначно двух других обеспокоенных интеллектуалов не так-то просто. В книге «Современные живописцы», ставшей сенсацией 1843 г., выпускник Оксфордского университета Джон Рёскин сочетал преклонение перед аристократией с ниспровергающими взглядами на экономику и окружающую среду. Конечно, его непосредственное политическое воздействие было минимальным по сравнению с влиянием, например, Роберта Оуэна. Но никто так страстно и энергично не обличал слабость законов и неравенство, как Чарлз Диккенс, и никого так не тревожили последствия революции и беззакония, как его. «Министерство околичностей» из романа «Крошка Доррит», Тайт Барнакль и Джарндайс уравновешиваются Слекбриджем, мадам Дефардж и Билли Сайксом. И прав был Дайси, поставивший Диккенса рядом с Шефтсбери в деле создания общественного мнения в пользу «положительного» реформирования законодательства.

У воинственных диссентеров и старых радикалов было собственное миропонимание, сильно отличающееся от взглядов истеблишмента, но их щупальца дотягивались и до представителей властей. В 40-х годах XIX в. средний класс зачитывался так называемыми индустриальными романами, например «Сибиллой» Дизраэли. Встревоженные и заинтригованные условиями жизни больших городов, они пытались персонифицировать свои проблемы и привести их в согласие с индивидуалистической моралью. Но миссис Гаскелл в «Мэри Бартон» и Чарлз Кингсли в «Олтоне Локке» не могли им в этом посодействовать; для наиболее мужественных людей был один выход – эмиграция. Едкая сатира Диккенса на Манчестер («Тяжелые времена») утрачивает свою остроту, когда наступает необходимость изобразить лучшее будущее для жителей Коктауна.

Лишь у немногих жителей Коктауна имелось время и деньги читать о том, что литераторы думают об их доле, и очень мало было известно, какие книги они вообще читали, хотя, разумеется, нельзя отрицать терпимого отношения среднего класса к радикалам от литературы. Генри Мейхью, первый исследователь социальных проблем для «Морнинг кроникл», продолжил в 60-х годах традиции Коббета и Хазлитта, а вот Диккенс, происходивший из той же богемной среды, ушел в сторону. Как мы знаем, «рабочая аристократия» из профессиональных союзов читала в соответствии с пожеланиями своих высоких покровителей; верующие держали под рукой Библию и «Путь пилигрима». Но как обстояло дело с «грубиянами», с «кабацким обществом»? Народные традиции сохранились и развивались среди рыбаков, ткачей, на сельскохозяйственных фермах. В одной книге XIX в. американский профессор обнаружил две трети самых известных английских баллад, по-прежнему исполнявшихся на северо-востоке Шотландии, где еще более плебейские, так называемые лачужные баллады служили средством распространения информации о фермерах среди пахарей и кучеров и где Общество конюхов представляло собой примитивную форму профсоюза.

В романе «Кроме Господа» (1853), о юных годах политического радикала, Джойс Кэри приводит своего героя, Честера Ниммо, в ярмарочную театральную палатку. Труппа актеров играет мелодраму «Мария Мартен, или Убийство в Ред-Барне». Действие основано на реальном событии, происшедшем в 1830 г. накануне мятежа «капитана Свинга». Свою реакцию на игру Ниммо описывает следующим образом: «Драма, которую мы смотрели и которую уже видали миллионы, повествовала о жесточайших обидах, причиняемых богатыми множеству бедняков. На протяжении всего спектакля были использованы любые возможности, чтобы показать целомудрие, благородство и беззащитность бедняков и необузданную жестокость, бессердечие и разнузданность богатых».

Тонко чувствующий особенности исторической эпохи, Кэри, видимо, уловил подспудное недовольство и огорчение, достаточно глубоко запрятанные под внешней респектабельностью официальной рабочей политики, для которой, однако, политическое «объединение», аккуратные ряды приемлемых в санитарном отношении жилищ для трудящегося населения, пышные церкви и воскресные парки не могут служить утешением.