Текст книги "Страдать в тишине (ЛП)"

Автор книги: Келси Клейтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Пожалуйста, нет! – умоляет она, дергая дверь, но та не поддается.

На ней три разных замка, для открытия каждого из которых нужен ключ с обеих сторон. Единственное окно сделано из пуленепробиваемого стекла и наглухо запечатано. Для нее нет пути к бегству, только с моего разрешения – того, что она не получит, если ее отец не согласится сотрудничать.

Рядом с Бени стоит Кармин, прижимая бумажное полотенце к руке. Насколько забавно, что она пробыла здесь меньше получаса и уже покалечила его, настолько же это показывает, насколько он слаб. Кармин не был моим первым выбором на роль солдата. Честно говоря, я считаю его самонадеянным. Хотя иногда полезно играть грязно, он делает это постоянно, независимо от того, на чьей ты стороне. Если он не будет осторожен, то однажды окажется под прицелом моего пистолета.

– Она не выйдет из этой комнаты, кроме как в туалет, по нужде или в душ, – говорю я Бени, а затем перевожу взгляд на Кармина. – Он твой начальник во всем, что касается ее. Ты ничего не делаешь без его одобрения. Понятно?

Он коротко кивает.

– Да, сэр.

Я еще раз с отвращением смотрю на его перевязанную рану, а затем мой кулак врезается ему в лицо. Я чувствую, как его нос хрустит под моими костяшками. Кровь мгновенно начинает хлестать, заливая рот, пока он закрывает лицо руками.

– В следующий раз не будь таким тюфяком. Слабакам не место в Семье, и если бы она была из Братвы, ты был бы уже мертв. Никогда не теряй бдительности, даже в гребаных снах.

Оставив позади стоны Кармина и безответные мольбы Саксон, я возвращаюсь в свой кабинет. Сажусь за стол и включаю огромный монитор. Немедленно оживают трансляции с камер по всему дому. Я вижу, как Бени отчитывает раненого Кармина, повар готовит мой ужин, несколько моих людей играют в покер в подвале. Но мое внимание приковано только к одной.

Я смотрю, как Саксон мерит шагами комнату, теребя свои волосы, безуспешно пытаясь открыть окно. Когда она понимает тщетность своих усилий, то падает на пол и сворачивается клубочком. Я делаю скриншот экрана и отправляю его с одним единственным сообщением.

Она жива... пока.

Выполни наши требования, или все изменится.

Я смотрю на часы, пока машина петляет по городу. Что меня всегда бесило в этом месте, так это пробки. Я уже опаздываю на пятнадцать минут, и ничего не могу с этим поделать, кроме как сидеть и ждать. Я провожу ладонями по брюкам, прежде чем достать телефон и запросить у Бени информацию.

Саксон с момента своего появления прошлой ночью была кем угодно, только не послушной пленницей. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Вместо этого последние двенадцать часов она провела, крича до потери голоса и колотя в дверь. Судя по лицу Кармина этим утром, его это нисколько не забавляло.

Ответ от Бени приходит почти мгновенно.

БЕНИ: Все так же, как и прошлой ночью. У девицы легкие будь здоров.

Это уж точно, и на долю секунды мои мысли уносятся к тому, как бы она звучала подо мной. Если бы я задрал это облегающее платье выше ее бедер и погрузился в нее. Была бы она такой же громкой, как сейчас, или она из тех, кто издает приглушенные стоны? А если бы я обхватил рукой ее горло, расширились бы ее глаза одновременно от страха и вожделения?

– Сэр, – говорит Киллиан, привлекая мое внимание. – Мы приехали.

– Слава богу, – бормочу я себе под нос.

Он выходит из машины и обходит ее, чтобы открыть мне дверь. Выходя, я поправляю костюм и выбрасываю все мысли о Саксон из головы – туда, где им самое место.

Входя в Eleven Madison Park, шикарный ресторан в Нью-Йорке с видом на Мэдисон-сквер-парк, я вижу Рафаэлло, сидящего за столиком в дальнем углу. Я вежливо киваю хостес, проходя мимо, и направляюсь прямо к Раффу.

– Кейдж, – приветствует он меня.

Я отодвигаю стул.

– Рафф. Как ты?

– Чуть постарел, но не поумнел.

Я мычу в ответ. Это та же фраза, которую он использует годами, но сегодня за ней чувствуется что-то иное – что-то более холодное в его голосе. Будучи не из тех, кто избегает конфронтации, я собираюсь спросить, в чем дело, когда подходит официантка.

Она крошечная, с длинными светлыми волосами и блузкой на два размера меньше для ее непропорционально большой груди. Ее глаза скользят по моему телу, и она закусывает нижнюю губу.

– Что я могу вам предложить сегодня? – спрашивает она с игривыми нотками в голосе.

Нет ничего более отталкивающего, чем женщина, которая сама вешается на шею. Раньше я, возможно, подумал бы увести ее в подсобку и дать то, о чем она молча молит. Только раз и никогда больше. Но сейчас мне это совершенно неинтересно.

– Бурбон со льдом, – заказываю я.

Мэнди, судя по бейджику, ухмыляется.

– С лимоном?

– Нет, спасибо.

– Вы уверены? – дразнит она. – Я умею быть очень гибкой.

Я откидываюсь на спинку стула и кладу руки на бедра.

– Уверен, что умеете. Как там говорят? Повторение – мать учения.

Рафф хорошо скрывает свое веселье, но я все же замечаю тень улыбки на его лице, пока он смотрит в меню. Мэнди же, кажется, не может понять, получила ли она комплимент всей жизни или грубое оскорбление.

– Мне то же самое, милая, – говорит Рафф с дружелюбной улыбкой.

Она кивает.

– Сейчас принесу.

Когда она уходит, Рафф бросает на меня взгляд.

– Что?

Он усмехается и качает головой.

– Ты хоть день можешь прожить, не будучи мудаком?

Я поджимаю губы и задумчиво потираю подбородок.

– Не думаю, что могу прожить и часа, не будучи мудаком.

– А как насчет Саксон? – спрашивает он, давая понять свое мнение тоном. – Ты с ней мудак?

– А, так вот в чем дело.

Честно говоря, не могу сказать, что удивлен. Рафф наблюдал, как росла Саксон. Иногда издалека, иногда когда она была с Сайласом. Но он всегда был готов слушать истории о маленькой девочке, которая украла сердце своего деда. И если бы кто-то другой забрал ее, он, вероятно, прикончил бы его в тот же час.

Он отпивает воды.

– Ты знаешь, что делаешь, мальчик?

– Разве не всегда? – парирую я. – И вообще, с чего ты ко мне привязался? Это была идея твоего гребаного сына.

– Насколько я понимаю, вы оба мои сыновья, – поправляет он меня. – И, как ты сам сказал, решения принимаешь ты.

Мои челюсти сжимаются, за столом воцаряется тишина. Чего он не знает, чего никто не знает, так это того, что это решение было одним из самых трудных в моей жизни. И черт возьми, держать ее в своем доме – тоже не прогулка в парке. Знать, что она так чертовски близко после всех этих лет, что я держался на расстоянии – это пьянит. Кажется, я не сомкнул глаз прошлой ночью. Я лежал в постели и вспоминал каждую деталь ее платья.

Как оно облегало ее во всех нужных местах.

Как если бы она нагнулась, у меня был бы идеальный вид на ее киску.

Как я видел, как ее соски затвердели сквозь ткань, пока я стоял перед ней.

Это все, о чем я мог думать, и это гребаное наваждение мучило меня часами. Годами я мечтал об этой женщине, снова и снова убеждая себя, что я ей не подхожу. Что она слишком хороша для моего мира. И вот теперь она все равно в нем, но я все еще не могу ее получить.

– Я доверяю тебе, Кейдж, – говорит Рафф, нарушая тишину. – Я лишь говорю, что надеюсь, ты сохранишь ясную голову в этом деле.

Ясную голову. Ага.

Я киваю, но больше ничего не говорю. Рафф никогда раньше не оспаривал мои методы, но я могу понять, почему он делает это сейчас. Сайлас, наверное, переворачивается в гробу. Если бы он был жив и увидел, как я забрал его безупречную внучку, он бы сам перерезал мне глотку.

Но если бы он был жив, мы бы не оказались в этом дерьме.

– И Кейдж? – Он снова привлекает мое внимание. – Она не игрушка. Ни для тебя, ни для кого-либо еще. Внучка Сайласа заслуживает того же уважения, что и он.

– Это не будет проблемой.

И даже мои демоны смеются над этим.

Быть одной для меня не в новинку. С родителями, которые путешествуют больше, чем бывают дома, я выросла в окружении целой вереницы нянек – и ни одна из них не возражала, чтобы я развлекала себя сама. И все же, кажется, я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Часы тянутся как дни, и я застряла в каком-то бесконечном подвешенном состоянии. Все, что мне остается – сидеть здесь, в этой комнате, наедине со своими мыслями – главным образом, о Кейдже.

Кто он вообще такой?

Зачем он привез меня сюда?

Какого черта ему от меня нужно?

Это лишь немногие из вопросов, которые постоянно крутятся у меня в голове.

Когда я очнулась, все еще на заднем сиденье того внедорожника, со связанными за спиной руками и лодыжками, я лихорадочно соображала, кто мог бы за этим стоять. Сначала я подумала на Брэда. Решила, что меня привезут туда, куда он сбежал, и он скажет мне прекратить его искать. Но никогда, ни в одном из сценариев, которые я себе представляла, я не рассматривала Кейджа как вариант. С чего бы? Я не видела его несколько недель.

Увидеть, как он входит в комнату, было для меня шоком. Мое внимание полностью и безраздельно сосредоточилось на нем, точно так же, как в ночь моего дня рождения – только на этот раз к любопытству примешивался страх.

Страх, что Несса была права.

Страх, что его внимание – это не то, чего мне стоит желать.

Страх, что я не выберусь отсюда живой.

Замки щелкают один за другим, и дверь открывается. Мужчина, которого я видела, но с которым никогда не говорила, входит с тарелкой еды. Он высокий, со светло-каштановыми волосами и голубыми глазами, которые кажутся гораздо мягче, чем его поведение.

– Ужин, – говорит он мне и ставит тарелку на край кровати.

Это не та еда, которой, по-твоему, банда устрашающих мужиков должна кормить свою жертву. Выглядит так, будто готовил профессиональный повар. Один запах вызывает слюнки, но я отказываюсь дать им то, чего они хотят.

Я отворачиваюсь.

– Я не голодна.

Он тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам.

– Ты не съела ни кусочка с тех пор, как попала сюда.

– И что?

– И тебе нужно поесть.

Я усмехаюсь и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него в упор.

– А ты бы был голоден, если бы тебя держали в плену? Если бы тебя вырвали из твоей привычной жизни и заперли в комнате, даже не сказав зачем?

Он подходит к краю кровати и садится на корточки, показывая мне свои запястья. Шрамы покрывают его кожу сплошным кольцом, будто его связывали колючей проволокой. История, стоящая за ними, вероятно, так же болезненна, как они выглядят, и мне почти любопытно спросить, но я не спрашиваю.

– Меня не держали, – уточняет он. – Но я тоже отказывался позволить им победить.

Снова переведя взгляд на еду, я беру тарелку и позволяю себе насладиться ароматом всего на мгновение, прежде чем швыряю все это через всю комнату. Еда разлетается в разные стороны, а тарелка разбивается о комод. И вот так, весь ужин испорчен.

– Вот так я не позволяю им победить.

К моему удивлению, он опускает голову и издает сдавленный смешок. Дверь открывается, и входит Кармин, выглядя встревоженным открывшейся сценой. Он морщит нос при виде беспорядка, покрывшего теперь половину спальни, и закатывает глаза.

– Ро, да ладно тебе, – говорит он. – Если она хочет сдохнуть с голоду, пусть дохнет.

Имя привлекает мое внимание, кажется, я уже слышала его раньше, но не могу вспомнить, где и когда. Ро встает и дважды хлопает по кровати. С усмешкой он следует за Кармином из комнаты, оставляя меня с беспорядком, который к утру обязательно провоняет.

Когда я была маленькой и не могла уснуть ночью, мама говорила мне лежать с закрытыми глазами и представлять, что я в другом месте. Помню, я думала о таких местах, как Диснейленд или пляж – или моем любимом варианте, доме дедушки. И вот сейчас, лежа здесь, в этом личном аду, я представляю, что я где угодно, только не здесь.

Играю в Барби с Кайли, лишь бы увидеть ее улыбку.

Ночую у Нессы, пока она рассказывает о своей влюбленности в каждого встречного парня.

Иду ужинать с папой на наш ежемесячный «папин день», который, кажется, не прекратится, сколько бы мне ни было лет.

Интересно, как они там справляются. Я почти вижу своего отца, совершенно измотанного стрессом, пока он подает заявление о моем исчезновении. И бедную Нессу. Она, наверное, корит себя за то, что не пошла со мной в клуб той ночью.

Слезы текут из-под сомкнутых век при мысли о моей семье. Не то чтобы я когда-то их не ценила, но мне кажется, я обнимала их недостаточно крепко. Я бы все отдала, только бы снова обвить их руками. Снова почувствовать то утешение, которое они дарят.

Кожа покрывается мурашками от навязчивых мыслей о заточении здесь. Я никогда не страдала клаустрофобией, но и не была заперта в комнате без надежды на освобождение до сегодняшнего дня. Дыхание становится тяжелым, я не могу усидеть на месте.

Мне нужно убираться к черту отсюда.

Завопив во всю глотку, я вскакиваю с кровати и начинаю колотить.

По стенам.

По двери.

По окну.

По чему угодно, лишь бы привлечь внимание людей, которые, я знаю, стоят прямо за той дверью.

– Я не могу дышать! – кричу я. – Я не могу дышать! Кто-нибудь, помогите!

У меня начинает кружиться голова, когда дверь открывается. Все мое тело леденеет, и я замираю на месте, когда в комнату входит знакомое лицо. Если бы в моем желудке что-то было, все оказалось бы на полу, потому что к горлу подступает тошнота.

– Ты, – шиплю я.

Энцо вздыхает и опускает плечи.

– Саксон.

Он делает шаг ко мне, но я выставляю руки вперед.

– Нет! Ты предатель. Я, блядь, тебе доверяла!

– Знаю. Прости.

– Прости? – усмехаюсь я. – Ты вызвал мне машину и позволил выйти из того клуба, зная, что случится! Зная, что меня похитят! И все, что ты можешь сказать – это «прости»?

Он отводит взгляд, глядя в пол, почти так, будто ему стыдно за себя. Я смотрю на дверь и замечаю, что она все еще приоткрыта. Если мне удастся его одолеть, я, возможно, смогу выбраться отсюда.

Я выдыхаю и делаю вид, что успокаиваюсь. Опустив голову, подхожу к тумбочке и начинаю рыдать.

– Мне просто нужно выбраться отсюда, – говорю я ему. – Мне всего двадцать один. Я не хочу умирать.

– Не надо, – умоляет он. – Не плачь. Ты слишком красивая, чтобы плакать.

Я слышу, как он подходит сзади, и в ту секунду, когда чувствую легкое прикосновение к пояснице, понимаю: сейчас или никогда. Я хватаю лампу и с размаху заношу ее. Мой план – разбить ее о его голову. Это хотя бы на мгновение оглушит его, чтобы я могла убежать, но все происходит как в замедленной съемке. Я так ослабла от голода, что у него более чем достаточно времени, чтобы поймать лампу до того, как она коснется его.

Черт.

Тьма, которой я раньше не видела, заполняет его голубые глаза. Его рука сжимается на лампе, и он швыряет ее в угол; осколки разлетаются, когда она разбивается о стену. Он делает шаг ближе, оказываясь прямо передо мной, и хватает меня за волосы, запрокидывая голову назад.

– Попробуешь еще раз, и клянусь, это будет последним, что ты сделаешь, – угрожает он.

О, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой.

– Пошел ты. Лучше убей меня.

Я сжимаю кулак и со всей оставшейся силой бью прямо в скулу. Он мгновенно отпускает меня и толкает на кровать, разминая челюсть. Я перекатываюсь на другой бок и бегу к двери, но Энцо быстрее. Он с грохотом захлопывает ее и нависает надо мной; все его тело дрожит, пока он пытается сдержаться, чтобы не ответить мне тем же.

– Сядь обратно, Саксон, – приказывает он.

– Пошел ты.

Он мрачно усмехается и качает головой.

– Неужели ты не понимаешь? Дело не в тебе. Ты себя убьешь, если продолжишь в том же духе.

Я хмурю брови.

– В смысле, «дело не во мне»?

– Нам нужен твой отец, – признается он. – У него есть кое-что, что нам нужно, а ты – рычаг давления, чтобы это получить. Так что если ты просто успокоишься, черт возьми, и будешь делать, что тебе говорят, возможно, ты выберешься отсюда живой.

Все, что только что вырвалось из его уст, полный разрыв шаблона. В этом заявлении столько всего, за что можно зацепиться, но есть одно слово, которое выделяется и заставляет мой желудок сжаться.

– В-возможно? – хриплю я.

Энцо сжимает переносицу и стонет.

– Ты выберешься, – поправляет он, но уже поздно.

– Ты сказал «возможно». Я, возможно, выберусь отсюда живой.

Я делаю шаг назад, уклоняясь от его прикосновения, когда он тянется ко мне. Все проносится в голове со скоростью миля в минуту. Комната кружится, когда мои ноги ударяются о край кровати, и я чуть не падаю.

Ради чего я все это терплю, если все равно умру?

Зачем проходить через все эти пытки и страдания, чтобы в конце проиграть?

Какой в этом смысл?

Дернув себя за волосы, я сжимаю челюсти, и кровь закипает. Говорят, когда сталкиваешься с опасностью, включается реакция «бей или беги», и так как бегство мне недоступно...

Я хватаю маленький столик у кровати и со всей силы швыряю его в Энцо. Его глаза расширяются, когда он уворачивается, и я вижу, как он врезается в зеркало. Комнату наполняет грохот, осколки стекла усыпают пол. Энцо видит, как я замечаю один из них, и прежде чем он успевает подойти, я хватаю осколок и приставляю к шее. Его тело замирает мгновенно.

– Выпусти меня отсюда, или, клянусь Богом, я убью себя, – угрожаю я.

Он поднимает руки – то ли в знак капитуляции, то ли защиты, я не уверена.

– Ты не хочешь этого делать.

– Еще как хочу, – парирую я. – Я все равно здесь умру. Так пусть это будет на моих условиях.

– Саксон, – умоляет он, но прежде чем он успевает сказать еще слово, дверь снова открывается, и входит Кейдж.

Я не видела его с той ночи, когда меня сюда привезли, но мое тело все равно реагирует на его присутствие. Он умеет одновременно успокаивать и возбуждать меня. Весь его облик излучает насилие и опасность, и все же уверенность, которую он сохраняет, завораживает. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание при одном только его виде.

– Вон, – приказывает он.

Энцо не отрывает от меня встревоженного взгляда, пятясь из комнаты, оставляя нас с Кейджем наедине. Он смотрит на осколок стекла в моей руке и сверлит его взглядом, будто угроза, которую он представляет для меня, касается его лично.

Он делает шаг ближе, но я прижимаю осколок к коже.

– Не подходи, или я сейчас же вскрою себе вены, – твердо говорю я.

Кейдж переводит взгляд на мои глаза, но остается на месте.

– Положи это, Форбс.

– Выпусти меня отсюда.

Он качает головой.

– Не могу.

Не колеблясь ни секунды, я прижимаю осколок к предплечью и быстро провожу им вниз; адреналин, бурлящий в венах, заглушает боль. Это предупредительный выстрел, но его внимание переключается на кровь, стекающую по моей руке.

– Попробуй еще раз, – приказываю я.

Его челюсть напрягается, но он не отвечает. Я подношу стекло ближе к центру. Ближе к тому месту, один глубокий порез в котором заставит меня истечь кровью за считанные минуты. Я наношу еще один порез на кожу, не сводя глаз с Кейджа.

Какое-то умиротворение охватывает меня, когда я смиряюсь с тем, что смерть – мой единственный выход отсюда. Что единственный способ закончить эти муки – покончить с собой. Теперь ясно, что в их планах никогда не было оставить меня в живых, но мертвой я им не нужна.

Я буду с дедушкой.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову, поднося осколок к нужному месту, но в тот момент, когда я собираюсь полоснуть, меня толкают назад. Прижатая к стене, я чувствую, как колено Кейджа вклинивается высоко между моих бедер, одна его рука сжимает мою, а другая упирается в стену рядом с моей головой. В горле вибрирует сдавленный стон, и мне приходится сдерживать желание потереться об него.

В его взгляде горит огонь, которого я никогда раньше не видела. Это одновременно пугающе и прекрасно. Мое сердце колотится о ребра, пока я вдыхаю аромат его одеколона – сильный запах табака с ванильными нотками. Он не отрывает от меня взгляда, поднимает мою руку со стеклом и приставляет его к своей шее.

– Я всю жизнь прожил среди крови, принцесса, – говорит он, проводя осколком по своей коже и разрезая правую сторону шеи. – Ты меня не пугаешь.

Я смотрю, как его кровь течет из пореза и исчезает под пиджаком, но не раньше, чем успевает окрасить белый воротничок рубашки. Сглотнув, я перевожу взгляд на его глаза и вижу, что его зрачки расширены. Пока я нахожусь в трансе, в который меня погрузил Кейдж Мальваджио, он снова двигается, на этот раз вонзая иглу мне в руку. Когда он нажимает на поршень, я мгновенно слабею. Все становится расплывчатым, и мне трудно держать глаза открытыми. Та малая толика сил, что у меня была, исчезла. Стекло выпадает из моей руки, и я начинаю падать вперед. Кейдж подхватывает меня на руки и шепчет что-то, чего я не могу разобрать, пока все вокруг не гаснет и я не проваливаюсь во тьму.

Я была почти свободна.

Я не сентиментальный человек. Никогда им не был. За последние двадцать четыре года я не испытывал ни унции сожаления ни об одном своем поступке. Обо всех убитых мною мужчинах. Обо всех пытках, которым я их подвергал. Каждый раз – без чувства вины. Я однажды ходил к терапевту, думал, может, я социопат. Она была очень умной молодой женщиной, с более чем достаточной квалификацией, чтобы поставить мне диагноз, и хотя я уверен, она считала меня конченым психом, она сказала, что способность чувствовать утрату отца исключает это.

И все же я известен как эмоциональная черная дыра. Так объясните мне, почему я мечусь взад-вперед перед спальней Саксон, впиваясь ногтями в ладони, пока жду, когда доктор закончит с ней?

Вид крови – для меня дело привычное. Я буквально вырос среди смерти и разрушений. Я стоял в душе и смотрел, как вода смывает с моего тела последствия убийства моего отца. Но вид ее крови? Этого я не хочу видеть больше никогда. Не так.

Я поднимаю голову и расправляю плечи, когда выходит доктор Ферро. Он пожилой мужчина, под шестьдесят, которого мы много лет держим на контракте. Один из лучших в стране, и он серьезно относится к конфиденциальности.

– Порезы не были смертельными, но были глубокими, – сообщает он мне. – Я наложил швы, ввел жидкости, а также поставил зонд для кормления, как вы просили.

– Спасибо, Антонио.

Он коротко кивает.

– Она в очень плохом состоянии, мистер Мальваджио. Я согласен с вами, что седация на данный момент необходима, но, пожалуйста, помните, что это не может длиться долго. Мышечная атрофия станет проблемой, если вы будете держать ее в постели слишком долго.

– Я понимаю, – отвечаю я.

Последнее, что я планирую – обсуждать с ним что-либо, кроме медицинского состояния Саксон, и, думаю, он понимает это, заканчивая разговор на этом.

– Пусть кто-нибудь введет ей еще жидкости через несколько часов, а завтра я вернусь, чтобы осмотреть ее и ввести еще лекарств.

– Так и сделаем. Спокойной ночи, док.

– Спокойной ночи, сэр.

Когда он уходит, я обнаруживаю, что стою, прислонившись к дверному косяку, и просто смотрю, как Саксон спит. Ее кожа бледная, почти сливается с белой марлей, обмотанной вокруг ее предплечья. Я знал, что она отказывается от еды, но понятия не имел, что все настолько серьезно. Должно быть, она потеряла фунтов пятнадцать с тех пор, как попала сюда. А для того, кто и так весил едва ли сотню, это проблема.

Ее черные волосы разметались по подушке, лишенные той живости, что была в них раньше. Даже во сне я вижу темные круги под глазами и впалые щеки. Она едва напоминает ту женщину, за которой я наблюдал в клубе той ночью. Ту, что встретила мой напряженный взгляд с такой уверенностью, какой я от нее и ожидал.

Моя челюсть подергивается от голоса внутри, твердящего, что это я во всем виноват, но я не позволяю ему задержаться надолго. Я закрываю за собой дверь и запираю ее, на всякий случай, прежде чем направиться в свой кабинет. Однако, войдя внутрь, я стону, застав Нико с Бени.

– Как там наша «королева драмы»? – спрашивает он.

Я игнорирую его и сосредотачиваюсь на Бени.

– Ей нужно регулярно проверять уровень жидкости. Я хочу, чтобы этим занимался ты. Не перепоручай никому другому. Я недостаточно им доверяю.

Он послушно кивает.

– Сделаю.

– Я просто немного удивлен, что она уже пыталась покончить с собой, – снова встревает Нико. – Я думал, она будет покрепче.

Я опираюсь на свой стол, и уголки моего рта подергиваются. Это непроизвольно. Улыбка, с которой я не в силах бороться, прокручивая в голове последние несколько часов.

– Она сильная, – говорю я им. – Саксон Форбс – чертов огонь, отказывается играть по нашим правилам.

Нико скрещивает руки на груди.

– Не уверен, что понимаю.

Конечно, не понимает. Он просто ходячее недоразумение.

– Она была готова умереть, лишь бы нас поиметь, – поясняю я. – Она даже сильнее, чем я думал.

Бени хмыкает.

– Маленькая маньячка-камикадзе.

Я тихонько усмехаюсь.

– Именно.

– Ну, если хочешь знать мое мнение, я думаю, надо было дать ей закончить начатое, – говорит Нико, будто обсуждает погоду или выбор клюшек для гольфа.

Моя рука с силой сжимает край стола.

– Именно поэтому твоего мнения никто не спрашивает, блять.

– Тише, парень, – шутит он, и желание врезать ему по лицу становится только сильнее. – Я просто констатирую факт: он молчит. Он не требовал вернуть ее и не настаивал на переговорах. Вообще никакой реакции. Почти как будто он не воспринимает это всерьез.

Как бы мне ни было больно это признавать, он прав. Прошла неделя с тех пор, как мы забрали Саксон и лично доставили письмо, объясняющее Далтону условия ее возвращения. Я ожидал ярости. В конце концов, он всегда вел себя так, будто она – его гордость и радость. Но вышло наоборот – ему совершенно все равно.

Ему нужен стимул.

Что-то, что его напугает.

Что-то, что заставит его поверить, что она в опасности.

– Принеси мне платье, в котором она была в ночь, когда мы ее взяли, – говорю я Бени. – И четыре пробирки ее крови.

Он встает со своего места, немедленно отправляясь выполнять приказ, в то время как Нико усмехается.

– Платье? Это твой гениальный план? – Он театрально закатывает глаза. – Теряешь хватку, брат.

– Занимайся своим делом, Манчини, – приказываю я, но если кто и любит меня ослушаться, так это он.

Закатив глаза, он поднимается со своего места.

– Ой, да брось. Куда делся тот парень, который вырвал кишки одному типу и обмотал их вокруг его шеи, как удавку, прежде чем сбросить труп на порог его брата? Залитое кровью платье – это для тебя детские игрушки.

Во мне все одновременно леденеет и закипает. Если есть кто-то, с кем я хочу сейчас воспроизвести тот сценарий, так это придурок передо мной, который не знает, когда нужно заткнуться.

Я считаю до десяти и обратно, пытаясь использовать методы, которым меня учили, чтобы успокоиться. Рафф был бы немного разочарован, если бы я перерезал глотку его сыну посреди собственного кабинета, хотя, честно говоря, потеря невелика.

Это наконец начинает действовать, но, конечно же, он все еще не умеет читать гребаную обстановку и не знает, когда пора заткнуться.

– Я лишь говорю, тебе нужно что-то поинтенсивнее. Отрежь палец или хотя бы ухо. Она под кайфом достаточно. Даже не почувствует.

Моя рука сжимает нож для бумаг на столе, и даже божественное вмешательство не может удержать меня от того, чтобы впечатать его в стену. Когда я приставляю острие ножа к его яремной вене, он нервно сглатывает.

– Никто, блядь, пальцем ее не тронет, – шиплю я. – Ни один чертов человек. Так что засунь свое мнение и все свои идеи себе в задницу, потому что меня это, блядь, не интересует. Она. Неприкосновенна.

Нико мычит, давая понять, что понял, но, как только я убираю нож в карман, он усмехается.

– Не прошло и недели, а ты уже у нее под каблуком.

Все. Хватит.

Я сжимаю кулак и разворачиваюсь, нанося один точный удар в скулу. Все его тело обмякает, и он падает на пол – без сознания, но жив. Бени возвращается в комнату и смотрит на неподвижное тело Нико на полу.

– Какого хрена ты с ним сделал? – спрашивает он.

Я пренебрежительно отмахиваюсь.

– Он не смог закрыть рот, так что я сделал это за него.

Он нагибается, чтобы проверить пульс, и, найдя его, усмехается и протягивает мне то, что я просил.

– Куда ты хочешь, чтобы я его перенес?

– На порог, – отвечаю я без колебаний.

Бени фыркает.

– Серьезно?

Я пожимаю плечами.

– Хотел сказать – в океан, но думаю, Рафф будет немного расстроен, если я утоплю его драгоценного идиота.

– Справедливо.

Пока он выволакивает Нико из моего кабинета, я раскладываю платье на столе. Это искусство – разрезать ткань и пропитать ее ее кровью, чтобы выглядело, будто ее ударили ножом в живот, но у меня получается. Когда я заканчиваю, я вешаю его сушиться, позволяя излишкам крови стекать по платью – так же, как было бы, если бы ее ударили ножом, пока она была в нем.

Бени возвращается в комнату и смотрит на мое извращенное творение.

– Не буду врать, выглядит довольно реалистично.

– И если они проверят кровь на ДНК, будет стопроцентное совпадение с Саксон.

Это надежный план.

Остается надеяться, что он сработает.

Одним из того, чем я всегда гордился, была способность оставаться невозмутимым в любой ситуации. Это полезно в самых разных обстоятельствах. Это не дает врагам почувствовать страх – по крайней мере, давало бы, если бы он у меня был. Это маскирует мои чувства, когда я на грани потери контроля. И это делает меня чертовски крутым игроком в покер.

Я никогда не раскрываю своих карт.

Бени сидит напротив меня за столом, пытаясь прочесть мое лицо, хотя сотни раз до этого попытки были тщетны. Романо и Чезари сидят по бокам от него и фыркают, когда он сдается. Он ругается себе под нос и бросает карты на стол рубашкой вверх.

– Я пас.

Ухмыляясь, я смотрю на Чеза и Ро. Они переглядываются, после чего одновременно соглашаются с Бени. Когда все за столом сбрасывают карты, я кладу свои на стол картинкой вверх и забираю выигрыш.

Бени таращится на меня через стол.

– Да ты издеваешься надо мной. Пара троек? А выглядел так, будто у тебя флеш-рояль!

– Никто не говорил, что я играю честно, – остроумно замечаю я. – К тому же, ты уже должен знать, что никогда не прочтешь меня.

Он показывает мне средний палец и швыряет свои карты в центр стола, показывая, что у него был фулл-хаус. Если бы он не забивал себе голову, то обыграл бы меня. Но излишние раздумья взяли верх, сделав меня богаче на десять кусков.

Когда Энцо собирается сдавать нам снова, мой телефон начинает вибрировать. Имя, появившееся на экране, не то, которое я ожидал увидеть, впрочем, как и всегда. Два дня назад, отправив ее отцу залитое кровью платье Саксон с личным курьером, я думал, мы увидим хоть какую-то его слабину. Но вместо этого он ведет себя так, будто в его жизни ничего не изменилось.

Это бесит до чертиков.

– Тебе стоит ответить, Босс, – говорит мне Бени, кивая на мой телефон. – Ты знаешь, какой она бывает, когда ты не берешь трубку.

Я опираюсь локтями на стол и прищуриваюсь на устройство, которое из звонящего превращается в уведомление о пропущенном вызове. Я бы хотел просто оставить его там, где оно лежит. Сделать вид, что не заметил, и продолжить игру в покер. Но Бени прав. Не отвечать – не выход.