Текст книги "Предвестники конца: Развеивая золу (СИ)"

Автор книги: Кайса Локин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Брошенный колдовской круг – плохое место, что притягивает призраков и злобных существ, например, таких как утбурд, – равнодушно произнёс Эймунд, заставляя нас напрячься. – Разве Видар не пожаловался вам, что пару недель назад умерли три собаки, а после слегла одна женщина? Впрочем, маловероятно, что вас заинтересует такой пустяк.

Рефил нахмурился, тоже скрещивая руки, будто они соревновались в невозмутимости:

– Хотите сказать, что здесь завелся дух-младенца, что начал мстить?

Недоверие так и читалось во взгляде хирдмана, который привык быть осведомлённым обо всём.

– Нет, он уже изган, – Эймунд пожал плечами. Видимо, вот чем он занимался, когда я пришла сюда. – Наверняка Видар счёл пустяком смерть собак и повитухи. Сложно его за это осуждать, ведь пользы от них было никакой – лишние рты и свидетели ночных прогулок командира.

Желваки заходили на лице Рефила, который сжал кулаки, заставляя колдуна насмешливо хмыкнуть.

– Вчера вечером ко мне пришла женщина, – продолжил Эймунд. – Она воспользовалась вашим приездом и кутерьмой и рассказала обо всём. Видар хоть и сказывается примерным мужем, но падок на красоту и не смог пройти мимо вдовы и изнасиловал её. Бастарды не нужны никому, так что командир подкупил повитуху и после закопал дитя здесь. Но утбурды – мстительные твари, и младенец сначала питался птицами, а после полакомился собаками. Не знаю, как тут попалась повитуха, но рискну предположить, что Видар подкинул на могилу какую-нибудь её вещь. Дух учуял запах, понял, кто причинил ему вред, и за пару ночей добрался до неё. Позавчера Мать тоже получила укус, пожаловалась командиру, однако тот слушать не стал. Так что у неё появились поводы для беспокойства, и ждать она больше не могла.

– Разве недостаточно дать имя утбурду, чтобы избавиться от него? – засомневался Рефил.

Я возразила, вспоминая наставления Тьодбьёрг, которыми она делилась со мной и Линн:

– Если утбурд вкусил плоти и крови, то стал сильнее. Каждая жертва помогает ему окрепнуть, и просто данное имя уже не спасёт. Нужно проводить обряд, сжигая вещи родителей и нарекать ребёнка.

Эймунд кивнул, указывая на кучку возле камня:

– Верно. Ещё стоит рассечь духовную пуповину, связывающую утбурда с землёй. Собственно, этим я и занимался, когда Астрид услышала пронзительный плач ребёнка и поспешила сюда.

Рефил испытывающее посмотрел на меня:

– Правда, Астрид?

Глубокий вдох и выдох, контроль над эмоциями и голосом – я приказывала себе собраться и не выглядеть жалкой во лжи.

– Да. К тонущему ребёнку кинулись на помощь сразу несколько людей, но никто не обратил внимания на плач.

Рефил досадно покачал головой, то ли видя откровенную ложь, то ли сетуя, что его заставили заботиться обо мне. Эймунд откровенно зевнул: казалось, мало что могло заставить его переживать или сочувствовать. Я же с щемящей болью взглянула на кучку угольков: чья-то крошечная жизнь, которая появилась на свет благодаря чужой похоти и силе. Мерзкий Видар, страдающий зудом в паху, не смог удержаться и не пристроиться к чужой юбке. Пара мгновений желания, а жертва расплачивалась и страдала. А после ребёнка замотали в тряпки и закопали, словно мусор. Задушила его повитуха или просто засыпала землёй – я не знала, но живо ощутила муки ребёнка, барахтающегося в яме. Злость заполонила разум: ничтожный мерзкий мужлан должен быть наказан точно также – узкая яма, связанный по рукам и ногам в темноте, а сверху стоят и насмехаются, избавляясь от ничтожного командира. Я стиснула зубы, поняв, что младенцем наверняка была девочка – только от них так скверно избавлялись.

«Сожги, сожги его, закопай! Пусть черви вкусят его плоти», – набатом звучало в ушах, и я ощутила, как кулаки налились огнём, готовым сорваться на мерзавца. Контроль ускользал, и я отчаянно пыталась проморгаться и понять, что произошло.

– Астрид! Ты слушаешь нас? – окликнул Эймунд, щелкая пальцами перед глазами и вырывая из образов мести. Он явно читал мысли или так хорошо понимал окружающих? А, может, всё дело в нитях, которые он видел как и реальность?

– С тобой всё в порядке? – Рефил обеспокоенно поглядывал на меня. Знал бы он, что донимало меня, точно счёл бы сумасшедшей. – Ты дрожала.

– Последствия первого ритуала, – отмахнулся Эймунд, сочувствующе похлопав по плечу. – Нужна практика, чтобы привыкнуть. Поешь, и всё пройдёт, – он протянул завёрнутые лифсе, но, наткнувшись на недоверчивый взгляд хирдмана, захохотал: – Оглуши меня Хеймдалль, если я пытаюсь отравить госпожу. Неужели сомневаетесь во мне?

Лукавая улыбка и хитрый прищур заставили любого бы относиться к Эймунду подозрительно, однако я просто схватила лифсе, откусывая большой кусок на глазах недовольного Рефила. Он сжал переносицу, видимо, в очередной раз проклиная меня, и повернулся к колдуну:

– Вы сможете подтвердить слова женщины и проведение ритуала по избавлению от утбурда?

Эймунд пожал плечами:

– А вы сможете заставить их отвечать? Вдове проблемы и порицания не нужны, а Видара с должности не уберёте. В глазах людей он защитник, который совершил маленькую ошибку. А, может, женщина сама его совратила и подставила? Как знать, как знать.

– Я не прошу судить их или рассуждать о морали! – разозлился Рефил, чьё чувство благородства и справедливости никогда не знало границ.

Впрочем, слова колдуна имели смысл: люди скорее всего поверят доблестному воину, хорошему мужу и примерному отцу, чем одинокой женщине.

– Я подумаю, – лениво протянул Эймунд. – Заинтересуйте меня, господин хирдман. До свидания, Астрид. Береги себя, иначе сейд сожрёт, – и, поклонившись, он вальяжно пошёл прочь.

Рефил раздражённо пнул камешек под сапогом, отворачиваясь к морю. Я же откусила ещё один кусочек лифсе, поражаясь произошедшему: путешествие в прошлое, обряд, рассказ о духе, пугающий голос в голове и сейд, что был повсюду. Голова шла кругом от попытки осознать происходящее. Вдруг в небе раздался клич, и на руку грациозно опустился сытый Ауствин, подозрительно глядя на предложенную мною лифсе.

– Скоро сумерки, надо возвращаться, – проговорил наконец Рефил.

Морщины глубоко отпечатались на его суровом лице, показывая, как много тревог и событий он пропускал через себя. Случай с утбурдом точно скажется на его спокойствии.

– Что ты намерен делать? – спросила я, поглаживая Ауствина и аккуратно ступая по берегу.

– Я не знаю, Астрид, – отрезал хирдман, тяжело вздыхая и бредя рядом. – Ты и этот колдун – те ещё занозы в моей жизни, доставляющие столько неприятностей, что Локи был бы восхищён.

Ауствин вскрикнул, раскрывая крылья и заставляя Рефила досадно вздохнуть. Отчасти он был прав: каждая моя выходка доставляла ему мороки и головной боли, а ведь обещала исправиться. Не зная, что сказать в оправдание, которого просто не было, я поинтересовалась:

– Ты ведь расскажешь Сигурду о произошедшем?

Рефил пожал плечами:

– Зачем? Не он ведь нашёл колдуна и потревоженную могилу. Да и будет ли эта вдова говорить? Проблемы не нужны никому, как и сплетни. Её скорее осудят, чем станут защищать.

– Сигурд будущий конунг, – напомнила я. – Ему предстало разбираться с убийствами, судить и наказывать виновных. Если тебя не волнуют смерти младенца и собак, то вспомни о повитухе, которую подставили и сделали приманкой для утбурда.

– Холера, Астрид! Я думаю, как поступить правильно и справедливо для всех, – взбесился Рефил, которому явно надоело возиться со мной, и он успел пожалеть сотню раз, что ввязался в авантюру Харальдсона.

Однако терпеть несправедливость я тоже не могла:

– Во всех девяти мирах нет ничего чисто чёрного или белого. Поступая правильно для одних, ты, возможно, губишь других. Меньшего зла не существует, – и, поклонившись, я пошла к дому травницы, оставляя Рефила в раздумьях.

Глава 7

Последующие несколько дней мы с Лив были предоставлены самим себе. Весна медленно наступала и стирала остатки снега. Солнце редко выглядывало из-за хмурых туч, но его тёплые лучи дарили улыбки каждому и заставляли поднимать лица к небу, согреваясь и предвкушая долгожданное лето. А вечерами вновь холодало, и иней сковывал землю, как бы намекая, что рано ещё расслабляться.

Старухи шептались, что с каждым годом зимы становятся всё холоднее и холоднее, и совсем скоро наступит Фимбульвинтер с её ужасными морозами и беспощадными буранами, скрывающими в себе двергов, великанов и Дикую охоту, что явится собирать души погибших. Предрекали и последующий Рагнарёк, видя в любой смерти дурное предзнаменование. Вот только спасения от конца света старухи не придумали, но считали своим долгом громко вздыхать и докучать прохожим, как будто точно знали, что таилось в слове «Рагнарёк».

В детстве Линн рассказывала, что люди понимали: жизнь может быть конечной и даже для богов когда-нибудь наступят сумерки, а потому и нарекли гибель мира – Рагнарёк. Каким он будет и чего ждать – неизвестно, но одно было понятно точно – смерти не избежать. Долгую зиму тоже вроде бы придумали люди, потому как мало что пугало так же сильно, как вечная мерзлота и голод. Однако Линн заверяла, что предсказаниями о Фимбульвинтер с вёльвами поделились сами боги, желая предупредить. Однако я упорно не понимала, чем это знание поможет противостоять всеобщему концу? Может, великие асы и ваны сами не ведали, как разрешится их судьба, и надеялись отыскать ответ среди людей, неистово желая избежать смерти? Я не знала и старалась не размышлять о подобном, потому что толку от тревог никакого, а изводить себя не хотелось – проблем и без того хватало.

Как и в Виндерхольме, сплетники ютились по углам и закоулкам и перешёптывались, постоянно оглядываясь и замолкая, стоило подойти чуточку ближе. Я пыталась осторожно подслушать хоть что-нибудь про смерть повитухи, однако ничего не узнала. Переговорить с Сигурдом не удавалось: он постоянно пропадал у командира, выслушивая отчёты и проверяя амбары, бараки и оружейные с драккарами, которые здесь берегли. Рефил приставил к нам с Бьёрнсон того же хускарла и, убедившись, что я извинилась перед воином за принесённое беспокойство, отправился помогать Харальдсону исполнять роль сурового надзирателя, который, казалось, обиделся на меня.

Жизнь поселения проходила однообразно и скучно. Скупые огороды близ каждого дома ожидали посева, изредка пыхтела кузня, пока мастер выполнял по одному заказу в день. Женщины стирали вещи в корытах, рядом разгуливали коровы и бараны. Свиньи вечно возились меж домов в поисках еды, гоняя гусей и куриц. Во Виндерхольме хоть и держали животных, но гораздо меньше: места не хватало и берегли облик столицы Риваланда с главным храмом богов и самым длинным домом, где и положено жить конунгу всех земель. В одалах же люди предпочитали делать подношения и молиться в колдовских кругах или устанавливать высокий идол с изображением Одина, обращаясь к нему как Всеотцу и всесильному защитнику. Дома же глав поселения хоть и выделялись на фоне остальных, однако немногим: амбары лишь были шире или сараев побольше.

Прогулки по округе навевали тоску: заштопанные платья качались на ветру вместе с чулками и перешитыми по несколько раз рубахами, показывая достаток людей. Редкие украшения в виде старых медных амулетов висели на шеях мужчин и женщин, одетых в выгоревшие наряды. Они не стремились красоваться и наряжаться, а довольствовались тем, что было, не гонясь за повышенным вниманием.

Сигурд обещал нам с Лив тренировочные бои, но вместо этого воины весьма неохотно рассказали о службе, давали поддержать затупленные топоры и показывали, как наносить удары по соломенному чучелу, а после ссылались на занятость и прогоняли нас. Настаивать на уроках мы не стали и ограничились краткими советами от сопровождающего хускарла.

– Не поддавайтесь на эмоции и не думайте, что противник будет вас жалеть, – наставлял он. – Любое промедление может стоить вам жизни, а потому действуйте быстро и точно.

Мой отец обучал хускарлов воевать, и, слушая объяснения, я невольно представляла, что это он учит меня – глупая и абсурдная мысль, не имеющая ничего общего с реальностью. Вместо Дьярви рядом шёл очередной хускарл, имя которого постоянно вылетало из головы.

– Но разве меткость не важнее скорости? – сомнительно протянула Лив. – Если бездумно махать топором, то можно выдохнуться и пропустить удар. Не лучше ли понять противника и предугадать его пасы, нанося решающий удар?

Хускарл покачал головой:

– И что же будете стоять посреди поля боя, выжидая? Вас, госпожа, быстрее застрелят из лука или метнут топор в голову. В битве всё решают инстинкты, а не мысли.

– Мне по душе стрельба из лука, а она подразумевает чёткое понимание поступков противника и его место, – возразила Лив, скрещивая руки на груди. – Важна сосредоточенность и уверенность. Что толку пускать стрелы бездумно? Промах может напугать жертву или же наоборот выдать моё укрытие. Разве я не права?

– Я говорил о ближнем бое, а не о дальнем. Ваша мать сторонница схватки один на один и вроде бы не жалует тихих атак из лука.

Лив поджала губы и тряхнула волосами, колко бросив:

– Моя мать – истинный воин, который взвешивает все за и против. Она не станет подставляться и бездумно бросаться в атаку, даже если и принадлежит к ульфхеднарам. И да, это она впервые дала мне лук, видимо, оценив стрельбу.

И, не желая тратить времени на перепалку, она круто развернулась и пошла прочь от тренировочной площадки. Я соучаствующее посмотрела на хускарла и последовала за Бьёрнсон. После того дня у колдовского круга она пыталась выпытать у меня, что же там произошло и удалось ли встретить Эймунда, но я отмахивалась, не решаясь поделиться ни открывшимся видениям, ни тайной вдовы. Лив хоть и пыталась казаться невозмутимой, но даже слепцу было бы понятно, что она обижена, однако меня это мало волновало. Она и без того достаточно знала о моих приступах.

В молчании мы добрели до деревянного старого пирса, где повсюду были разбросаны верёвки, рыбацкие сети и бочки, а в море качались лодки. Вдруг мимо нас пронеслась гурьба детей в коротких куртках и съехавших шапках, хлюпая башмаками по лужам. Я отскочила в сторону, спасаясь от брызг на новом синем плаще, который Этна закончила ткать на прошлой неделе, но Лив так и замерла на месте, с улыбкой глядя на ребятню, играющую в догонялки. Вальгард всегда ловил меня за считанные мгновения, однако проигрывал, стоило начать играть в прятки. Однако потом хитрый Сигурд придумал шутку: когда они с Ледышкой не могли найти меня, то Харальдсон громко кричал, что видел, как по улицам бродит то тролль, то и вовсе злобная великанша Грила, похищающая детей. Тогда я с визгом выбегала из укрытия и неслась к мальчишкам, а они хохотали, держась за животы.

Лив вдруг наклонилась, подобрав подолы сиреневого плаща, и подняла с земли чуть запачканную тряпичную куклу.

– В детстве у меня была похожая, – с улыбкой произнесла она. – Помню, я тяжело заболела и не выходила из дома всю зиму. В комнате постоянно пахло жжёнными травами и отварами, которыми меня поили каждый день, а ещё иногда приходили колдуньи и били в бубны, напевая дикие песни. Отец тогда сильно злился и почти не появлялся дома, а мама… – она запнулась, горько усмехаясь. – Однажды ночью у меня случилась горячка, никто не верил, что доживу до утра. Престарелая тир посоветовала матери сшить куклу-оберег, чтобы защитить меня. Тогда она просидела подле моей кровати до зари, а на утро жар спал.

Я молчала: не думала, что Сигрид знакомы человеческие чувства и она способна заботиться о дочери. Большинству казалось, что Бешеной абсолютно всё равно на семью, однако рассказ Лив доказывал обратное.

– Ты до сих хранишь её? – поинтересовалась я, вспоминая, что куклам-оберегам приписывают мощное колдовское влияние. Если её потерять, сжечь или утопить, то несчастье обязательно ляжет на владельца, а потому к таким вещам прибегали редко.

Лив кивнула:

– Да, конечно. Помню, как нашла на подушке подарок от матери, которая обычно избегала меня, и на радостях не отпускала игрушку, пока болезнь не отступила. Я рассказывала ей сказки, пела песни и обещала, что покажу ей весь Виндерхольм. А затем наступила весна, я окрепла, и мать спрятала куклу. Я рыдала, умоляла вернуть её, но она была непреклонна. У меня не было игрушек и друзей, Астрид, кроме этой куклы, – призналась Лив, глядя сверкающими от слёз глазами. – В конце концов госпоже Сигрид надоело выслушивать истерики, и она пригрозила, что выбросит куклу, а заодно и меня, если я посмею хоть ещё раз открыть рот.

Зная характер Сигрид, я ничуть не сомневалась, что она выполнила бы угрозу, не моргнув и глазом.

– Она отдала мне куклу пару лет назад, сказав, что отныне я сама по себе, – продолжила Лив, утирая слёзы. – Тогда я поняла, что ей и отцу стало всё равно. Упади я в реку или заболей, они не станут заботиться. Я прорыдала всю ночь, прижимая куклу к груди, а после спрятала её в сундук и больше никогда не доставала.

Бьёрнсон заботливо отряхнула игрушку от грязи и оглянулась по сторонам, пытаясь отыскать владелицу. Однако детвора убежала далеко, и никто не думал возвращаться за потеряшкой. Лив вертела её в руках, явно не зная, что предпринять, как с неба стал накрапывать дождь.

– Возьми с собой, – предложила я. – Оставлять под дождём – плохая затея, промокнет и потом не высушишь. Травница, может, знает чья она.

Лив кивнула и, последовав моему примеру, натянула капюшон. Дождь усиливался и загонял людей по домам, а на горизонте сверкали молнии. Ветер разгонялся, прижимая к земле ветви деревьев и швыряя пыль в глаза. Я обернулась на дом Эймунда, надеясь, что в непогоду он не бродит на улице, а сидит в уюте, однако ничего не выдавало его присутствия. С того дня на берегу я вообще больше не видела колдуна и не могла понять, где можно пропадать столько времени. Тревожная мысль уколола сердце: а что, если после всех обрядов и использования сейда, ему плохо? Может, стоило зайти и проведать? Я сделала шаг в сторону, но Лив окликнула меня и пришлось возвращаться – не хотелось бы привлекать внимания и создавать проблем.

Хускарл проводил нас и поспешил убраться к остальным, пока не начался ливень.

– Я уж начала волноваться! – воскликнула травница, хлопоча у очага и помогая развесить мокрые плащи. – До утра теперь будет буря, даже не думайте выходить. Сокол твой умный, – она ткнула под потолок, где Ауствин чистил перья. – Только первые капли упали, как он влетел через окно.

– Мы бы вернулись раньше, но хотели найти владелицу, – Лив протянула женщине куклу. – Не знаете, чья это?

Травница повертела игрушку в руках и пожала плечами:

– Сожалею, но помочь ничем не могу. Не волнуйся, завтра погода успокоится, и дети снова выбегут на улицу, а там уж и спросите. Вы ж не уезжаете на рассвете?

– Через пару дней, – ответила я, суша волосы. – Мы сильно вас стесняем? Можем попроситься в другой дом.

Она тут же замахала руками:

– Что вы, что вы, госпожа! Ничуть не мешаете! Я больше за погоду беспокоюсь! Весна коварна. С утра солнце светит, а через пару мгновений уж дождём веет, а путь до Виндерхольма не близкий.

Я кивнула, но всё же не поверила напыщенной учтивости, однако спорить и острить не стала. Сама не была бы рада, если бы в наш дом подселили чужих и заставили им улыбаться и готовить, так что травница ещё держалась бодро. Не желая злоупотреблять гостеприимством, предложила помочь с домашними хлопотами, надеясь отделаться уборкой, но хозяйка начала готовить ужин. Лив тут же принялась чистить овощи для похлёбки, оставляя меня возиться с рыбой и проклинать свой длинный язык, от которого толку всегда было мало.

За болтовнёй о жизни поселения время пролетало незаметно. Травница помогала многим, спасая от болезней и предсказывая погоду. До появления Эймунда она была единственной, кто умел заклинать сейд, и слыла проводником между людьми и богами.

– Но колдун здесь долго не задержится, – рассуждала травница, обгладывая рыбу. – Такие как он никогда не остаются на одном месте, а постоянно бродят в поисках чего-то особенного.

Лив метнула на меня быстрый взгляд, но я не обратила внимания: пускай, думает что угодно, а поддаваться на провокации не стану.

– Особенного? – переспросила Бьёрнсон, всё ещё поглядывая на меня.

– Про таких, милочка, говорят, что они себе на уме. Замкнутые и нелюдимые. От них нож в спину получить можно, и глазом моргнуть не успеешь. Вот знаешь…

И она пустилась в воспоминания, рассказывая про колдуна, что извёл всё поселение за то, что ему не заплатили за работу. Судить его было сложно, ведь его подло обманули, однако и его кара оказалась слишком суровой. Лив тяжело вздыхала и качала головой, явно осуждая колдуна и ему подобных.

– Вы знаете так много историй, – восхитилась Бьёрнсон, вызывая у меня усмешку. По мне травница была обычной сплетницей и любила хорохориться, нежели чем рассказывала путные и достойные истории. – Но, простите, если кажусь слишком любопытной, как же вы оказались здесь? Столько знаете, наверняка видели многое.

Я едва не поперхнулась бульоном, слушая льстивые речи Лив. Обычно тихая и зажатая девочка сейчас пыталась задобрить женщину добрыми словами и похвалой, будто пыталась загладить мой хмурый взгляд и дурной характер. Оказывается, Бьёрнсон полна секретов, однако я тут же отругала себя за впечатлительность: Лив ведь всю жизнь существует подле тех, кому на неё всё равно, а значит, пришлось учиться приспосабливаться и переступать через себя.

– Повелась на слова тётки, – травница грустно хмыкнула, но в глазах её мерцала злоба. – Она говорила, что дар может отвернуться, если познать мужчину и его близость.

Я насторожилась: подобные слухи действительно окружали вёльв и колдунов. Предрекалось, что сейд благоволит им только до тех пор, пока они не ставят никого другого выше, чем их предназначение. Однако подтверждений тому не было. Тьодбьёрг и вовсе происходила из древнего племени ведущих, где дар передавался по наследству, и никто из потомков не был обделён способностями. Травницы нередко имели много детей и точно не жаловались на сейд. Быть может, они, конечно, врали, и магия оставила их, а отвары получались только благодаря отточенному мастерству. Однако я сомневалась: скорее, мало кто хотел родниться с ведущими, боясь порицания.

– Я родом из одала с западной части Виндерхольма, – продолжила травница. – Перед побегом родители хотели выдать меня замуж. Нареченного я знала: хороший, честный мужчина из нашего же поселения. А я только-только стала понимать силу трав – гордилась собой, бросать не хотела. Родителям не говорила – боялась. Крестьянам положено на земле работать, урожай собирать, а не разбирать листочки и цветочки, думая, что в них смысл жизни. Однако я была иного мнения и нашла утешение в лице тётки, которая слыла травницей. Родители не любили её, осуждали, а мне податься больше было не к кому. Она-то и убедила меня, что свадьба только горечь принесла бы. Забрал бы муж и честь, и дар. – Она тяжело вздохнула, глядя на дверь, за которой плакал ливень. – Глупая была, наивная. Рыдала долго, но решила, что раз могу помогать людям, значит, на то воля богов и перечить ей не должна. Поэтому сбежала накануне сватовства и скиталась по одалам, за миску супа лечила хворь и слабый желудок, пока однажды в Виндерхольме не повстречала тётку. Хотела подойти, спросить совета, а затем увидела её выпирающее брюхо и своего жениха рядом с ней.

– Она специально вас обманула? – возмущённо перебила Лив, ударяя ложкой по миске, заставляя брызги взлететь. Я протянула тряпку, и пока Бьёрнсон смущённо протирала стол, травница продолжила:

– А как же, – она повела плечами, будто разминаясь. – С годами выйти замуж становится всё сложнее, милочка, а тётка моя уж увядать начала. Вот и избавилась от соперницы.

Лив принялась браниться и осыпать предательницу проклятиями, заставляя травницу качать головой и улыбаться. Но за её ухмылками скрывалось что-то злое, тёмное, будто она разделалась с обидчицей раз и навсегда. Эймунд сейчас точно бы закатил глаза и сказал, что я придумываю, а не ищу правду в сейде, но пользоваться им было рискованно – вдруг травница заметила бы? Поэтому я предпочла отмалчиваться и не смотреть на колдунью, чем наверняка её позабавила. Могла она чувствовать мой сейд так же, как и я ощущала её чёрное, опасное нутро? Вопросов становилось только больше, а единственный, кто мог дать мне ответы, пропадал неизвестно где.

Остаток вечера Лив всё не унималась и болтала с травницей о погоде, жизни поселения, командире, который вроде всех устраивал и старался помогать каждому. О странностях и происшествиях здесь не слышали, и все были знакомы друг с другом. А затем женщина мельком обмолвилась о повитухе, что умерла от резких болей во всём теле.

– Вот это странная смерть, – призналась она. – Вроде бегала, планы строила, рыбу покупала, а тут взяла и померла. Командир меня даже не стал звать на тело смотреть, всё сам как-то. Но оно и понятно, повитуха-то из его крестьян бывших. Он же половину своего одала сюда притащил.

Я не удержалась:

– Что это значит, госпожа?

Травница, облизав жирные пальцы, пояснила:

– Видар был из бондов, но затем дела его совсем плохо пошли: засуха погубила урожай, а после амбар сгорел. Словом, боги отвернулись от него, – прошептала она, боязливо поглядывая на дверь. – Ну вот он сюда и подался. Старый командир поселения с радостью ему бразды правления отдал и перебрался в смотровую башню на Утёсе, а Видар тут всем заправлять стал. Так что неудивительно, что все и знают друг друга как облупленные веником.

– Но есть ведь и другие? Не его люди? Вы, например, – проговорила Лив, убирая со стола тарелки и начиная их намывать в чане с остывшей водой.

Травница покачала ногой и устало зевнула:

– Таких мало. Домов три или четыре наберётся: я, колдун этот, вдова конюха и дед старый, что совсем головой уж слаб. Ой, девоньки милые, спать уж пора, а мы с вами всё болтаем и болтаем, – и, ещё раз громко зевнув, травница стала разбирать постели.

В ту ночь я так и не смогла уснуть, маясь тревожными мыслями о пропавшем Эймунде и вдове с её тайнами. Неудивительно, что Видар не боялся тут никого и мог творить, что угодно, ведь окружение состояло только из его верных людей, которым он наверняка мог угрожать. Мало нашлось бы крестьян, готовых пойти против того, кто кормил их. И хоть сейчас ситуация изменилась, и Видар больше не слыл бондом, однако привычки долго искореняются. Вдова же была из «новеньких» – ожидаемо, что командира влекло к ней. Скольких же тогда детей он убил и похоронил в своём одале? Слабо верилось, что случай был единичным. Злость одолевала с новой силой, но я стиснула в кулаке медальон, боясь вновь услышать потусторонний шёпот. Может, так люди и начинают сходить с ума? Видят страшные и пугающие образы, думая, что это прошлое или будущее, а после с ними начинает общаться мистический голос, который могут слышать только они. Если так, то сколько ещё я продержусь в здравом рассудке? Мне нужен был Эймунд и его наставления, но как быть, если он оставался в поселении на окраине, а я в Виндерхольме? Есть ли у меня шанс не сойти с ума? В терзаниях и сомнениях я встретила рассвет, и глаза болезненно закрылись, навевая дрёму.

Этна часто ворчала, что разговаривать со мной можно только после полудня – до этого времени я хуже, чем тролль под мостом. Вальгард с ней соглашался и старался не подходить до обеда, боясь нарваться на уничижительный взгляд и поток брани, которым я крыла ранние подъёмы. В особенности тогда, когда меня о них никто не предупреждал. А сегодняшнее утро как раз было таким: мало того, что я совсем не выспалась, так и проснулась от настойчивой Лив, которая радостно заявила, что ливень стих и мы наконец-то можем подняться на смотровую башню. Размазывая кашу по миске, я слушала болтовню Лив о предстоящем приключении, которое обещали Рефил и Сигурд. Последний, видимо, успел когда-то укусить Бьёрнсон, иначе сложно было объяснить не замолкающую Лив. А, может, она всегда была такой, просто потенциал скрывался из-за отсутствия общения.

Наспех позавтракав и натянув шерстяные платья с плащами, мы с Лив вышли на улицу, где нас уже ждали Рефил и Сигурд, который радостно улыбался. Казалось, ничто не способно испортить ему настроение.

– Доброе утро! – пробасил он. – Сегодня прекрасный день, чтобы посмотреть на природу с высоты. Ветер точно не сорвёт нас вниз, а небо не смоет со скал. Так что бодро топаем и день проводим на вершине Утёса, общаясь со старым командиром.

Рефил хмуро кивнул и поспешил вперёд, явно избегая меня. Что ж, заслужила, но стало обидно: он ведь видел, что со мной всё в порядке и не стоило волноваться, однако по-другому хирдман не мог.

Сигурд поравнялся со мной и Лив и принялся рассказывать о жизни поселения и его обязанностях:

– В случае нападения воинам важно успеть зажечь сигнальный огонь в нижней смотровой башне, – он указал на высокий холм, где располагалась каменная башня. – Огонь из неё будет виден на Утёсе. Там воины также подожгут огонь, предупреждая об опасности. Пламя будет заметно и в Виндерхольме, и в Одинокой башне.

– То есть Одинокая башня нужна для повторения сигнала, если вдруг туманы, буря? – поинтересовалась я.

Харальдсон щелкнул пальцами, явно красуясь:

– Абсолютно точно. Она способна предупредить не только Виндерхольм, но и всю восточную часть Хвивальфюльке. Люди в одалах тоже должны быть предупреждены об опасности и готовы броситься на помощь.

Лив задумчиво протянула:

– Тогда как Орлам удалось пройти мимо всех поселений и добраться до ворот Виндерхольма?

Я напряглась, боясь услышать ответ. В кошмарах Оли и Рота расстались как раз возле Одинокой башни, но огни её не пылали.

– Тогда не было сигнальной башни в нижнем поселении – не успели достроить, – пояснил Сигурд. – Орлы об этом знали и решили воспользоваться шансом напасть на нас. Кроме того, неужели ты думаешь, что существует только одна дорога от Виндерхольма до сюда? Конечно, нет. Есть горные тропы, можно пройти вдоль побережья и ещё через пролесок, минуя повороты на одалы, в которые мы специально заезжали.

Лив не унималась:

– Но откуда Орлам известны наши дороги? У них было так много соглядатаев? Почему тогда никто ничего не понял, и Орлы дошли до наших ворот?

Рефил остановился и круто повернулся к Лив, произнося по слогам:

– Потому что нас предали. А тебе неплохо было бы знать историю кланов, Бьёрнсон.

Губы Лив задрожали от обиды: если её избегали и мать, и отец, так откуда же она могла знать историю становления кланов и раздела земель? Идэ не рассказывала дочерям ничего путного, только восхваляла Волков, именуя их лучшими и сильнейшими, просто потому что они родились в Хвивафюльке. Мои знания были бы такими же, если не Линн и Вальгард с Сигурдом, которые терпеливо отвечали на вопросы.