Текст книги "Предвестники конца: Развеивая золу (СИ)"

Автор книги: Кайса Локин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Глава 22

Прошёл год. Год, наполненный одновременно всем и абсолютной душевной пустотой. Однако жизнь продолжала меняться.

Долгожданная свадьба Сиф и Тора длилась неделю, гремя пирами и музыкой и разливая реки вина и эля. Трудхейм кишел гостями и сотрясался от хохота и плясок, трэллы едва успевали приносить еду и убирать грязные тарелки со стола, а заодно менять постели в гостевых комнатах. У большинства асов были собственные чертоги, но отчего-то почти никто не отказался задержаться в самой огромной обители Асгарда. Сиф держалась отчуждённо и спокойно, будто реку сковал лёд, не позволяя испытывать чувств. Тор недовольно сопел рядом с ней, хмуро взирая на каждого и топя в винных рогах свою никчёмность. Каждый пир походил на издёвку: веселились все, кроме тех, в честь кого и был устроен праздник. И лишь на последний день Тор улыбнулся.

Андвари выполнил обещание и изготовил молот ровно в срок. До сих пор помню, как смолкли барабаны и протяжно взвыли струны лютен, когда в залу вошла надменная Гулльвейг. Она шла в расшитом золоте сиреневом платье с длинным шлейфом, украшенным сиренью, а в руках у неё был узорчатый короб, расписанный рунами. Поклонившись, она оставила его перед главным столом, за которым и сидели жених с невестой в окружении самых близких. Замыкали процессию десяток трэллов, что с трудом катили тележку с каменным сундуком, на крышке которого тоже был выполнен узор. Любопытные взгляды тотчас неотрывно провожали ван, которая в тот момент наслаждалась триумфом и предвкушала последствия, о коих я предпочёл умолчать.

– Мой добрый брат попросил помочь славному герою Тору и подобрать для него оружие под стать, ибо никто лучше меня не понимает силу металлов, – терпкий голос ван звучал словно эхо в горах. – Я долго думала, что сможет отразить величие господина и поможет ему с лёгкостью повелевать грозами и молниями. В глубоких пещерах Свартальфхейма талантливейшие кузнецы изготовили золотой молот, что я нарекла Мьёльниром – сокрушитель. Руны и узоры отражают его невероятную силу и могущество сейда, что вплетено в это оружие, которое не подвластно никому кроме Тора Одинсона.

Он медленно приблизился к сундуку и сдвинул тяжёлую крышку, поднимая молот, отливающим солнечным сиянием и переливами огня в кузнице.

– Мьёльнир тяжёл, ибо лишь великая сила способна сокрушить небеса всех девяти миров в грозовом перекате, а потому вручаю тебе рукавицы и пояс, – продолжила Гулльвейг, отдавая Силачу короб. – Да славится имя Тора Громовержца и метателя молний!

Облачённый в широкий золотой пояс со сверкающими рубинами и кожаные рукавицы с рунической вышивкой, Тор сжимал молот и призывал переливы грозы, что отзывались ему в один миг. Никогда прежде я не видел его столь счастливым, чем тогда. Однако не забыла Гулльвейг и про невесту, подарив ей три сундука с нарядами, украшениями и редкими камнями, но самым ценным было ожерелье с жемчужинами, выуженными со дня моря в Мидгарде, и изумрудом, который так подозрительно напоминал мне о цвете глаз Фрейра. Он все дни пиршества не отводил глаз от Сиф и даже отважился предложить её единожды на танец. Я не хотел вмешиваться в отношения подруги, но всё же продолжал наблюдать, боясь вспышки гнева у Тора. Хотя тому было всё равно: молот занял его мысли.

После окончания свадьбы Силач решил отправиться помогать людям в Мидгард, помогая им строить там города и противостоять природным бедствиям. Не забывал он и про остальные миры, разбираясь то с пауками, что портили леса альвов, или же утихомиривая разбушевавшихся великанов. Словом, Тор из всех сил пытался заслужить звание защитника всего и всея. Я опасался, что Один начнёт наседать на сына, требуя от него наследника, однако больше всего Всеотца занимал сейд и Фрейя, так что в сторону Сиф он пока что не косился. Лебедь же стала полноправной хозяйкой Трудхейма и разбила ещё пару садов, что умудрялись радовать красками даже зимой, чего ей удалось добиться при помощи Фрейра, который постоянно ошивался рядом и учил Сиф ухаживать за землёй и деревьями.

– Он не причинит ей вреда, – произнесла однажды Гулльвейг, подходя ко мне на балконе, откуда я украдкой наблюдал за ними. – Фрейр лишён тщеславия Фрейи и моей холодности. Из нас троих он самый добрый и справедливый.

– Я переживаю за сердце Сиф: она не должна пострадать от его чувств.

Гулльвейг тихо рассмеялась:

– Как ты можешь судить? Посмотри: она улыбается и смеётся, хоть у неё получилось всего лишь взрастить хилый и невзрачный ирис под его руководством. Тора такие мелочи не интересуют, а её – да.

– С каких пор ты рассуждаешь здраво и спокойно? – я привык к её яду и сарказму, которыми были пропитаны каждое слово, однако тут звучали лишь поддержка и одобрение.

Гулльвейг повела плечами, отворачиваясь, и ветер донёс её тихие слова:

– Возможно, я не такая дрянь, какой я сама хочу казаться.

И в этом она была права: ван сама сотворила себе образ жестокой и неприступной, которой нет дела до забот других. Впрочем, понять её я тоже мог, узнав про таинственный шёпот, что я услышал тогда в Утгарде.

Тот день навсегда выжжен в моём сердце и памяти тяжёлыми воспоминаниями и кровавой клятвой, от коей мне никогда не сбежать. Слышавшие её Гулльвейг и Бюлейст были поражены до глубины души и не могли поверить в происходящее, ибо их глазам также предстал призрачный Фарбаути во главе войска мёртвецов. Со слов брата, он пытался отыскать останки отца среди развалин чертога и города, однако никто не отзывался на его зов, и лишь горстки пепла напоминали об оставленных жизнях. Однако Бюлейст и не надеялся найти хоть кого-то, ведь только он один давал клятву находиться в Утгарде, дожидаясь меня.

– Это из-за меня, – потрясённо прошептала Гулльвейг. – Мой дар – моё проклятие, что призвало призраков.

Мы удивлённо уставились на неё, ожидая пояснений:

– Сейд хранит память всего происходящего. Видение о последних моментах ваших родителей в этом зале тому лишь доказательство: сколько бы лет не прошло, мироздание будет помнить. А затем однажды я поняла, что могу призывать призраков.

– Что, вот так просто? – ядовито бросил я: все чувства и эмоции обострились и в то же время были пустыми – пережитое давало о себе знать.

Ван на мой выпад не отреагировала, однако тогда в разговор вступил Бюлейст, открывая ещё одну тайну, как будто прошлых не хватало:

– Проклятие ётунов Хельхейма, – тихо проговорил он, заставляя Гулльвейг кивнуть. – Некоторые из них видели мертвецов и повелевали ими. Однако, от чего потом и сходили с ума: тьма смерти забирала их души. Лишь сильнейшие могли контролировать призраков и оставаться в здравом рассудке.

Я расхохотался:

– А тебе не много ли, госпожа ван? И металлами управляешь, и лучше прочих в проклятиях разбираешься, а теперь ещё и мертвецов видишь? Есть то, что ты не умеешь? – и тут я вспомнил: – Ты говорила, что дар над природой у вас от отца – вана, а сейд от матери. Она была ётуном, не так ли?

Я взглянул на Бюлейста, желая услышать подтверждение своей догадки, но он только покачал головой, будто не хотел продолжать тяжёлый разговор. Однако в тот миг мне было плевать: все тайны обнажались, оставляя в душах каждого из нас шрамы.

– Ты поэтому ищешь правды, верно? Твою мать тоже убил Один, а отец молчит, и ты боишься, что он предал вас всех, так? Боишься, что даже самые близкие могут предать?

Гулльвейг помрачнела, а за спиной вспыхнули тени, однако теперь они меня не страшили, ведь я и сам стал частью этого мира. И ван тяжело вздохнула, успокаиваясь:

– Ты многое пережил сегодня, Локи, а потому я прощу тебе дерзость. Однако не вздумай ещё раз повторять подобное, иначе я за себя не решаюсь. И да, знай, что отныне кровавая клятва легла на твои плечи и тебе придётся исполнить её любой ценой, иначе не найдёшь никогда покоя.

О том, что она находилась в похожих тисках, я тогда даже не догадывался, и лишь спустя много лет правда открылась мне.

Меж тем свадьба Тора и Сиф стала первым значимым событием в наших жизнях, знаменовавших дальнейший передел. Как оказалось, Силач всё же признался ей в измене, поэтому Лебедь и посоветовала мужу держаться от неё подальше и найти занятие по душе, как это сделала она. Фрейр то присматривал за своим отцом Ньёрдом, которого, как оказалось давно донимали головные боли, то пропадал в Ванахейме, и я был уверен, что именно он и являлся хранителем корня: он больше прочих был привязан к родному миру. А затем вдруг срывался и проводил пару недель подле Сиф, с которой высаживал сады, беседовал до первых звёзд и помогал ухаживать за полями, на которые Один и наложил руку, но пока что об этом не объявлял.

Старшая ван занимала его мысли, и уже к концу зимы близ Валаскьяльва красовался новый чертог Фрейи – Фолькванг, сделанный из клёна и ясеня. Широкие врата скрывали небольшой дом самой ван, окружённый цветущим лугом. Построили его альвы только потому, что Фрейя как бы невзначай заметила, что в Вальгалле слишком много героев и однажды им не хватит места в залах Одина. Тот, желая то ли угодить, то ли впечатлить, отдал приказ о создании нового и прекрасного чертога. Справились альвы на славу: цветы умело сочетались с мечами и щитами, выказывая двойственность Фолькванга. Я лично считал, что так Один делал свадебный подарок, однако Гулльвейг только посмеялась, услышав такое предположение:

– Моя сестра никогда не выйдет замуж, иначе лишится титула верховной ван. С кем бы она не спала, Фрейя ни за что не променяет корону Ванахейма на звание чей-то там жены.

– Но тогда она стала бы повелительницей Асгарда, да и вообще верховной богиней, – не согласился я. Мы прогуливались тогда по зимнему саду Трудхейма, а мороз щипал за щёки, и даже утеплённые плащи не спасали от холода.

Гулльвейг покачала головой, натягивая меховой капюшон:

– Выйдя за Одина, она принесёт ему власть над Ванахеймом, а себе ничего. Фрейя никогда так не сделает и уж лучше просто будет с ним спать, изводя Фригг.

Последнюю было ни слышно, ни видно. Трэллы поговаривали, будто она предпочла уединение, и единственными её гостями были только сыновья. Впрочем, встречаться с ней мне совершенно не хотелось, как и встречаться с Одином.

Первым порывом после того дня в Утгарде было дикое желание разнести весь Асгард в щепки, однако Гулльвейг сдержала меня, заверив, что это глупо и опрометчиво. Рассудок шептал, что ван была права: я – один, а их, ослеплённых ложью и доверчивых барашков, слишком много, чтобы справиться. Нет, здесь нужна была только хитрость и сторонники. Много сторонников. Вот только где их искать – пока что загадка.

Тогда я начал тренироваться в иллюзиях и магии ещё сильнее, чем прежде. Благодаря Бюлейсту появился доступ в чертог Утгарда, который мы с ним исследовали вдоль и поперёк. Гулльвейг часто порывалась ходить вместе с нами, однако брат противился, говоря, что эти места священны для ётунов, а потому не следовало приводить «предателей». Поэтому упросил вана не надоедать и позже потом передавал ей всё, что считал нужным и полезным. Гулльвейг возмущалась, говоря, что я не смогу оценить всего и обязательно пропущу важное среди всех развалин, однако умолкала, стоило напомнить о всех её секретах, в том числе имя таинственного наставника. Тогда ван замолкала, а после припадала к губам, утягивая в объятия страсти, в которой мы сгорали дотла. Нам не хватало воздуха, магия соединялась воедино и изводила своей мощью, норовя взорваться от вихря чувств, но мне и ей всегда было мало. Её тёмный сейд пульсировал под моими руками, обволакивал и забирал все силы, а она тлела от одного моего касания, снова и снова обжигаясь об огонь.

О своей истинной стихии я решил узнать у Бюлейста, которого так и не решился называть братом – слишком сложно. Тем не менее он всегда встречал меня улыбкой и с радостью отвечал на все вопросы.

– Мама была ваном природы, – рассказывал он, бродя со мной по развалинам чертога Утгарда, что скрипели под моими шагами. – Железный лес от её магии расцвёл и буквально дышал жизнью, хотя раньше там была непроглядная пустошь и тишина. Отец был великаном, а они лишены сейда, как ты знаешь.

– Я слышал, что некоторые из них способны обращаться в животных, – поделился я словами Гулльвейг.

Бюлейст пожал плечами:

– Ходили такие слухи, однако это уж слишком редкий дар, о котором только легенды и остались. У меня же дара никакого не было.

– Тогда откуда у меня дар?

– У некоторых полукровок встречались способности к сейду, – вспоминал он. – Думаю, твои иллюзии как раз отголосок смешения двух кровей.

– А огонь? – допытывался я. Должна же была быть причина, по которой мне достался этот дар.

Бюлейст ответил не сразу: иногда мне казалось, что его воспоминания постепенно блекли, поэтому он постоянно бродил по пепелищу и развалинам, освежая образы и ход событий.

– Отец как-то обмолвился, что его род происходил от ётунов Муспельхейма, правда, то было очень давно. Быть может, кровь нашей матери пробудила в тебе сейд, и в миг страшной нужды она родила могущественное дитя.

И пускай ответ выходил размытым, настаивать я не стал. Бюлейст любил вспоминать прошлое и с восторгом рассказывал о счастливых днях на том маленьком острове близ Железного леса. Оказалось, что брата нарекли в честь бури, что бушевала в день его рождения, и, как оказалось, ётуны всегда старались давать имена детям, связанные с природой, с которой все были неразлучны.

Со слов Бюлейста, мать часами могла сидеть подле животных, ухаживая за ними, или гуляла по полям, вдоль берега или даже уходила в горы, почитая мощь природы и её богатства. Она любила повторять, что каждое существо достойно существования, раз появилось на свет, и не стоит торопиться отнимать жизнь, если не можешь дать её в ответ. Отец разделял её взгляды только до обострения голода: тогда он уходил в лес, где просил прощения за пролитую кровь, и возвращался с мясом.

Однажды я не выдержал и упросил Бюлейста сводить меня к Железному лесу, что рос на самой границе меж Ётунхеймом и Мидгардом. Земли встретили туманами и полумраком, а под ногами лежало тонкое покрывало снега. Здесь не было слышно птиц и животных, а море словно замерло, забывая о волнах и прибое. Ветер чуть качал вершины елей, но навевал скорее тоску, чем дыхание жизни. Железный лес хоть и находился на окраине, однако ничем не отличался от Утгарда: мрачные развалины зияли дырами, напоминания об утраченном счастье.

– Как думаешь, Ётунхейм можно однажды вернуть к жизни? – размышлял я. Нет, я не проникся чувством родины, но видеть развалины было больно. Один вырвал целый кусок истории во имя собственной мести. Однако большинство было невиновато в его трагедии.

Бюлейст покачал головой:

– Не думаю. Мама была хранительницей корня, и она умерла, уничтожая и его. Ётунхейм умер вместе с ней – мёртвый мир, как и Хельхейм и Нифльхейм. Один из них окутан мраком и туманами, а второй льдом – там нет жизни, ничего. Поэтому призраки и гуляют по мирам, не зная покоя. Раньше они все обитали в Хельхейме, однако теперь за ними некому следить.

– А если однажды родится новый хранитель корня? Тогда мир может ожить?

Бюлейст сомнительно протянул:

– Не знаю даже. Это древняя магия, Локи. Быть может, твоя женщина разбирается в этом, – я усмехнулся, желая уже пожурить брата, как он продолжил: – Или её таинственный наставник.

– Ты догадываешься, кто это может быть? Наверняка кто-то древний…

– Да, догадываюсь, – перебил Бюлейст, однако делиться мыслями не стал и продолжил: – Даже если Ётунхейм вернётся к жизни, то кто станет в нём жить? Кроме тебя, ётунов нет.

Что-то в его интонации не давало мне покоя, но я смолчал: узнаю позже, а потому легкомысленно бросил:

– Великаны. Они всё равно ютятся то тут, то там. Люди их видят и в страхе убегают, асы и альвы их презирают, так что только и остаются пустоши двергов и вулканические равнины Муспельхейма – словом, не жизнь, а вечное изгнание. Здесь же они могли хотя бы дышать спокойно, не боясь, что на закате их погонят прочь.

– Ваш Всеотец такого не допустит, – брата буквально выворачивало от упоминания одноглазого хитреца.

– Это мой мир, и только мне решать, что здесь допустимо, а что нет, – произнёс я с нажимом, заставляя Бюлейста взглянуть на меня иначе.

Разговоры с ним вечно толкали на поиски истины в библиотеках до зари. Я пытался найти способ призвать призраков и пообщаться с отцом, однако не находил ничего – знания ётунов Хельхейма были то ли утрачены, то ли слишком запретны, чтобы передавать их другим. Последнее казалось наиболее вероятным, ибо Гулльвейг упорно игнорировала все вопросы о своей клятве и могуществе тёмных сил. Стоило только намекнуть, как она сразу отворачивалась, пряча недовольство, и объясняла тонкости гадания, смысл рун, показывала рецепты лечебных зелий и ядов, что могли в один миг убить человека и магическое животное.

– Однажды Фрейя открыла страшное знание, – поделилась Гулльвейг, когда мы сидели дождливым вечером в библиотеке. – Она поняла, что её любимых вепрей и моего сокола можно тоже убить. Любое существо из Ванахейма обладает сейдом и может чувствовать своего хозяина повсюду. Кроме того, наши животные – долгожители, что верны тем, кого избрали сами. Жизнь вана, аса да кого угодно, продляет и их существование.

– А раз они владеют сейдом, то могут и залечивать свои раны? – предположил я, развалившись на излюбленном подоконнике. Мир ванов вообще начинал мне нравится больше, чем привычный и лживый Асгард, где смена погоды ощущалась более ярко.

– Именно, – кивнула Гулльвейг, протягивая мне свиток. – Здесь собраны рецепты ядов и зелий для животных, что сестра составила сама. Заметь, каков рецепт первого и самого простого: порошок из жжённых трав, типа крапивы или бадьяна, смешивают с гнилой печенью волка. Подобная смесь медленно отравляет носителя, однако коварство в другом – животные могут переносить эту холеру.

– Как думаешь, она передаст эти знания Одину? – размышлял я, заставляя Гулльвейг стиснуть свитки в кулаках.

Она ненавидела саму мысль, что её сестра делилась священными знаниями с кем-то другим. Тем более таким мерзавцем. Ирония в том, что сама Гулльвейг также разделяла со мной знания, будто пыталась взрастить во мне противостояние Всеотцу, а я и не возражал.

– Я по-прежнему не знаю, в чём талант одноглазого, – недовольно прошептала она. – Мы редко общаемся с сестрой, однако Фрейр рассказал, что Один гонится за всем и сразу, но больше всего его интересуют предсказания. Бедняге Фрейе пришлось придумать целый обряд, чтобы Всеотец смог предсказать погоду. Он размахивает посохом, отдаваясь танцу, и распевает песни, погружаясь в транс, чтобы потом выбросить правильные рунические камни. Это унизительно для сейда.

– Но нам ведь это на руку? – осторожно поинтересовался я, ожидая увидеть зловещую улыбку, но Гулльвейг печально покачала головой.

– Один смекнул, что посоха ему недостаточно, и, увидев могущество сына с молотом, весьма любезно попросил брата передать мне просьбу. – Она обернулась ко мне, и в глазах её трепетала злость: – Он хочет оружие, Локи. И мне это не нравится.

Объяснять причин Гулльвейг, конечно же, не стала и с головой погрузилась в свитки, подбирая руны для подарка Хеймдаллю, о коем тоже просил Один. Мьёльнир впечатлил многих, и потому буквально каждый обратился к ван за помощью, однако она часто отказывалась, говоря, не всем нужно оружие, чтобы творить сейд. Недовольные шептались и бранили, всячески оскорбляя колдунью, но той было всё равно. Не делилась Гулльвейг и именами тех, кто ковал металлы в кузницах, лаконично нарекая их «мастерами из Свартальфхейма». О подобном секрете её попросил Андвари, который брался за заказы и в ответ просил у ван об услугах. Я ревновал и сжимал шею Гулльвейг, ощущая как под пальцами трепетала её жизнь, что могла оборваться, стоило нажать только сильнее, а она всё скалилась – ей нравилось ходить по лезвию ножа. О том, что их связывало на самом деле, я узнал гораздо позднее. А между тем Андвари преподнёс золотой рог для Хеймдалля, звук которого теперь мог разноситься по всем девяти мирам и вместе с ним посох, что мог создавать искры ослепляющего света. Радужный ас так ликовал и с презрением смотрел на меня, даже не подозревая, что мне было абсолютно всё равно, ведь на поясе теперь у меня красовался новый кинжал. Я упросил Андвари воплотить просьбу моей матери в жизнь и отдал ему сосуд со своей кровью. В качестве оплаты дверг попросил оказать ему позже услугу – плевать. Цена не имела значения, главное, что теперь у меня был своеобразный подарок в памяти о матери, которую никогда не знал.

Так шла наша жизнь, и продлилась бы она ещё долгие-долгие годы, если бы не Фригг. Она возникла на пороге Трудхейма в дождливый и холодный день. Сиф тогда впервые решилась на прогулку в Ванахейм, Тор пропадал неизвестно где, и мы с Гулльвейг остались единственными хозяевами чертога. Я наивно считал, что Фригг искала пасынка или его жену, однако она явилась именно ко мне, попросив о встрече. Её проводили в одну из зал ожидания. Выглядела богиня ужасно: каштановые косы разметались в беспорядке, серьги запутались в локонах, простое платье, лишённое украшений и вышивки, болталось на её сильно похудевшем теле, а некогда красивый плащ изрядно потрепался. Фригг постоянно крутила в руках пояс с ключами и озиралась, и когда она повернулась ко мне, я обомлел: лицо её осунулось, щёки впали, а глаза, казалось, выгорели и светились как диск луны.

– Локи? – неуверенно прошептала она, подходя почти вплотную. – Да, это ты… – шёпот лишь подтвердил догадку, что зрение её ослабло. – Ты нужен мне, мастер иллюзий. Знаю-знаю, у тебя есть все причины ненавидеть меня, однако я умоляю, – Фригг вцепилась в наручи и сползла на пол, сумбурно шепча: – Помоги, умоляю, Локи. Я знаю, ты водишься с ван, а она хитрая, умная и колдунья. Уговори её мне помочь, слышишь? Я отдам тебе все ключи от Валаскьяльва, только спасите меня.

Злорадство взыграло в душе: сломленная и ненавистная Фригг ползала в моих ногах, умоляя о помощи – забавная картина. Однако я же не истинное чудовище, чтобы вытолкать её прочь, нет. Возможно, позже, когда она совсем увязнет в долге. И кроме того, связка ключей от обители Одина была бы очень кстати. На всякий случай. Отцепив Фригг от себя, я вышел в коридор, велев трэллам сходить за Гулльвейг, а сам наблюдал за испуганной богиней, которая кусала ногти и что-то сбивчиво бормотала. Ван шла как всегда долго – она обожала изматывать всех и заставлять её ждать. Однако удивление, что исказило её лицо при виде Фригг, стоило любого ожидания. Та, заметив Гулльвейг, тут же бросилась ей в ноги, хватая за подолы фиалкового платья:

– Ты! Помоги, пожалуйста… Я знаю, что только ты можешь мне помочь. Умоляю! Проси, что угодно. Я всё сделаю, всё отдам, только спаси меня и моего сына, прошу!

Я удивлённо повёл бровью: про сына раньше речи не было. Интересно, кому грозила опасность: Хёду или её любимчику Бальдру? Наверняка ему, ведь из-за калеки она так переживать точно не стала бы.

Гулльвейг отцепила Фригг от себя и насильно усадила на скамью, протягивая ей кружку с водой, однако ас покачала головой и принялась снова раскачиваться из стороны в сторону, боязливо оборачиваясь. Ван метнула на меня испытывающий взгляд, но я лишь пожал плечами.

– Что произошло с вами? – голос Гулльвейг напоминал пробирающий до костей осенний ветер в дождливый день.

– Прялка, всё дело в ней, – шептала Фригг, вцепившись в свой пояс. – Твоя сестра отдала мне её, сказав, что она – мой проводник для сейда. Я всегда любила шить… – блаженная улыбка уродовала лицо богини, делая из неё точно умалишённую. – А здесь мне дали в руки власть, могущество. О, как сильно я радовалась! Как ликовала! Наивная, ха-ха…

Истерический смех заставил её сложиться пополам, а из глаз потекли слёзы. Я видел нити сейда, что окружали Фригг: они змеились и вспыхивали то чёрным, то красным, а затем резко исчезали. Ван напряжённо наблюдала, поджав губы.

– Я видела себя спустя сто, двести, триста лет, – мечтательно продолжила Фригг, успокоившись. – Один, Бальдр, Тюр – все мы были живы, и я так радовалась, радовалась… Однако никто не вечен, и однажды ночью я проснулась от кошмара. Ринулась к прялке, прокручивая её снова и снова, желая узнать, как нам избежать смерти. И я увидела кончину каждого.

Она обернулась к нам, и я изумлённо отшатнулся: глаза Фригг стали совсем белыми.

– А затем всё исчезло, – зловеще прошептала ас. – Я крутила прялку от зари до зари, не зная сна и покоя, и всё пыталась узнать, как нам избежать погибели, как мне спасти моего милого мальчика… Но не видела ничего: ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. Норны потешались надо мной, как я когда-то над Хёдом. Отчаявшись, я умоляла Фрейю мне помочь, и она пришла. Колдовала, шептала заклинания над прялкой, а затем усадила меня за прялку, прошептав: «Теперь вы видите». Подлая сука! Ненавижу! Она смеялась надо мной, а я видела и сходила с ума.

Фригг зажала голову руками, впадая снова в истерику, а мы стояли и наблюдали, боясь прикасаться к ней. Гулльвейг слушала молча, но я видел, как вокруг неё сгущались чёрные тени: она была в ярости.

– Да, я стала видеть, – зловеще прошептала ас. – О, как я вижу! Образы, бесконечные образы и призраки, что шепчут и шепчут… Они сводят меня с ума… Я ослепла и не различаю лиц, тьма окружает меня. Абсолютная темень, и ничего. Но зрение возвращается, да! Стоит мне коснуться прялки, как я вижу будущее и призраков. Они зовут меня, показывают, как умирает мой сын, муж… Но я ничего не могу поделать, ничего! Стоит отойти от прялки, как я забываю всё! И только слышу их голоса…

Она подскочила и стала оборачиваться, вытянув руки, будто пыталась защищаться, однако никого не было рядом с ней. Я обернулся к вану, желая понять, что такого натворила её сестра, однако смолчал: Гулльвейг буквально пылала яростью. Она знала, что произошло.

– Мне надо увидеть прялку, – с нажимом произнесла ван, заставляя Фригг послушно закивать:

– Да, да… Я за тем и пришла… Идём, я отведу вас…

Однако сама она не могла пройти и шага, беспомощно повиснув на моей руке. Отвращение и торжество клокотали в сердце, однако была ещё и противная мне жалость: от некогда напыщенной и горделивой богини не осталось и следа. Оказалось, что на улице её ожидала верная тир, которая теперь повсюду сопровождала свою госпожу. Тащиться пешком до Асгарда ван не захотела и сотворила портал, попросив перепуганную девушку представить покои Фригг, ибо никто из нас никогда там не бывал. Ас испуганно дёрнулась, шагая в разрез между пространством, и всё шептала, заклиная ничего не говорить Одину, иначе он совсем отвернётся от немощной неё. Дура.

Покои богини объял бардак: сбитые простыни, всюду валялись подушки и ковры, из распахнутых сундуков торчали вещи и украшения, а воздух пронзил запах жжённых трав, от которых тут же начинала кружиться голова. Гулльвейг моментально отыскала источник зловония и принюхалась к вязанке.

– Кто велел вам жечь это? – прошипела она.

Тир испуганно выдавила:

– Госпожа Фрейя.

Гулльвейг яростно стиснула одну вязанку трав, убирая её в сумку на поясе, а остальные велела собрать и уничтожить, чтобы никто не вдыхал запах. Тир тут же засуетилась по комнате, убираясь и открывая окна. Фригг безвольной куклой сидела на полу, кусая ногти. Прялка пряталась за ширмой и гордо стояла в центре, а вокруг неё были обмотаны тысячи нитей. Они не казались зачарованными и не напоминали те, что обвивали округу, а потому и не казались магическими, но ван не рискнула к ним притрагиваться голыми руками и только лишь поддела кинжалом, всматриваясь в них. Гулльвейг долго обходила прялку, разглядывая её со всех сторон и шепча заклинания, что взывали к спрятанному внутри сейду, но отвечала ей только тишина. Тогда она подбежала к Фригг и стиснула её руку в своей, считая удары сердца, а затем коснулась лба аса, и та безвольно упала на пол. Тир закричала и хотела броситься к своей госпоже, но я удержал её на месте, догадываясь, чего добивалась ван: она проверяла связь между Фригг и прялкой, ища заклинание, что отравляло и изводило. Недобрый оскал сделал Гулльвейг по истине устрашающей, и, чуть порезав палец аса, метнулась обратно к прялке, ударив по ней тем же кинжалом.

Фригг тут же заорала и стала припадочно кататься по полу, начав биться в истерике. Тир вырвалась и подбежала к ней, пытаясь успокоить, однако богиня оттолкнула её и бросилась к Гулльвейг, желая расцарапать ей лицо, пронзительно крича:

– Ты! Ты хотела убить меня тварь?! Ненавижу, ненавижу! Посмотри, Фрейя, что ты сделала! Я ослепла из-за тебя, сука!

Она кричала и кричала, не понимая, кто стоит перед ней, а Гулльвейг пыталась вырваться и успокоить аса. И тут в комнату ворвалась стража, что ринулась к нам с мечами, желая схватить и доставить к Одину. Бросив в них огненные шары, я оттолкнул вана, защищая, а она мигом сотворила портал, в который мы едва успели прыгнуть, пока нас не схватили.

Портал выплюнул нас на поляну в Ванахейме, и Гулльвейг тут же призвала сокола, отправляя его в дальнейший полёт.

– Что произошло?

– Не сейчас! – рявкнула она, сверкнув на меня своими глазами, в которых клубилась тьма.

Я отошёл от неё, не желая связываться, и принялся расхаживать по поляне, что словно в насмешку разила спокойствием и умиротворением. Здесь ничего не поменялось, здесь был покой, которому совершенно не было дела до наших проблем. Время тянулось медленно, и я уже почти отчаялся, как вдруг на поляну пришли двое: Фрейя и Фрейр. Однако не успели они сказать и слова, как Гулльвейг налетела на сестру, оставляя на её лице пылающую пощечину. Чары клубились в её руках ядовитым чёрным туманом, который она швырнула в Фрейю. Та чудом успела пригнуться, посылая в младшую волной землетрясения.

– Совсем ополоумела? – прокричала она, но Гулльвейг было всё равно: ярость клокотала в её душе, выплёскиваясь на всех злобными чарами.

И неизвестно чем бы закончилось их противостояние, если бы Фрейр не оттащил старшую сестру, а я не стиснул в объятиях колдунью.

– Вы совсем обезумели? Что вы творите в священной роще первоцвета?! – пробасил ван, и я никогда не видел его ещё таким злым. Он точно был защитником Ванахейма.

Гулльвейг рвано дышала и сжигала сестру взглядом:

– Спроси у этой дряни! Пусть она расскажет, что сотворила с Фригг!

– Так это из-за тебя такой шум в Асгарде, дура?! – прокричала Фрейя. – Зачем ты взлезла? Сдохла бы она через пару месяцев, никто бы не заметил. Или в тебе неожиданно совесть проснулась?