Текст книги "Саша. Характер - сахар со стеклом (СИ)"

Автор книги: Катриша Клин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

В Лизину комнату я зашла лишь через пятнадцать или двадцать минут с четким намерением попытаться вдолбить ей доверие ко мне и узнать эту милую девчонку поближе. Иначе вытащить ее из всего этого....будет крайне сложно.

Тихий стук разорвал тишину. Ответа не было. Лишь Алекс шумел водой на кухне, на часах уже – пять, а в глазах – сонные гномики махали призывно руками, заставляя отдаться под власть Морфея. Щелчок. И дверь распахнулась. Ее никто не запирал, и только гнев, застилавший глаза ее братцу, помог его остановить.

– Лиз, – она лежала на краю кровати, прижав колени к груди и обхватив их руками. Плачущая, несчастная с красным опухшим лицом и судорожно поджатой нижней губой. Она сдерживалась, чтобы не завыть в голос, хватаясь за ноги гибкими тонкими пальцами, как за спасательный круг. Это боль. Я знаю, что это. Она невыносима.

– Лиза, – она не поднимала глаз, смотря в одну точку, разрываясь мысленно на куски, впадая в отчаяние. Поддержка. Да, сейчас нужна была именно она. Я опустилась перед кроватью на колени и нежно, как это обычно делала мама, провела рукой по девичьему лицу, убирая с него запутавшиеся липкие пряди. Она зажмурилась, будто я могла ударить. Но я лишь мягко разгладила складку на лбу, отцепляя сжатые пальцы и обхватывая их своими, прижимая еще по-детски маленькие ладошки к сердцу.

Оно билось тихо, осторожно, будто боясь спугнуть звереныша, что сейчас смотрел своими глазами-бусинками и боялся довериться. Разница в возрасте не играла никакой особой роли. Я видела слишком много, чтобы продолжать поступать и думать, как ребенок. Да, все мы совершаем ошибки, и моя дорогая мать не исключение. Неудачное замужество, и жизни ее маленьких дочерей покрылись черными разводами отчаяния.

Лиза будто почувствовала опору во мне в этот момент и поддалась, доверяя свою судьбу. Тихое шевеление в темноте, и я легла рядом с девочкой, обнимая ее одной рукой, прижимая к себе и выдыхая в светлую макушку.

– Пора все менять, Лизи. Так не может больше продолжаться.

Глава 5. Измена или изменение?

Одиночество. На мой взгляд, одиночество – это то чувство, с которым люди постоянно ошибаются. Человеку свойственно чувствовать себя одиноким, потерянным, никому не нужным. Ведь таким образом он добивается поддержки, внимания, участия и, конечно же, дружбы. Именно одиночество заставляет задуматься о самоубийстве, искать опасные развлечения и непроверенные связи. Оно убивает нас.

–... – подруга помахала у меня перед лицом, привлекая внимание и отвлекая от мыслей, навеянных музыкой. Я вынула наушник и улыбнулась.

– Привет.

– Привет, подруга. Как ты? А я тебе сейчас такоооое расскажу, закачаешься. Короче, Гриша... – бла-бла-бла. Лучше уж быть одинокой, чем находится в центре этого тайфуна с простым именем Мария.

Ирка, наверное, думала также, но вслух никогда бы такого не сказала. Вообще, Ирина самый воспитанный из нас троих человек и самый умный. И хотя из-за нас она постоянно прогуливает уроки, ее оценкам можно было только позавидовать.

– Я сегодня только на алгебру с химией. – Вставила я слово в нескончаемый монолог Машки.

– Всего на два? – ее глаза так округлились, что любой, кто не знал эту девушку, наверняка подумал бы, что она ни разу в жизни не прогуливала. Актриса.

– По идее, я вообще могу их не посещать. Экзамены-то сданы. – Я недовольно фыркнула, увидев скуксившуюся мордашку подруги, и вновь отдалась музыке. С ней спокойнее.

Уроки прошли убого. Настроение оставалось на нуле и дома, когда мама выносила строгий приговор и запрещала посещать улицу без ее ведома. И даже в квартире у Алекса и Лизи не стало лучше.

– Привет. Как ты сегодня? – я все же старалась не выливать всю скопившуюся желчь на невинную девчонку. Она была не при чем.

– Привет. Нормально. – Лизи сложила ноги, как это делают поклонники йоги, и тяжело вздохнула. – Почему ты пришла?

– Хочу стать тебе другом. – Ответила я, пожав плечами.

Она недоуменно приподняла брови.

– Зачем тебе это?

Сегодня ее руки были голыми, открывая огромные синяки на запястьях, сгибе локтя. Вся ее шея также была в синяках и засосах. Почему она позволяла так с собой обращаться? Почему делала это с собой? Неужели она не понимала, что таким образом только губила себя, не спасала?

Наблюдая за Лизи, я вспомнила свои мысли насчет одиночества. Оно убивало нас. Но ведь одиночество придумал человек. Кто сказала ему, что он одинок? Кто сказал, что одиночество – это плохо? Правильно, другой человек. Эта безумная цепочка мнений, убеждений, страхов и создала общую, неоспоримую точку зрения.

– Лизи, иногда люди делают что-то без цели. – Спокойно парировала я.

Девочка фыркнула и отвернулась.

– У всего есть цель. У чего-то – плохая, а у чего-то чуть – похуже.

– Я не буду тебя переубеждать. У меня просто нет настроения, поэтому пошли заварим кофе или чай. У вас есть цикорий? – я бодро поднялась, разгладив джинсы на коленях, и протянула ей руку. – Пошли, покажешь мне, где у вас все.

Улыбка, наверное, вышла ненастоящей, потому что Лизи руку не приняла, но на кухню пошла, даже заварила чай и вытащила откуда-то конфеты.

– Лизи, а ты ходишь в школу?

– Почему ты зовешь меня Лизи, а не Лиза? – девочка выковыривала изюм из конфеты и бросала его в мусорное ведро под раковиной.

– Ты не любишь изюм?

– А ты любишь? – вопросом на вопрос ответила вредина.

Я засмеялась ее упертости. Лиза тоже улыбнулась. Раньше я тоже была, как ежик, не желая никого впускать в личное пространство. И сейчас могла понять, что чувствует эта непонятая никем девочка, поэтому хотела ей помочь.

Щелчок двери испугал натянутые раздражением нервы. Возня, доносившаяся из коридора, приводила в недоумение. Что можно так долго делать в этой маленькой комнате, не включая при этом света и прерывисто дыша?

Возможно, виной была моя наивность или чрезмерное любопытство, заставляющее засовывать нос туда, куда не нужно, но я вышла из кухни, держа чашечку цикория, и включила свет... Увиденное, кхм, заставило покраснеть не только щеки, но, я думаю, даже шею и корни волос.

– Кхм, – единственный звук, который привел меня в себя, был издан смеющейся Лизи, которая выглядывала из-за моего плеча и разглядывала увлеченно целующуюся парочку. Я тоже засмеялась. Как нелепо. Господи, как нелепо.

В кухню мы вернулись вдвоем, весело хихикающие ,как малолетки, но при этом прикрывающие рты руками, стараясь расслышать каждое слово той, что орала на всю квартиру.

– Еще чаю? – мой шепот отвлек увлекшуюся Лизи. И она улыбнувшись мне, кивнула.

– Пожалуй, мы здесь надолго. Он не даст нам уйти безнаказанными. – Прошептала девочка.

Я насыпала еще цикория в чашку и залила его кипятком. Чувство удовлетворения от совершенной случайно пакости поселило крупицу радости в темную депрессию, что комковалась внутри. Кажется, я неосознанно развязала войну с этим зеленоглазым психопатом. Вот только стоит ли ставить на себя?

– Cаш, – я отвлеклась от радостных предвкушающих мыслей и подняла голову.

– Мм?

Лизи замялась, прежде чем продолжить.

– Ты думаешь...я смогу стать лучше? – она опустила глаза, видимо, боясь принять правду, которую я непременно должна была выплеснуть ей в лицо, как помои. Но я лишь улыбнулась, протянула руку и обняла ее холодные руки своими сильными и уверенными пальчиками (по крайне мере, я надеялась, что они такие).

– Лизи, я верю, что ты справишься со всем, что свалилось на тебя сейчас и свалиться в будущем. У тебя ведь есть Алекс, а теперь и я. Мы поможем тебе почувствовать уверенность и силу.

– Алекс меня ненавидит. – Она тяжело выдохнула и сжала мои пальцы сильнее. – Ты тоже станешь ненавидеть.

Мне захотелось заплакать от той боли, что сквозила в каждом ее слове. Слабость, граничащая с полной опустошенностью, нежеланием и дальше продолжать такую жизнь – вот что было в ее словах и голосе. Я невольно перевела взгляд на кухонную дверь и вздрогнула. Алекс. Он стоял в проходе и выглядел он растерянным. Смотрел на наши переплетенные пальцы, на поникшую сестру, и видимо не мог поверить в услышанное.

Чаще всего, люди одиноки не потому, что рядом никого нет, а потому, что людей слишком много, и они не знают, кому можно довериться.

– Лизи, посмотри на меня. – Попросила ласковым голосом.

Встретившись с ее зелеными, как у брата глазами, я улыбнулась самой нежной улыбкой, на какую была способна.

– Лизи, я ни при каких обстоятельствах тебя не брошу. Ты можешь прийти ко мне домой или позвонить, когда тебе будет плохо или хорошо, грустно или одиноко. Ты должна знать, что теперь у тебя есть человек, которому ты можешь доверить все. Лизи, ты больше не одинока.

Передо мной был маленький звереныш. Он недавно потерял все и теперь страшился принимать реальность. Он предпочел бросить все, потому что бороться гораздо сложнее. Потому что его некому было научить справляться с трудностями.

Я не ожидала этого, но она расплакалась. Эта маленькая четырнадцатилетняя девочка просто не смогла сдержать нахлынувших эмоций.

– Все хорошо, Лизи. Все обязательно будет хорошо, да, Алекс? – мой вопрос вывел парня из ступора. Его лоб на секунду наморщился, будто таким образом собирая разбежавшиеся мысли, а затем разгладился. Алекс занял стул рядом со мной, бросив настороженный взгляд в мою сторону.

– Да, все будет. Мы справимся.

***

Черт! И как можно было забыть, что эта взбалмошная сероглазая теперь околачивалась в моей квартире?! Черт! Выпороть ее мало за то, что не могла усадить свою милую задницу на стул и не мешать взрослым развлекаться! Приводя ее в дом, я не собирался сводить их с сестрой, лишь подумал о том, что Лизе может понадобиться женское участие. Но эта девчонка явно была не той. Чему она сможет научить мою сестренку, если сама еще ребенок?

Неделя спустя

– Где моя сестра, черт возьми? – кричал неуравновешенным псих. Так я окрестила его в своих мыслях.

– Она ушла на встречу с очень милым мальчиком. – Дорезала огурец и закинула его в миску с салатом. – Ужинать будешь, а то наверняка устал, соблазняя очередную представительницу слабого пола?

Как называлось теперешнее наше общение? Думаю, холодная война. Алекс искал себе пассию на роль мамочки Лизи, а я просто за всем этим наблюдала со стороны и изредка водила новую подругу к доктору-наркологу.

Ей уже провели детоксикацию организма и записали на каждодневный прием для восстановления. Многие врачи советовали отпустить девочку в специально обустроенное место на лето, чтобы она продолжила свое восстановление там, но Алекс противился этому. А я не являлась членом семьи, чтобы влиять на его решения. Хотя идея с реабилитацией казалась мне чрезвычайно заманчивой. Зато удалось поговорить со знакомым маминым психиатром о способах общения с бывшими наркозависимыми, об их эмоциональном уровне и тому подобное. Если честно, единственное, что я для себя усвоила – это то, что за Лизой нужно постоянное наблюдение, скрытое, конечно же, а также понимание и участие в ее жизни.

– И почему я об этом ничего не знаю? Почему я всегда все узнаю последним? – продолжал ругаться Алекс.

– Не нужно злиться. Потому и не сказали, что твоя реакция слишком непредсказуемая. – Я медленно поставила чашку на стол, прямо перед ним, но отойти не успела. Твердая хватка его руки на моем запястье просто не дала этого сделать.

– Это я ее брат! Если ты думаешь, что... – начал угрожать он. Лицо его при этом исказилось в гневе. Что с ним происходит?

– Лучше замолчи, пока не наговорил глупостей. – Сочтя свои обязанности выполненными, направилась в прихожую. Благо, погода была хорошей, и все, что следовало сделать до выхода на улицу – это надеть обувь. – Скажи Лизи, что я буду дома. Пускай топает туда. – Крикнула вглубь квартиры и выскочила из квартиры.

Громкий хлопок подъездной двери, и теплый летний воздух обхватил тело, сдувая с щек гневную красноту. Лето. Как много нужно было успеть. И в мои планы совершенно не входили пререкания с психопатом. Сколько можно было уже так реагировать?

Когда мы впервые вышли прогуляться с Лизи после его неудачи с той крайне крикливой барби, Алекс наорал на нас так, что я еще долго не могла прийти в себя. Видимо, этот сумасбродный тип считал, что его сестренке пойдет на пользу только общество брата стен комнат. Больной.

Мобильный ожил неожиданно.

– Алло. – Ответила на незнакомый номер, высветившийся на дисплее.

– Это Александра Рогачева? донесся оттуда женский голос.

– Да. Кто это?

– Это из больницы № 147. К нам поступил ваш отец Рогачев Роман Константинович.

– Что? – опешила я. – Отец?

– Вы не могли бы приехать? – продолжил механический голос.

– Д-да, конечно, – руки сжали трубку. Отец. Отец. Что он здесь делает? Что привело его в наш город, такой далекий от того, к чему он привык? Такой далекий от того, где он живет?

***

Вы когда-нибудь наблюдали за целующимися парочками в трамвае, автобусе, на остановке? За тем, как они улыбались другу другу, как наклоняли голову и терлись носами во время поцелуя? Нет? И я нет...до этого момента. Кажется, вроде бы, все рушилось твоя жизнь вновь сделала крутой разворот, переворачивая мягкую уютную постельку жизни, выбрасывая одеяло спокойствия, подушку терпения и простынь надежды на пол. А ты смотришь вокруг и понимаешь, что у других-то ничего не изменилось, земной шар не перестал двигаться по своей орбите, и солнце не потухло. Ты понимаешь, что твои проблемы – только твои и ничьи более.

В приемной было холодно. Даже скамьи, обтянутые чем-то мягким, не придавали уюта морозной обстановке. Слишком бело. Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком. Это слово преследовало каждого, кто входил сюда. Оно будто пряталось по углам, болталось между ног еле плетущихся больных, путало спешащих медсестер.

– Саша. – Это мама спешно ворвалась в объятия длинного белого коридора.

– Мам, что он здесь делает? – тут же решила выяснить я.

Она неуверенно засунула руки в карманы белой пижамы, нервно сминая ткань изнутри.

– Он позвонил. Сказал, что изменился. Сказал, что просит помощи, хочет исправить все ошибки перед смертью. – Начала мама.

– Он болен? – удивилась я.

– Да. Рак.

Я истерично рассмеялась. Потому что на свете не существовало, наверное, ни одного человека, способного на изменение, на жертву ради близких. Вы считаете, я не права? Тогда докажите обратное.

– Ему повезло. – Проговорила, успокаиваясь.

– Доченька, ты не должна желать ему зла. Он всего лишь человек. Все люди допускают ошибки. – Начала было учить меня родительница.

– Мама, не нужно выгораживать его. Он – последний человек, о котором я бы стала волноваться. Зачем ты вызвала меня сюда?

– Папа...он просил... – проговорила тихо, уже и не надеясь на мое понимание.

– Нет! Что бы он ни просил, я никогда, слышишь, никогда не выполню этого! Он чуть не погубил нас всех! И я этого, в отличие от тебя, никогда не забуду!

Пока бежала из больницы, думала лишь об одном: 'Зачем пришла?' Я ведь прекрасно знала, к кому иду. Кто этот человек, что являлся моим отцом. Что это было? Минутный порыв? Замешательство? Любопытство? Глупо. Как глупо было срываться с места и бежать к нему, тратить деньги на автобус, будто он оценил бы. Для него никогда семья не была главной ценностью. Рак. Хаха, как глупо. Его убьет рак. Вонючий старый пес! Ненавижу!

Я вся затряслась, сжимая кулаки, ударяя снова и снова себя по коленкам. Успокоившись, присела на скамейку и заплакала. Дура! Дура! Какая же дура! Но ничего, боль всегда уходит. И в этот раз непременно уйдет.

Глава 6. Беда не приходит одна

Вы когда-нибудь задумывались о смерти? А о том, кто будет скучать больше всех после вашей кончины?

Забавно видеть того, кого боялась, ненавидела, кого глубоко внутри ждала, мертвым. Я всегда думала, что смерть не сможет его догнать, что он слишком быстр для нее. Интересно, стоящий передо мной Коша, думал сейчас о своей судьбе, о том, что такое могло случиться и с ним?

Смерть – это глупо. Но еще глупее умереть, разбившись на мотоцикле, когда тебе пророчили смерть от рака. Да, мой отец даже тут не смирился с судьбой, закончил историю жизни по-своему. А мне хватило бы на это мужества? Сесть на мотоцикл, не предупредив ни единой души, разогнаться так, чтобы с сиденья сдувало, и затем взять и отпустить руль? Забыв про тормоза, опасность, близких, просто отдаться на волю прибывшей беде. Не думаю. И глядя на широкую спину Коши, обтянутую кожаной жилеткой, я понимала, что и ему бы не удалось. Свадьба была слишком недавно, чтобы Маришка могла ему так быстро надоесть.

Сестра появилась на перед взором, как всегда, прекрасная даже в черном длинном платье и платке на светлой голове. Она вела истерично рыдающую мать, утирала слезы, поправляя черный платок и обводя глазами толпу в поисках наших лиц. Я судорожно задержала дыхание, встречаясь с ней взглядом. А в живоет появилось такое ощущение, будто я проглотила тяжеленным камень, и он теперь застрял где-то внутри. Отвела взгляд, не намереваясь участвовать в этой показухе. Такое ощущение, будто близкого человека хоронили. Да этот «близкий» даже не вспомнил бы про нас, если бы не прижало.

– Саша!

– Александра, – голоса. Я не хотела даже смотреть в их сторону, быстрее бы загрузиться в машины и закопать это бездушное, бесполезное тело в яму. Надоело все. Надоело.

За столом было все также тоскливо. Перед глазами проносились картинки погребения, смутные образы бросаемой в могилу земли, тонкие пальцы, сжимающие мое плечо, глухие и громкие истеричные рыдания. В тот момент я готова была все отдать, лишь бы не слышать это сумасшествие.

– Саша. – Мать дернула меня за руку к двери, намереваясь отвести подальше от черной безмолвной толпы, пожирающей ресторанную еду.

– Саша, ты эгоистка! Не смей воротить нос от угощений! Ты обязана помянуть своего отца! Обязана! Слышишь? Обязана! – она вопила так громко, что даже эти животные отвлеклись от тарелок. А один – от ее вылизывания. Мерзко.

– Мама. Я ухожу. Не хочу больше здесь находиться. – Не вытерпела я. С меня хватит.

Мать недоуменно проводила меня стеклянным взглядом и возвратилась за стол к падальщикам. Как мерзко. Господи, как мерзко.

Свежий воздух освежил разгоряченные щеки. Гнев покидал свою обитель под действием упорного оптимизма. А я просто шагала по дороге, не обращая внимания на сигналящие машины, орущих водителей, на эту странную прекрасную жизнь, проходящую очень близко, пускающую свою длинные сети по всему миру.

Я свободна. И это хорошо. Я счастлива. Или лучше так: «Я счастлива?». Громкий сигнал где-то очень-очень близко.

– Ты что дура, совсем наркота мозги отшибла, под колеса машин лезешь? – крикнул кто-то, высунувшись из окна.

Рассмеялась. А может, и правда, отшибла? Только не наркота, а бесконечная вереница незнакомых противных, жаждущих чего-то лиц.

Знакомая скамейка радовала глаз. Коричневый цвет, черные ножки и одинокая урна, лениво качающаяся от удара мальчишки, что пнул ее ногой ради развлечения. А на скамейке – человек. Алекс. Что он здесь делал?

– Привет. – Молчит. Ну и хорошо. Так лучше. Так гораздо лучше.

Пару минут сидели в тишине, наблюдали за снующими, перекатывающимися, как пингвины, голубями. Маленькие детки в колясках, проходящих мимо мамочек, оживленно агукали, глядя на странных мелких птичек. Им еще пока было невдомек, что эти птички – голуби, что они любили семечки, что в год их миллионами сбивали машины и ловили уличные коты. Они – часть огромной цепи, как и мы, люди.

– Что случилось? – прикрыла глаза, вдыхая свежий аромат куста за спиной, слушая его мирный диалог с переставшей качаться урной.

– Ничего. Все хорошо. – Алекс даже умудрился выдавить улыбку. А глаза….больные, как у идущего на казнь.

Вздохнула. Как часто мы все-таки врем, особенно в мелочах. Когда нас спрашивают: «Как дела?». Мы отвечаем: «Нормально». И не важно, что сейчас у все внутренности съеживаются от боли, голова взрывается от мыслей, а сердце ноет и стучит, ноет и стучит…. Нормально – отличное слово. Вроде плохо, но жить еще можно.

– А у тебя что? – поинтересовался он.

– Ничего. – Пожала плечами и снова вернулась к рассматриванию парка.

Два человека сидели рядом, на расстоянии плевка. Но они не плевали, не говорили и не слушали. Странная штука – жизнь. Она нас испытывала, даже когда мы не были одиноки. Даже когда мы смотрели в глаза любимым.

– Возьми трубку. – Вдруг донеслось с другой стороны скамейки.

И правда, звонил телефон. Кто? Мама.

– Алло. – Ответила, не задумываясь.

–Ты где? – донеслось обеспокоенное мамино бормотание.

– На улице.

– Доченька, давай домой. Тут Мариша, Коша. Они сегодня у нас переночуют. Мариша тортик принесла, посидим, чаю попьем.

Раздумывала целую секунду, а затем, согласилась. Мама – это святое. Ее нельзя обижать, даже если в душе целая гора плевков, даже если сердце упало куда-то в пустоту. Нельзя. Она такого не заслужила.

Я глянула в сторону Алекса, задумываясь и решаясь. Затем дотронулась до теплого плеча парня. Он вздрогнул. Вырванный из задумчивости этот парень выглядел очень милым и ранимым. Но не стоило обольщаться. Иногда он мог становиться настоящей занозой. Я усмехнулась.

– Хочешь тортик?

– Что? – он нахмурился, забавно, как ребенок.

– Тортик, говорю, хочешь? – повторила уже веселее. Черная туча гнева и злости растворилась в этом растерянном взгляде зеленых глаз.

Я поднялась со скамьи и размяла затекшие ноги. Кругом было уже темно. Лишь силуэты деревьев выделялись из темноты, протягивая длинные ветки к свету уличных фонарей.

– Хочу. – Ожил, наконец, парень.

– Ну, пошли тогда, у меня чай попьем.

– А родители?

– А что родители? Чаю на всех хватит. Пошли.

Я протянула ему руку. С виду вроде дружелюбный жест но, глядя на изменившуюся физиономию Алекса, можно было подумать, что у меня на ладони струйки огня танцевали ча-ча-ча.

***

Опустошение. За гневом, обидой, любовью всегда приходило оно. Иссушающее, не отпускающее опустошение. И вам крупно повезло, если вы одиноки, если вас не окружают постоянно люди, следящие за каждый вашим движением. Я именно такой. Я люблю одиночество. Ценю его, как дар жизни. Только при отсутствии людей, можно подумать, осмыслить происходящее.

Сашке удалось вселить в Лизку надежду. Она смогла подарить ей вторую жизнь. А я не смог. И эта мысль съедала.

И вот сейчас, глядя на протянутую миниатюрную ладошку, я думал не о том, стоит ли согласиться, но о том, стоит ли продолжать. Продолжать корить себя, продолжать думать об условностях, продолжать жалеть. А, может, стоит просто взяться за эту ладошку и пойти дальше?

– Ну, пошли. – Решил для себя, наконец. Теперь все было в руках случая и судьбы. Я отказался сопротивляться.

– О, Сашенька, а ты с гостем? Ну, проходите, проходите. Не часто у нас бывают гости. – Женщина, что открыла нам дверь, была обычной дамой сорока лет. Немного припухлые красные глаза говорили о непролитых или излишне пролившихся слезах, немного мятая футболка, спортивные штаны, сцепленные в пучок волосы.

Странная штука – жизнь. Она заставляла нас сравнивать друг с другом, мерить, у кого больше любви, желания, богатства. Она заставляла нас надевать различные маски, играть непонятные роли. А мы не сопротивляемся, идем у нее на поводу, сравниваем, анализируем, фантазируем. И я не стал исключением.

Я вспомнил свою собственную погрязшую в мечтах мать: ее поседевшие волосы, которые она обильно красит в белый цвет, ее руки, что постоянно тряслись, будто живя отдельной от хозяйки жизнью, ее лицо, покрытое морщинами и шрамами бурной жизни.

Я вспоминал ее и сравнил с этой милой и улыбчивой женщиной, которая степенно наливала чай, стараясь не смотреть на дочь, стараясь, видимо, не осуждать ее. Интересно, в каждой семье есть проблемы? Проблемы, связанные с непониманием?

Я думаю, именно такие проблемы – самые сложные. Их почти невозможно решить и вовремя обнаружить. Люди привыкли скрывать все в себе.

Тем временем, мне положили на блюдце кусок торта, дали чашку чая, чайную ложку, а я сидел, не понимая, зачем пришел. Я ведь не знал эту грустную девчонку, не знал о ней совсем ничего, кроме того, что она очень миленькая и украла у меня сестренку. Ладно, не украла, спасла. В мыслях надо быть честным. А что еще? Ну, училась вроде в школе, дружила с девчонками, завладевшими сердцами моих друзей–дураков, которые теперь хрен положили на общение со мной. Ну, ладно, это не страшно. Страшно то, что мне все равно, есть они или нет.

Как только Саша удалилась в свою комнату переодеться, ее мать завалила меня вопросами.

– А как вас зовут? Моя дочь такая бесцеремонная, оставила вас наедине со своей семьей, даже не познакомив. Ну, вы уж ее простите, у нее сложные времена. – Она выжидательно приподняла брови, сделав такое умилительное лицо, излучающее волны добра и искренности, что я не смог злиться долго на бестолковую Сашку, действительно поставившую меня в неловкое положение.

– Я Алекс. – Чай застрял в горле, и я закашлялся. Рука помощи пришла справа. Очень мощная такая рука, вкупе с яркими темными глазищами. Это кто еще такой?!

Сашина мама уселась напротив меня, прекратив услуживать гостям и сложив руки на столе, устремила все свое внимание на меня.

– Алекс, это сокращенно от Александра? Как оригинально! Молодежь в последнее время измывается над своими именами, как только может, клички всякие придумывает, да, Коша? – серо-голубые глаза ее устремили свой взор на здоровяка рядом со мной. Тот только пожал плечами, сверкнув глазами на красивую девушку, сидящую напротив него, и продолжил угощаться темным шоколадным тортом.

– Алекс, а что вы думаете насчет байкеров? Вам нравится то, чем они занимаются? – Вот он! Вопрос года! И озарение зеленой вспышкой село на нос. Я чихнул. – Ой, у вас на них тоже аллергия? У меня с некоторых пор тоже! Мы с вами обязательно подружимся, Алекс! Я очень рада, что моя дочь связалась с таким, как вы! Вы хоть и молодой, но очень сообразительный. А я очень ценю это качество! – Она рассмеялась шелковым смехом и снова принялась услуживать гостям. Затем, внезапно что-то вспомнив, наклонилась ко мне и прошептала.

– Вы только берегите ее. Она еще совсем кроха. Как маленький колючий ежик.

После этих слов на кухне появилась она, виновница моих будущих кошмаров, которую я сразу же и похитил. Она должна была объяснить своим родственником, кто я такой! Что я вообще-то совсем свободен! И знакомиться ни с чьими родителями еще лет десять не собирался!

Хотя.… В голове появились опасные мысли, целый клубок сомнений. «Стоит ли срывать свой гнев таким образом? Стоит ли кричать, возмущаться, когда ты сам пришел сюда? Ты ведь сам хотел узнать эту девчонку, посмотреть ту атмосферу, в какой она выросла. Все было ради нее», – шептал внутренний голос. «Нет!».

– Ай, ну что еще? – мы остановились в темном коридоре между двумя дверьми. Я старался сжимать ее руку, как можно мягче, но злость…

И знаете, случается такой момент, когда мы вспоминаем все самые нелепые случайности в своей жизни, вспоминаем, как справлялись с теми или иными проблемами, заморочками. А глядя на этого колючего ежика, стоящего передо мной в длинной футболке, коротеньких шортах, с крайне недовольной моськой, я вспомнил наш поцелуй там, возле клуба. Вспомнил вкус ее губ и улыбнулся. Темные брови моментально нахмурились, а попытки выбраться из моего захвата только усилились. Она вела себя, как дичь, угодившая в невидимую ловушку.

Я наклонился ближе, заставляя ее отступить и прижаться к стене. Она вышла из себя, начиная зло шептать мне почти прямо в губы, попеременно сглатывая и облизываясь.

– Я буду кричать. Только попробуй, и Коша тебя отделает! – наклонился еще ближе, касаясь дыханием тонкой шеи с маленькой жилкой, бьющейся бешено под кожей. И зашептал в ухо, наслаждаясь моментом и ее беспомощностью.

– Давай.

Ее губы, мягкие и податливые, как губка впитали все разочарование и жжение в груди. Они постепенно растаяли, уступив место легкому покалыванию. Не знаю, что за магия витала в воздухе при таких вот поцелуях, что за магия тянула нас друг другу, кидаея в объятия, но мне она нравилась.

Отстраняясь, легонько щелкнул ошарашенную девчонку по носу и улыбнулся ей самой искренней и доброжелательной улыбкой. Но не помогло.

– Кретин! Придурок! – она замахнулась для удара, но промазала. Ударила по руке, а затем, будто обессилев, наклонила голову и уперлась лбом мне в грудь. – Зачем ты так?

– Я не понимаю, о чем ты. – Мои руки хотели зарыться в ее светлые мягкие волосы, провести по всей их длине, убрать пряди с лица, а затем притянуть ее в объятия, вдохнуть аромат ее тела, кожи.

– Ребят, а вы где пропали-то? – в коридоре появилась взволнованная мама Сашки.

– Уже идем, мамуль. – Саша быстро подняла голову, убирая волосы за уши и улыбаясь во все тридцать два.

Женщина еще задержалась ненадолго, осматривая наши смущенные лица, негромко цокнула и ушла.

– Хорошо, мы вас ждем.

Саша глубоко вздохнула.

– Думаю, тебе стоит пойти домой.

Она ведь это не серьезно? Что значит «домой»? Опять возвращаться в эту пучину страхов и ожидания? А что, если Лизка снова свалила куда-то? Опять искать ее, носясь по городу?

– Нет уж, я остаюсь. Этот вечер мне нравится все больше и больше.

***

Я проснулась от кошмара. Какое-то черное месиво засасывало меня под землю. И это было настолько реалистично, что, проснувшись, я не сразу сообразила, где нахожусь. Темная комната напоминала те комнаты, в которых героинь ужастиков непременно убивали маньяки или чудовища. Темные тени, спрятавшиеся по углам, наводили еще больше ужаса.

Осторожно высвободив ноги из скомканного одеяла, прошла к двери. На кухне до сих пор горел свет, туда-то я и отправилась. Сейчас мне нужна была компания, любая.… В освещенном помещении сидели двое, Маришка и Коша. Их лица были пусты и будто даже безжизненны. Белые маски. Я села напротив и помахала у них перед глазами руками, но они даже не шевельнулись. Внезапно громкий крик разорвал оцепенение, кто-то умирал в соседней комнате, но я даже не шелохнулась. Голос был не знаком, а тело больше не подчинялось мне. Напряжение огромной тучей сгустилось вокруг нас. Свет мигнул и потух. А затем Коша взял что-то в руки, крик повторился. Но кричали не в другой комнате, кричала я….

– Я никогда в жизни не видела настолько реалистичных снов, это была будто картинка из глупого ужастика с тупыми главными героями, которые полтора часа совершают только глупости и лишь последние десять минут спасаются сами и весь мир в придачу! – в трубке молчали. Затем зевнули. – Почему ты молчишь? Ты считаешь меня больной на всю голову? Маша!

– Просто Гриша позвал меня на свидание, и я не знаю, что надеть. Может, вы сегодня с Иркой ко мне? Заодно и накрасите.