Текст книги "Тот, кто вырезал моё сердце (СИ)"

Автор книги: Кассиан Маринер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Хань Шуо подошел к стене, где висела массивная доска из потемневшего от времени кедра. Она была испещрена глубокими царапинами и выбоинами.

– Видишь эту балку? – спросил он.

– Да, Мастер.

– Это опорная балка для нового крыла Императорской библиотеки. Ее привезли вчера. Но она мертва. В ней нет звона.

Он ударил по балке костяшками пальцев. Звук был глухим, ватным.

– Твоя задача, – он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали бесенята садизма. – Отполировать ее до зеркального блеска вручную. Используя только песок, воду и сухую траву. Никакого лака, никакого масла. Ты должен снять верхний слой так, чтобы открыть внутренний голос дерева.

Я посмотрела на балку. Она была длиной в десять локтей и шершавой, как язык кота. На такую работу у целой артели ушла бы неделя.

– Срок – три дня, – бросил Хань Шуо. – Если к закату третьего дня я не увижу в ней свое отражение, ты возвращаешься на улицу. Приступай.

Он развернулся и ушел в дальний угол мастерской, где стоял сложный механизм, напоминающий небесную сферу. Я осталась одна перед гигантским бревном.

Полировать дерево песком? Это древний, почти забытый метод. Он требует нечеловеческого терпения. Одно неверное движение, слишком сильный нажим – и останется царапина, которую придется выводить часами.

Я подошла к балке и коснулась. Древесина была холодной и равнодушной.

– Ну что, – прошептала я. – Похоже, мы с тобой проведем вместе много времени.

Я закатала рукава, обнажив тонкие руки. Взяла горсть мелкого речного песка из ящика, смочила тряпку водой. Шшших. Шшших. Первые движения. Монотонный звук наполнил мастерскую.

В углу Мастер Хань Шуо что-то чертил, не обращая на меня внимания. Но я чувствовала: он слушает. Он слушает ритм моего дыхания и ритм моих рук.

Началась моя жизнь ученика Небесного Плотника. Жизнь, полная боли, стружки и тайной, тихой магии, рождающейся под пальцами.

Глава 3

Повествование от лица Хань Шуо

Утро в мире смертных всегда начинается с тяжести. На Небесах пробуждение – это вспышка света, мгновенное расширение сознания, охватывающего мириады звездных путей. Здесь же, в теле из плоти и костей, пробуждение подобно всплытию со дна илистого пруда. Сначала возвращается боль в затекших мышцах, затем – навязчивый, липкий холод, и, наконец, шум. Бесконечный, хаотичный шум человеческого существования.

Я открыл глаза. Потолок моей спальни был идеален. Балки из кипариса уложены строго параллельно, каждая грань выверена до волоса. Никакой росписи, никакой пошлой позолоты, которой так любят кичиться местные богатеи. Только чистая геометрия. Это единственное, что примиряло меня с ссылкой в этот грязный мир. Я создал себе кокон порядка посреди океана хаоса.

Я сел на циновке, приводя дыхание в ритм с угасающей утренней звездой.

– Три года, – произнес я вслух. Мой голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

Три года с тех пор, как Небесный Император лишил меня бессмертной оболочки и сбросил вниз. За что? За гордыню. За то, что я посмел сказать, что Дворец Высшей Чистоты спроектирован с ошибкой, нарушающей потоки ци. Они назвали это богохульством. Теперь я, Хань Шуо, мастер-плотник – изгнанник, человек, вынужденный терпеть голод, жажду и глупость окружающих.

Я встал и подошел к умывальнику. Медное зеркало отразило мое лицо. Смертные находят его красивым. Женщины в городе замирают, когда я прохожу мимо, и прикрывают лица веерами, пряча глупые улыбки. Они не видят, что за этой маской из бледной кожи и серебряных волос – пустота. Я смотрю на них и вижу лишь каркасы, обтянутые кожей, кривые линии судеб, пустые разговоры.

Я оделся в темно-синий халат и жесткий пояс. Ничего лишнего. Выйдя на веранду, я вдохнул влажный воздух после ночного ливня. Сад был пуст, камни блестели. И тут мой взгляд упал на ворота. Там никого не было.

Я почувствовал укол разочарования, смешанного с привычным презрением. Но он тут же прошел. Мальчишка не ушел. Я принял его вчера, ведь он исполнил задание.

Я подошел к воротам, чтобы проверить почтовый ящик, и вдруг увидел на плоском камне у порога лежащий деревянный шар и замер. Это был Лубань-со – замок, который я дал ему. И который я забыл забрать. Вчера это была куча разрозненных деталей, вывалянных в грязи. Сейчас это была идеальная сфера. Я наклонился и поднял его. Дерево было влажным, тяжелым и теплым.

Я повертел шар в пальцах, ища зазоры. Их не было. Детали прилегали друг к другу так плотно, словно срослись. Я надавил на контрольную точку, шип из черного дерева не поддался. Он использовал воду.

Мои губы искривились в усмешке. Варварство. Грубое нарушение правил столярного искусства. Вода – враг древесины, она коробит волокна, вызывает гниль. Истинный мастер добивается подгонки резцом, а не размачиванием. Но…

Я посмотрел на гладкую поверхность шара. Мальчишка решил задачу в условиях, когда решить её было невозможно. Он использовал дождь – обстоятельство, которое должно было его сломить, как инструмент. В моем мире, на Небесах, это сочли бы хитростью демона, но здесь, на земле, где все зыбко и несовершенно, это было проявлением гибкости ума.

– Шэнь! – позвал я, не повышая голоса. Я знал, что старый слуга услышит. Шэнь вынырнул из-за угла с метлой в руках.

– Да, Мастер?

– Где тот бродяга?

Шэнь поклонился, пряча хитрую улыбку в седой бороде.

– В людской, Мастер. Сейчас он ест.

– Ест, – повторил я. – Хорошо. Пусть поест, а потом приведи его в мастерскую. Я хочу посмотреть, из какой древесины сделан этот наглец.

* * *

Я вошел в мастерскую неслышно. Это моя территория, мой храм. Здесь даже пыль танцует в лучах света по моим правилам. Мальчишка уже был там.

Я остановился в тени колонны, наблюдая.

Он стоял у верстака, спиной ко мне. На нем была старая одежда Шэня, которая висела на нем мешком. Узкие плечи, тонкая шея, выступающие позвонки, видные через ворот рубахи. Он казался хрупким, словно сделанным из сухих веток. Дунь – и развалится. Но его руки двигались. Он полировал черную балку для Императорской библиотеки. Шших-шших. Шших-шших.

Ритм был ровным. Не слишком быстрым, чтобы не перегреть дерево трением, и не слишком медленным. Большинство новичков начинают с энтузиазмом, наваливаясь всем телом, и выдыхаются через час. Этот же двигался экономно. Он работал не мышцами, которых у него явно не было, а весом тела, покачиваясь, как маятник.

Я подошел ближе. Половица под моей ногой намеренно скрипнула. Мальчишка вздрогнул всем телом, выронил тряпку с песком, развернулся и низко поклонился, почти касаясь носом пола.

– Мастер Хань! Этот ничтожный не слышал, как вы вошли.

Я молчал, разглядывая его. Лицо чистое, бледное. Слишком большие глаза цвета темного ореха, в которых плещется испуг. Скулы острые. Рот маленький, сжатый в линию. Ни следа щетины. Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать? Выглядит на пятнадцать.

– Подними голову, – приказал я.

Он выпрямился, но взгляда не поднял, уставившись мне в подбородок. Правильно. Смотреть в глаза мастеру – дерзость.

– Как тебя зовут?

– Лин И, Мастер.

Лин И. "Единица". Примитивное имя. Скорее всего, псевдоним. Беглый слуга? Провинившийся сын купца? Или просто сирота, решивший начать новую жизнь? Мне было всё равно. У каждого человека здесь есть прошлое, которое они тащат за собой, как мешок с камнями.

– Лин И, – я подошел к балке и провел пальцем по обработанному участку. Неплохо. Грязь снята, волокна начинают проступать. Но до зеркала еще далеко. – Ты думаешь, что решил мою загадку, – произнес я холодно, вытирая палец о платок. – Ты думаешь, что ты умен.

Он молчал. Только пальцы, сжимающие край рубахи, побелели.

– Вода высохнет, – продолжил я, обходя его кругом, как хищник жертву. – Дерево ссохнется. Замок расшатается. Твое решение – временное, как и всё в этом мире. Ты создал иллюзию прочности.

– Но сейчас он держит, – тихо ответил он.

Я остановился. Голос у него был странный. Хрипловатый, но с какой-то мягкой, вибрирующей нотой в глубине. Неприятный голос. Слишком… проникающий.

– Что ты сказал? – я сузил глаза.

Он поднял на меня взгляд. В глубине его страха я увидел искру. Упрямство. То самое качество, которое заставляет росток бамбука пробивать камень.

– Я сказал, что сейчас он держит, Мастер. Задача была – собрать до рассвета. Я собрал. Если бы я начал подгонять резцом в темноте, я бы испортил грани. Иногда... иногда нужно уступить природе, чтобы победить.

Я почувствовал, как мои брови ползут вверх. Уступить, чтобы победить. Даосская философия из уст оборвыша?

– Ты дерзок, – констатировал я. – И у тебя слишком длинный язык для того, кто стоит на пороге голодной смерти.

Я подошел к нему вплотную. Он был ниже меня на голову. От него пахло дешевым мылом и старой пылью, но сквозь этот запах пробивалось что-то еще. Едва уловимый аромат. Что-то травяное, сладковатое, как сушеная мята.

Странно. Обычно от мужчин пахнет потом и табаком. Я перевел взгляд на его грудь. Она была плоской, но рубаха натянулась странно, словно под ней было что-то жесткое. Бинты? Ранен?

– Что у тебя там? – я ткнул пальцем в сторону его ключицы.

Лин И отшатнулся, прижав руки к груди, словно защищаясь. В его глазах мелькнула паника.

– Старая рана, Мастер! – выпалил он слишком быстро. – Упал с дерева в детстве. Ребра... они срослись неправильно. Я бинтую их, чтобы не болели от работы.

Ложь. Я слышал фальшь в его голосе так же ясно, как слышу трещину в фарфоре. Но какая мне разница? Если он калека, это его проблемы. Главное, чтобы руки работали.

– Руки, – потребовал я.

Он протянул ладони. Я взял его за запястье. Кость тонкая, хрупкая. Кожа на тыльной стороне ладони нежная, несмотря на грязь и мозоли на подушечках. Пульс бился быстро, как у пойманной птицы.

Эти руки не держали топор дровосека. Они не таскали камни. Это были руки ремесленника, может быть, резчика печатей или переписчика.

– Слабые, – вынес я вердикт, отпуская его руку с легким пренебрежением. – Ты не сможешь держать балку крыши. Ты не сможешь работать с дубом. Ты бесполезен для грубой работы.

Лин И опустил голову, его плечи поникли. Я видел, как надежда умирает в нем. Это доставило мне странное, горькое удовлетворение. Лучше сломать его сейчас, чем он подведет меня в ответственный момент.

– Уходи, – сказал я, отворачиваясь. – Шэнь даст тебе мешок риса на дорогу.

– Нет.

Слово прозвучало тихо, но твердо. Я медленно повернулся.

– Что?

Лин И стоял прямо. Его лицо побледнело еще сильнее, но в глазах горел огонь отчаяния.

– Я не уйду. Я не могу держать балку крыши, но я могу рассчитать её нагрузку. Я не могу работать с дубом силой, но я знаю, как его уговорить. Вы ищете не быка, Мастер Хань. Быков полно на рынке. Вы ищете руки, которые могут чувствовать то, что чувствуете вы. – Он шагнул к верстаку, схватил долото и кусок ненужной сосновой доски. – Смотрите!

Прежде чем я успел остановить его, он ударил долотом по дереву. Одним движением. Плавным, резким и невероятно точным. Стружка взвилась в воздух, закручиваясь в идеальную спираль. Тонкая, почти прозрачная. Он сделал еще движение. И еще.

За три удара сердца он вырезал на доске иероглиф "Небо". Линии были чистыми, глубокими и уверенными. Без разметки и без черновика.

Он положил долото и посмотрел на меня. Дыхание его было тяжелым. Я смотрел на иероглиф. Угол наклона штриха был идеален. Нажим – безупречен. В этом мальчишке жила искра. Крошечная, заваленная мусором земной жизни, но искра истинного таланта. Таланта, который дается не обучением, а рождением. То, что мы, бессмертные, называем "Даром Небес". Было бы преступлением выгнать его. И было бы скучно.

– Ты останешься, – произнес я наконец.

Лин И выдохнул, и его колени подогнулись. Он оперся о верстак, чтобы не упасть.

– Но не думай, что ты стал учеником, – мой голос снова стал ледяным. – Ты – слуга. Чернорабочий. Ты будешь мести стружку, точить инструменты, варить клей и таскать воду. Ты будешь спать в чулане и есть объедки. И если я увижу, что ты халтуришь – вылетишь за ворота быстрее, чем успеешь моргнуть.

– Спасибо, Мастер! – он снова поклонился, и в его голосе звенела неподдельная радость. Глупец. Он благодарил меня за рабство.

– А теперь вернись к балке, – я указал на черное бревно. – У тебя осталось два с половиной дня. И помни: я хочу видеть в ней свое отражение. Не мутное пятно, а каждую ресницу.

Я развернулся и пошел прочь, к своему чертежному столу.

* * *

Весь день я чувствовал его присутствие спиной.

Обычно я работаю в одиночестве. Присутствие людей раздражает меня. Их ауры мутные, их мысли громкие и бессвязные. Но присутствие Лин И было... терпимым.

Он был тихим. Не вздыхал, не шаркал ногами, не бормотал под нос песни, как это делали предыдущие работники. Он словно растворился в работе. Только ритмичное шурх-шурх напоминало о том, что я не один. Это успокаивало. Словно в мастерской завелся домовой дух.

Я работал над чертежами Павильона Тысячи Осеней. Императорский заказ. Проклятый проект. Развернул свиток. Чертеж был сложным. Павильон должен стоять на острове посреди искусственного озера. Император хотел, чтобы здание "парило" над водой, как цветок лотоса. Никаких массивных свай, никаких видимых опор.

Архитекторы Гильдии отказались, сказав, что это невозможно. Что крыша обрушится под собственной тяжестью, если не поставить лес колонн. Дураки. Они мыслят камнем, а не деревом.

Я знал, как это сделать. Система консолей доугун. Сложное переплетение кронштейнов, которые передают нагрузку от широкой крыши на центральный стержень. Это как дерево: один ствол держит огромную крону.

Но проблема была в материале. Мне нужны были балки особой длины и гибкости. И мне нужны были люди, способные собрать этот конструктор с точностью до миллиметра.

Посмотрел на свои руки. Я могу сделать многое. Но я не могу быть везде одновременно. Мне нужны помощники. Но где их взять? В Гильдии сидят жирные бюрократы и бездарности, купившие свои звания за взятки.

Я поднял взгляд и посмотрел на Лин И. Он все еще тер балку. Прошло уже шесть часов. Он не останавливался даже попить. Его лицо блестело от пота, прядь волос прилипла к лбу. Рукава рубахи потемнели от влаги. Упорный.

Внезапно дверь мастерской распахнулась. Внутрь ворвался порыв ветра и шум. На пороге стоял человек в пышных одеждах чиновника. Сиреневый шелк, шапка с нефритовым шариком, веер в руке, несмотря на прохладу. Лицо холеное, с тоненькими усиками. Это был Ли Вэй, секретарь из Министерства Работ. Один из тех навозных жуков, что крутятся вокруг дворца.

– Мастер Хань! – пропел он елейным голосом, входя в мастерскую и морщась от запаха опилок. – Надеюсь, я не помешал вашему... творческому уединению?

– Помешал. Вы стоите на сквозняке. Закройте дверь. – Я не встал и продолжал чертить линию тушью.

– О, какой характер. – Ли Вэй хихикнул, но дверь закрыл. – Именно за это вас и ценят, Мастер. Гений имеет право на странности. Я пришел узнать, как продвигается работа над чертежами? Его Величество интересуется. Срок подачи – через неделю.

– Чертежи готовы, – ответил я, не глядя на него. – Я жду материалы. Где мой кедр из провинции Юньнань? Где железное дерево?

Ли Вэй вздохнул, картинно обмахиваясь веером.

– Ах, Мастер Хань. С материалами... небольшая заминка. Вы же знаете, дожди размыли дороги. А Гильдия Плотников... скажем так, они выразили сомнение в правильности выделения столь ценной древесины для проекта, который они считают... авантюрой.

Я медленно отложил кисть. Капля туши упала на бумагу, расплываясь черной кляксой.

– Сомнение? – я поднял глаза на чиновника. – Они хотят сказать, что Императорский заказ – это авантюра?

– Ну что вы, что вы! – замахал руками Ли Вэй. – Но глава Гильдии, почтенный мастер Чжао, считает, что ваша конструкция неустойчива. Он предлагает... пересмотреть проект. Добавить колонны и упростить крышу.

– Чжао – идиот, который не может отличить сосну от ели, – отрезал я. – Если я добавлю колонны, это будет не Павильон Тысячи Осеней, а сарай для скота. Передайте Чжао, чтобы он занимался своими табуретками.

– Хань Шуо! – голос Ли Вэя стал жестким. – Не забывайте, с кем вы говорите. И не забывайте свое положение. Вы здесь на птичьих правах. Если вы провалите этот заказ, Император не просто выгонит вас. Вас казнят и никто не заплачет.

В мастерской повисла тишина. Только шших-шших в углу. Лин И продолжал работать, словно его здесь не было, но я видел, как напряглась его спина. Он слушал.

– Я не провалю заказ, – сказал я тихо. – Если мне не будут мешать крысы. Дайте мне дерево, Ли Вэй. Или я напишу доклад Императору о том, кто именно саботирует строительство.

Чиновник прищурился. Его глаза скользнули по мастерской и остановились на Лин И.

– А это кто? – он скривился. – Новый... питомец? Какой тощий. Вы совсем не кормите своих слуг? Или это очередная блажь – нанимать уличных попрошаек?

Он шагнул к Лин И и ткнул его веером в плечо.

– Эй, ты! Принеси мне чаю. Живо!

Лин И замер. Он медленно выпрямился, держа в руках грязную тряпку. Посмотрел на чиновника, потом на меня. В его взгляде был вопрос. Кто я здесь? Слуга, который должен кланяться каждому павлину, или человек Мастера? Я ждал. Это был еще один тест.

– Простите, господин, – сказал Лин И, глядя в пол, но голосом, лишенным подобострастия. – Мои руки в песке и масле. Если я буду заваривать чай, то испорчу вкус напитка. А Мастер Хань велел мне не отходить от балки до заката.

Ли Вэй побагровел. Отказ от слуги? Неслыханно.

– Ты смеешь перечить мне, щенок? – он замахнулся веером, намереваясь ударить Лин И по лицу.

Движение было быстрым, но я оказался быстрее. Я перехватил запястье чиновника в сантиметре от лица Лин И. Ли Вэй взвизгнул от боли и неожиданности. Мои пальцы сжались на его нежной, пухлой руке, как стальные клещи.

– В моем доме, – произнес я, глядя ему прямо в расширенные от страха зрачки, – приказы отдаю только я. Этот мальчик – не чайный слуга. Он – мои руки. Ударить его – значит ударить меня. Вы хотите ударить Императорского архитектора, советник Ли?

Я отшвырнул его руку. Ли Вэй пошатнулся, потирая запястье.

– Вы... вы безумец! – прошипел он, пятясь к двери. – Вы пожалеете об этом, Хань Шуо. Я позабочусь о том, чтобы вы получили не кедр, а гнилые доски!

Он выскочил за дверь, хлопнув ею так, что с потолка посыпалась пыль. Я остался стоять посреди мастерской. Сердце в человеческом теле билось ровно, но внутри поднималась холодная ярость. Интриги. Везде интриги. Как же я устал от этого мира.

Обернулся к Лин И. Он стоял, прижав тряпку к груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не смог сразу разгадать. Страх ушел. В его глазах было... восхищение? Благодарность?

– Спасибо, Мастер, – прошептал он.

– Не обольщайся, – бросил я, возвращаясь к своему столу. – Я защищал не тебя. Я защищал свой инструмент. Если бы он сломал тебе нос, ты бы не смог работать.

– Я понимаю.

– Работай! – рявкнул я. – У тебя осталось меньше времени, чем ты думаешь.

Он снова склонился над балкой. Шших-шших. Я сел и взял кисть, но чертить не мог. Перед глазами стояло лицо мальчишки в момент, когда на него замахнулся чиновник. Он не зажмурился и смотрел удару в лицо.

Странный мальчишка. Слишком хрупкий для этого мира, но с каким-то стержнем внутри, которого нет даже у министров. Может быть, в этой ссылке будет хоть что-то интересное.

Я макнул кисть в тушь и продолжил линию крыши. Она должна быть изогнута, как крыло феникса. И она будет такой, даже если мне придется строить её из собственных костей.

Вечер опускался на столицу, принося с собой запах дыма очагов и новые тревоги. А в моей мастерской двое отверженных – падший бог и беглый бродяга – продолжали свой безмолвный диалог с деревом.

Глава 4

 Повествование от лица Лин И

Утро в доме на Северном холме началось с ощущения, что мою грудную клетку сжали в тиски кузнечным прессом. Я открыла глаза, жадно хватая ртом воздух. Вдох получился коротким, поверхностным. Тугая повязка, которой я стянула грудь, за ночь, казалось, стала еще уже. Ткань врезалась в ребра, оставляя на коже красные, зудящие борозды.

Я лежала на жесткой соломенной циновке в каморке, примыкающей к кухне. Здесь было темно и пахло мышами, сушеным чесноком и старой пылью. Сквозь щели в ставнях пробивались серые лучи рассвета, в которых плясали пылинки.

Попытка сесть отозвалась болью в спине. Мышцы ныли после вчерашней полировки. Но эта боль была честной, трудовой. А вот боль от повязки была моим проклятием, моей платой за право держать в руках долото.

Я прислушалась. Дом спал. Тишина была плотной, ватной, лишь где-то далеко, в недрах огромного особняка, скрипнула половица. Нужно перевязаться, пока никто не видит.

Я встала, поморщившись от холода каменного пола. Дверь была заперта на засов изнутри – моя единственная защита. Стянула рубаху, обнажив тело. В тусклом свете кожа казалась бледной, почти синей. Я размотала длинную полосу льняной ткани.

Облегчение накатило волной. Я сделала глубокий вдох, расправляя легкие. Как же сладко просто дышать! Но позволить себе эту роскошь я могла лишь на несколько мгновений.

Я подошла к бадье с водой, стоявшей в углу, намочила край тряпки и быстро обтерла тело. Вода была ледяной, но это помогало проснуться. В зеркальном отражении воды на меня смотрела девушка. Худая, с острыми ключицами и маленькой, но все же заметной грудью. Опасная улика.

– Спрячься, – прошептала я, снова беря в руки бинт.

Я наматывала ткань жестко, без жалости к себе виток за витком. Сплющить, скрыть, сделать плоским, как доска.

«Ты – мужчина, – повторяла я про себя мантру. – Ты – Лин И. У тебя нет мягкости и нет слабости».

Когда я надела рубаху и затянула пояс, дышать снова стало трудно, но силуэт в полумраке стал угловатым и бесполым. Я пригладила короткие волосы, плеснула водой в лицо и отперла дверь.

На кухне уже возился дядюшка Шэнь. Он раздувал угли в очаге, и по комнате плыл теплый, уютный запах дыма.

– Проснулся, птенец? – прокряхтел он, не оборачиваясь. – Думал, будешь дрыхнуть до обеда. Вчера Мастер тебя загонял.

– Доброе утро, дядюшка, – голос мой звучал хрипло. – Мастер уже встал?

– Он и не ложился, похоже, – махнул рукой Шэнь, ставя на огонь котел с водой. – Свет в Западном крыле горел всю ночь. Он иногда забывает, что он смертный. Или... – старик понизил голос и перекрестился, – ...вспоминает, что он не совсем смертный.

Он сунул мне в руки горячую паровую булочку маньтоу и кружку травяного отвара.

– Ешь быстрее. Он велел тебе быть в мастерской, как только солнце коснется крыши пагоды.

Я жевала пресное тесто, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Еда была простой, но после дней голода она казалась божественной.

– Дядюшка, – спросила я осторожно, – а почему все слуги сбежали? Неужели только из-за тяжелой работы?

Шэнь замер с половником в руке. Его выцветшие глаза посмотрели на меня серьезно.

– Не только, Лин И. Работа – это полбеды. Мастер Хань... он видит людей насквозь. Рядом с ним неуютно, будто стоишь голый на морозе. А еще... – он оглянулся на дверь, – ...говорят, что вещи, которые он делает, живут своей жизнью. Один слуга клялся, что видел, как деревянный журавль летал по мастерской. Другой говорил, что слышал, как балки стонут по ночам. Люди боятся того, чего не понимают.

Я кивнула, ведь понимала их страх. Но во мне страх смешивался с восторгом. Если он может оживить дерево, значит, он достиг Дао ремесла, к которому стремился мой отец, но так и не дошел.

Я допила отвар, поклонилась Шэню и пошла в мастерскую.

* * *

В мастерской было холодно и светло. Огромная черная балка лежала посреди зала, как поверженный дракон. Вчера я трудилась над ней шесть часов, но, подойдя ближе, я с ужасом поняла, что сделала ничтожно мало.

Я очистила от грубой коры и грязи лишь малую часть – примерно два локтя длины. Остальное бревно оставалось шершавым, мертвым, поглощающим свет.

«Три дня, – звучал в голове голос Хань Шуо. – Я хочу видеть свое отражение».

Это казалось невозможным.

Я вздохнула, закатала рукава и взяла в руки новый пучок сухой травы муцзэй – жесткого хвоща, который использовали вместо наждака. Работа началась. Шших-шших. Шших-шших.

Монотонность убивает разум. Сначала ты думаешь о чем-то: о прошлом, о еде, о том, как болят руки. Но потом мысли исчезают, остается только звук. Шорох травы о дерево, твое дыхание и стук сердца.

Я вошла в транс. Мои руки двигались сами по себе. Я чувствовала, как жесткие стебли хвоща сдирают микроскопические слои древесины, сглаживая неровности. Потом я брала горсть мельчайшего песка, смешанного с водой, и начинала тереть тряпкой.

К полудню мои пальцы свело судорогой. Кожа на подушечках стала тонкой, болезненной. Плечи горели огнем.

Я остановилась, чтобы вытереть пот со лба, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Хань Шуо стоял у своего стола. Он не смотрел на меня прямо, он изучал какой-то чертеж, но я знала – он видит каждое мое движение боковым зрением.

Сегодня он был одет в светло-серые одежды, волосы собраны в высокий узел, закрепленный простой деревянной шпилькой. Он выглядел... земным. Но стоило ему взять в руки инструмент, как воздух вокруг менялся. Я замерла, наблюдая за ним. Мне нужно было перевести дух, и я решила рискнуть.

Он работал над деталью для карниза. Это был брусок твердого тика. Хань Шуо взял долото. Обычный плотник ударяет киянкой по рукояти долота, вырубая куски. Хань Шуо работал иначе. Он держал долото как кисть каллиграфа. Он не бил по нему, а надавливал.

Я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях. Одно плавное, текучее движение, и с твердейшего дерева слетает стружка, закручиваясь в идеальный локон. Срез был гладким, блестящим, словно полированным.

Он не боролся с материалом, ведь знал, куда идут волокна, где они изгибаются, где у дерева был сучок сто лет назад. Он резал пространство, в котором дерево было лишним.

– Ты отдыхаешь, – его голос прорезал тишину, не громкий, но отчетливый.

Я вздрогнула и схватилась за тряпку.

– Нет, Мастер! Я... я смотрел на вашу технику.

Хань Шуо отложил долото и повернулся ко мне. Его золотые глаза сверкнули холодом.

– И что ты увидел?

– Вы не используете силу, – ответила я честно, забыв о страхе. – Вы используете вес и режете на выдохе, как лучник, выпускающий стрелу.

Он помолчал секунду. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

– Глазастый, – хмыкнул он. – Но глаза не заменят руки. Подойди.

Я подошла, вытирая грязные ладони о штаны. Сердце колотилось.

– Положи руку сюда, – он указал на брусок, который только что обрабатывал.

Я робко коснулась среза. Поверхность была теплой и невероятно гладкой как шелк, или как вода. Ни одной зазубрины.

– Чувствуешь? – спросил он. – Это тик. Капризное дерево. Если ты пойдешь против его воли, оно ощетинится. Если ты начнешь его пилить тупой пилой, оно закричит. Ты должен слышать этот крик до того, как коснешься его лезвием.

Он вдруг перехватил мою руку. Я дернулась, но его хватка была железной. Он перевернул мою ладонь ладонью вверх. Мои пальцы были красными, воспаленными, с въевшейся грязью. Ногти обломаны.

– Твои руки, – сказал он, разглядывая их с брезгливостью лекаря, осматривающего язву. – Они слишком нежные. Кожа тонкая. Через два дня такой работы ты сотрешь их до мяса и кровь испортит дерево.

Он отпустил меня, подошел к шкафу и достал маленькую баночку из белого фарфора.

– Мажь этим, – он бросил баночку мне. Я поймала ее на лету. – Каждые два часа. Это жир барсука с травами. Вонь жуткая, но заживляет быстро. Испортишь мне балку кровью – вычту из жалования, которого у тебя нет.

– Спасибо, Мастер, – пробормотала я, прижимая баночку к груди.

– Не благодари. Это забота об инструменте, а не о тебе. Возвращайся к работе. У тебя осталось меньше половины срока, а ты даже не снял верхний слой патины.

Я вернулась к своему бревну и открыла баночку. Запах действительно был резким и горьким, но когда я нанесла мазь на саднящие пальцы, боль мгновенно утихла, сменившись приятным холодком. Этот холодный, высокомерный демон... он заметил, что мне больно и дал лекарство.

Я посмотрела на его прямую спину. Кем бы он ни был, изгнанным богом или сумасшедшим мастером, в нем было что-то, что притягивало, как магнит притягивает железную стружку.

Я снова взялась за работу. Теперь движения стали увереннее. Я представляла, что я – это он. Что я не тру, а глажу зверя.

* * *

День сменился вечером. Вечер – ночью. Я работала при свете масляных ламп. Тени плясали по углам мастерской, превращая инструменты в чудовищ. Хань Шуо ушел час назад, бросив короткое: «Не спать, пока не закончишь треть».

Я была одна и мне нужно было... мне нужно было выйти. Проблема, о которой не в героических легендах. Проблема естественной нужды. В доме было две уборные. Одна – хозяйская, в Западном крыле, куда мне вход заказан. Вторая – во дворе, за конюшней.

Выглянула во двор. Темнота, хоть глаз выколи. Дождь снова начал накрапывать. Я прокралась через двор, стараясь не шуметь, но когда я возвращалась, то увидела свет в окне бани. Кто-то мылся.

Я замерла в тени колонны галереи. Через рисовую бумагу окна был виден силуэт. Мужской силуэт. Это был Хань Шуо. Он стоял в профиль. Я видела, как он опустил голову, подставляя волосы под струю воды из ковша. Видела широкие плечи, узкую талию. Он был сложен идеально, как статуя древнего воина. Но на спине...

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

На его спине, вдоль позвоночника, тянулся шрам, похожий на ожог от молнии. Ветвистый, уродливый рисунок, светящийся в темноте тусклым, багровым светом, словно под кожей тлели угли. След падения с Небес? Клеймо изгнанника?

Он вдруг резко повернул голову в сторону окна, словно почувствовал мой взгляд. Я присела, вжавшись в пол. Сердце колотилось где-то в горле. Если он меня заметит... если поймет, что я шпионю...

Я просидела так, не дыша, целую вечность. Звук плеска воды прекратился, скрипнула дверь бани. Шаги простучали по деревянному настилу, удаляясь в сторону Западного крыла. Только тогда я решилась встать. Ноги дрожали.

Вернулась в мастерскую, к своей балке. Но образ светящегося шрама стоял перед глазами. Ему больно. Этот человек, который кажется сделанным из льда и стали, носит на себе печать постоянной боли. Я посмотрела на черное дерево балки.

– Ты тоже страдаешь? – спросила я тихо, касаясь шершавой поверхности. – Тебя срубили, оторвали от корней, привезли сюда...

Внезапно я поняла, что всё делала неправильно. Я пыталась заставить дерево блестеть. Я терла его силой, как врага. А Хань Шуо говорил: «Уступить, чтобы победить».

Я отложила жесткую траву. Взяла кусок мягкой шерстяной ткани. Нанесла на дерево немного воды, смешанной не с песком, а с древесной золой – самой мелкой, как пудра и начала не тереть, а греть быстрыми, легкими движениями, едва касаясь поверхности. Трение рождало тепло, тепло поднимало из глубины пор дерева его собственные масла.