Текст книги "Тот, кто вырезал моё сердце (СИ)"

Автор книги: Кассиан Маринер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Кассиан Маринер
Тот, кто вырезал моё сердце

Глава 1

Дождь в ту ночь стучал по черепице крыши так настойчиво, словно сотни маленьких молоточков пытались пробить брешь в моей судьбе. Я сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на свадебное платье, висевшее на ширме.

В полумраке комнаты, освещенной лишь одной оплывшей свечой, красный шелк казался почти черным, цвета запекшейся крови. Золотая вышивка (фениксы, взлетающие к нарисованному солнцу) тускло поблескивала, напоминая мне не о счастье, а о цепях. Завтра утром в этот шелк завернут мое тело и передадут в дом господина Чжу, торговца свининой.

Господин Чжу был богат. Говорили, что его свиньи самые жирные в провинции, а кожа его лица лоснится от сытости так же, как и бока его товара. Отец, будь он жив, никогда бы не допустил этого брака. Он был мастером, художником по дереву, чьи руки творили чудеса из простого кедра. Но отец умер три зимы назад, оставив нас с мачехой в долгах, и теперь я была лишь товаром, призванным покрыть расходы.

– Лин Вань, – прошептала я свое имя, пробуя его на вкус в последний раз.

Вань. Нежная и грациозная. Имя, подходящее для девушки, которая должна сидеть у окна, вышивать пионы и рожать сыновей. Имя, которое завтра умрет.

Я поднялась. Доски пола скрипнули под моими босыми ногами. Я знала этот скрип. Третья половица от окна, старый дуб, немного рассохшийся от времени. Если наступить ближе к краю, звука не будет. Я знала голос каждого дерева в этом доме. Я знала, где древесина дышит, где она плачет смолой, а где устала и просит покоя. Мачеха называла это безумием, а отец – даром.

Я подошла к старому сундуку в углу, накрытому пыльной рогожей. Сердце колотилось в горле, гулкое и тяжелое, как удар киянки. Если меня поймают сейчас, то запрут в подвале до самого приезда свадебного паланкина. Но страх отступал перед холодной решимостью.

Замок поддался легко – я смазала его маслом еще три дня назад. Крышка поднялась, выпустив наружу запах, который был мне дороже аромата самых изысканных благовоний. Запах старого металла, масла и древесной стружки. Инструменты отца.

Они лежали там, завернутые в промасленную ветошь, словно спящие воины. Мачеха хотела продать их кузнецу на переплавку, но я спрятала сундук, сказав, что его украли. Я развернула сверток дрожащими пальцами.

Вот оно. Узкое долото из черной стали с рукоятью из полированного палисандра, стертой под форму отцовской ладони. Рубанок с лезвием, острым, как бритва, способным снять стружку тоньше крыла цикады. Стамески, скобели, маленький молоточек для тонкой работы.

Я взяла долото в руку. Оно легло в ладонь как влитое, сразу потеплело, словно узнало кровь хозяина.

– Ты не станешь женой торговца свининой, – прошептала я тишине. – Твои руки созданы не для того, чтобы разделывать туши или разливать чай.

Я быстро переоделась. Шелковое исподнее полетело в угол. Вместо него я натянула грубые штаны из серой пеньки, которые украла у сына конюха, и простую рубаху. Она была велика мне в плечах, но это было даже к лучшему. Самое сложное оставалось впереди.

Я подошла к бронзовому зеркалу. Из мутной глубины на меня смотрела девушка с бледным лицом и огромными, испуганными глазами цвета темного ореха. Длинные черные волосы водопадом струились по спине, доходя до поясницы. Гордость любой невесты.

Я взяла ножницы. Холодный металл коснулся шеи. Рука дрогнула лишь на мгновение. Чик. Звук был резким, неприятным, словно рвалась ткань. Тяжелая прядь упала на пол, свернувшись черной змеей.

Чик. Чик. С каждым движением ножниц я отрезала от себя прошлое. Отрезала покорность, отрезала ожидание чуда, которое никогда не придет. Когда я закончила, волосы едва касались мочек ушей, торча неровными вихрами. Теперь в зеркале отражался нескладный, тощий юноша с слишком тонкими чертами лица.

Я туго перетянула грудь полосой льняной ткани. Дышать стало тяжелее, ребра заныли, но силуэт стал плоским. В широкой рубахе никто не заподозрит неладное, пока не подойдет слишком близко.

– Прощай, Лин Вань, – сказала я своему отражению. – Здравствуй, Лин И.

Лин И. Простота. Единица. Начало всего. Имя, лишенное женской мягкости.

Я собрала инструменты в заплечный мешок, добавила туда смену белья, флягу с водой и мешочек с сушеными яблоками – всё, что удалось утаить с кухни. Денег у меня не было, только пара медных монет, найденных на дороге месяц назад.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. Это было мне на руку. Собаки будут прятаться в конурах, а стражники у городских ворот дремать под навесами.

Я выскользнула через окно, привычно нащупав ногой выступ в стене. Дерево рамы было влажным и скользким, но пальцы держали крепко. Спрыгнув в мокрую траву, я на мгновение замерла, оглядываясь на дом, где выросла.

Он казался темным зверем, затаившимся во мраке. Я любила этот дом. Я помнила, как отец строил западное крыло, как учил меня выбирать правильные балки, чтобы крыша не просела под тяжестью снега. «Дерево живо, А-Вань, – говорил он, гладя шершавый ствол сосны. – Уважай его, слушай его, и оно будет служить тебе вечно. Сломай его волю – и оно отомстит, обрушившись тебе на голову».

Я поклонилась дому в пояс, касаясь лбом мокрой земли. Благодарность и прощание. А затем развернулась и побежала к задней калитке, прочь от жирной сытости господина Чжу, прочь от своей судьбы, навстречу неизвестности.

* * *

Дорога до столицы заняла десять дней. Десять дней голода, стертых в кровь ног и постоянного страха.

Я старалась держаться обочин, избегая крупных трактов, где могли рыскать люди мачехи или разбойники. Я ночевала в заброшенных сараях, зарываясь в старое сено, чтобы согреться, или под корнями огромных деревьев, прося у них защиты от ветра.

Мир за пределами моего поместья оказался огромным, грязным и равнодушным. Никому не было дела до тощего паренька с мешком за плечами. Крестьяне провожали меня усталыми взглядами, торговцы кричали, чтобы я убирался с дороги, когда их повозки обдавали меня грязью.

Дважды мне пришлось чинить колеса случайным попутчикам за еду. В первый раз это был старик, везущий уголь. У его телеги треснула спица.

– Ты слишком мелок для такой работы, парень, – прокряхтел он, глядя, как я осматриваю колесо.

Я промолчала. Взяла свое долото и кусок крепкого дерева, который нашла в лесу. Руки сами вспомнили движения. Я не просто забила клин, а подогнала его так, чтобы напряжение распределилось равномерно, сняв лишнюю нагрузку с соседних спиц. Старик дал мне две горячие лепешки и посмотрел с уважением.

– У тебя руки мастера, – сказал он, жуя табак. – Куда путь держишь?

– В Столицу, – ответила я, стараясь говорить ниже, добавляя хрипотцы в голос. – Ищу работу в гильдии.

Старик рассмеялся, обнажив желтые пеньки зубов.

– В Столице таких, как ты, – как блох на дворняге. Там мастера с именами, с печатями Императора. А ты кто? Пыль придорожная. Возвращайся домой, к мамке.

Но я не вернулась. Столица встретила меня шумом, от которого заложило уши. Город был огромен. Стены его вздымались так высоко, что, казалось, царапали низкие серые облака. Ворота были обиты железом и украшены медными заклепками размером с мою голову. Я прошла через контроль, сжавшись в комок, когда стражник лениво ткнул древком копья в мой мешок.

– Инструменты, – буркнула я. – Плотник.

Он хмыкнул, окинув взглядом мою тощую фигуру, но пропустил. В этом городе всем было плевать, кто ты, пока ты не нарушаешь порядок.

Внутри стен царил хаос. Тысячи людей, повозки, паланкины, крики торговцев, запахи жареного мяса, специй, конского навоза и пыли. Но я смотрела не на людей. Я смотрела на дома. Это было великолепно. И это было ужасно.

Я видела изящные пагоды с загнутыми крышами, похожими на крылья птиц. Видела массивные торговые ряды из красного дерева. Но мой взгляд, наметанный годами тайного учения у отца, видел и другое.

Вот здесь, у чайной, опорная балка поставлена неверно – волокна идут поперек нагрузки, через пару лет она треснет. А там, на втором этаже богатого дома, стыки перил сделаны грубо, залиты лаком, чтобы скрыть щели. Это была халтура. Красивая, позолоченная, но халтура. Неужели это и есть хваленые столичные мастера?

Живот свело от голода. Последнюю лепешку я съела вчера утром. Нужно было найти работу. Срочно. Я спросила дорогу к Улице Мастеров. Мне указали на запад, где над крышами поднимался дым от множества горнов и пахло свежей стружкой.

Улица Мастеров гудела, как растревоженный улей. Здесь не было праздных зевак, здесь работали. Стучали молотки, визжали пилы, пахло клеем и лаком. Я шла, замирая от восторга.

Я останавливалась у открытых мастерских, жадно вглядываясь в работу. Где-то делали дешевую мебель для простолюдинов, сбивая доски гвоздями – варварство! Где-то вырезали тончайшие ширмы.

Наконец, я набралась смелости и подошла к большой мастерской с вывеской «Благословенный Кедр». Там было много учеников, они таскали доски, мели полы. Старший мастер, тучный мужчина с красным лицом, пил чай у входа, наблюдая за работой.

Я поклонилась, сложив руки в приветственном жесте.

– Мастер, этому ничтожному нужен кров и еда. Я готов работать. Я умею обращаться с деревом.

Мастер лениво скосил на меня глаза. Поставил чашку.

– Ты? – он усмехнулся. – Ты дерево-то поднимешь, сопляк? Или тебя ветром сдует вместе со стружкой?

Ученики захихикали, оторвавшись от работы.

– Я знаю ремесло, – упрямо сказала я, глядя ему в переносицу. – Я знаю пять видов соединения «ласточкин хвост». Я умею выбирать лес на корню. Я...

– Уходи, – перебил он, махнув рукой, как от назойливой мухи. – У меня очередь из здоровых парней стоит. Мне нужны работники, а не заморыши, которых придется кормить да лечить. Посмотри на свои руки.

Я невольно взглянула на свои ладони. Они были огрубевшими от работы, с мозолями, но запястья оставались тонкими, а пальцы – длинными и узкими.

– Это руки для вышивания или для перебирания бумажек, – припечатал мастер. – Или для того, чтобы ублажать мужчин. Вали отсюда, пока я не велел спустить собак.

Щеки обожгло стыдом. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной насмешливые взгляды.

Так повторилось и во второй мастерской. И в третьей. Никто даже не хотел дать мне пробное задание. Они видели лишь мою щуплую фигуру и грязную одежду. Мой талант, мои знания, голос дерева, который я слышала – все это было невидимым и ненужным.

К вечеру я обессилела. Ноги гудели, голова кружилась от голода. Я присела на ступени закрытого склада в тупике Улицы Мастеров, прижав к груди мешок с инструментами – единственное, что у меня осталось. Начал накрапывать дождь, холодный и колкий, смывающий надежду. Неужели старик был прав? Неужели я – лишь придорожная пыль?

Рядом, под навесом соседней лавки, сидели двое подмастерьев, курили дешевый табак и тихо переговаривались.

– ...слышал, старый Сю снова вылетел? – сказал один, сплевывая на мостовую.

– Еще бы, – отозвался второй. – Три дня продержался. Это рекорд. Говорят, Хань Шуо вышвырнул его лично, да еще и долотом вслед запустил. Псих ненормальный.

– Да уж, к этому Звездному Лорду, чтоб его демоны драли, лучше не соваться. Платит он золотом, но душу вынимает живьем. Ему не ученики нужны, а призраки. Чтобы не ели, не спали и читали его мысли.

– И чтобы руки не тряслись, – добавил первый. – Говорят, он может заметить неровность в толщину волоса с другого конца комнаты. Маньяк. Никто в здравом уме к нему больше не пойдет. Вон, висит объявление у ворот Гильдии уже неделю, и хоть бы кто откликнулся. Смертников нет.

Я замерла. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, вдруг пропустило удар. Хань Шуо. Звездный Лорд. Маньяк, который ищет совершенства. Тот, кому плевать на нормы, если результат идеален.

Я поднялась. Голод отступил, сменившись странной, звенящей ясностью. Если его все боятся, значит, у него нет очереди из «здоровых парней». Значит, у меня есть шанс.

– Эй, – окликнула я подмастерьев. Голос мой прозвучал хрипло, но твердо. Они обернулись, удивленно глядя на тень, возникшую из дождя. – Где найти мастерскую Хань Шуо?

Парни переглянулись. Один из них, тот, что постарше, покрутил пальцем у виска.

– Жить надоело, парень? Иди лучше на пристань, грузчиком. Целее будешь.

– Где? – повторила я, сжимая лямку мешка так, что побелели костяшки.

– На Северном холме, – махнул рукой второй, с жалостью глядя на меня. – Старый особняк в бамбуковой роще. Только он тебя даже на порог не пустит. Там ограда высокая, а характер у хозяина – еще хуже.

– Спасибо.

Я развернулась и зашагала в сторону Северного холма. Дождь усилился, превращая пыль на дороге в грязь, но я больше не чувствовала холода. Во мне загорелся огонек упрямства, тот самый, что заставлял меня ночами изучать отцовские чертежи при свете луны.

Я найду этого безумного мастера. И если он действительно так хорош, как говорят, он увидит не мои тонкие запястья. Он увидит то, что я могу создать.

* * *

Северный холм возвышался над столицей темным горбом, поросшим густым бамбуковым лесом. Здесь городской шум стихал, словно отрезанный острым ножом. Не слышно было ни криков зазывал, ни скрипа тележных колес, ни пьяной брани из питейных заведений. Только шелест дождя и тревожный стук бамбуковых стеблей, ударяющихся друг о друга на ветру. Этот звук напоминал перестук костей, сухой и ритмичный.

Дорога, вымощенная старым, потрескавшимся камнем, вилась вверх, исчезая в тумане. Я шла медленно. Сил почти не оставалось, каждый шаг отдавался болью в пустом желудке, а мокрая одежда липла к телу ледяным саваном. Но я заставляла себя переставлять ноги. Вперед. Еще шаг. Если остановлюсь – замерзну или просто усну, чтобы не проснуться.

Вдоль тропы не было ни фонарей, ни указателей. Казалось, этот путь ведет не к человеческому жилищу, а в обитель горных духов. Бамбук обступал дорогу плотной стеной, и в наступающих сумерках его узкие листья казались лезвиями зеленых кинжалов.

«Дерево чувствует того, кто идет с миром», – вспомнила я наставления отца.

Я провела ладонью по мокрому стволу ближайшего бамбука. Он был гладким, холодным и твердым, как нефрит.

– Пропустите, – прошептала я одними губами. – Я ищу Мастера.

Ветер качнул верхушки, и мне показалось, что лес расступился, пропуская меня чуть охотнее. Конечно, это была лишь игра воображения, порожденная усталостью, но дышать стало легче.

Вскоре лес расступился, открывая небольшое плато. Посреди него, окруженная высокой стеной из серого камня, стояла усадьба. Она не была похожа на роскошные дворцы знати, которые я видела в центре столицы. Никакой позолоты, никакой красной черепицы или статуй львов-стражей, скалящих пасти у ворот.

Это здание само казалось частью природы. Темное дерево, потемневшее от времени и дождей, массивные балки, поддерживающие широкие скаты крыши, крытой серым сланцем. Дом словно прижался к земле, врос в нее корнями, готовый выстоять против любой бури.

Ворота были закрыты. Две огромные створки из железного дерева – тему, которое тонет в воде и тверже камня. На них не было ни ручек, ни колец. Только гладкая, идеально отполированная поверхность, на которой дождь не задерживался ни на мгновение, скатываясь прозрачными слезами.

Я подошла ближе. Ноги скользили по мокрой глине. Я занесла кулак, чтобы постучать, но замерла. Как стучать в такие ворота? Они казались монолитом. Если я ударю кулаком, то лишь сломаю костяшки.

Огляделась в поисках колокола или гонга, но ничего не было. Только тишина и шум дождя. Неужели это тоже часть испытания? Или здесь просто не ждут гостей?

Я прижалась ухом к холодной древесине. Тишина. Но не мертвая. Внутри, за толщей дерева, я уловила едва слышный ритмичный звук. Шшш-тук. Шшш-тук. Звук рубанка, снимающего стружку. Кто-то работал.

Я взяла камень с земли и осторожно, но настойчиво ударила по створке. Тук. Тук. Тук. Звук получился глухим, он тут же утонул в шуме ливня. Никто не открыл.

Прошло время, достаточное, чтобы выпить чашку чая. Затем – чтобы сгорела палочка благовоний. Я стояла под дождем, дрожа от холода, и продолжала стучать размеренно и упрямо. Я знала, что уйти сейчас – значит признать поражение, а поражение означало возвращение в грязь Улицы Мастеров или, что еще хуже, в дом господина Чжу.

– Уходите, – раздался вдруг голос.

Он прозвучал не из-за ворот, а словно бы отовсюду сразу. Низкий, ровный, лишенный эмоций, как гул ветра в печной трубе.

Я вздрогнула и огляделась. Никого.

– Я пришел наняться в ученики! – крикнула я, стараясь перекрыть шум дождя. Голос предательски дрогнул.

– Здесь не богадельня, – ответил голос. Теперь я поняла: он исходил из небольшого отверстия в стене, скрытого под козырьком черепицы. Хитрая акустическая ловушка, передающая звук из дома. – Мастер Хань не берет бродяг. Убирайся, пока я не спустил псов.

Псов? Но я не слышала лая. Блеф.

– Я не бродяга! – прижала ладони к мокрому дереву ворот. – Я плотник! Я умею слышать дерево! Я прошел сотни ли, чтобы учиться у Мастера Хань Шуо!

Разразилась тишина. Затем короткий, сухой смешок, от которого по спине пробежали мурашки.

– Слышать дерево? Романтическая чушь для поэтов. Плотник должен знать геометрию, сопромат и иметь руки, которые не дрожат. Уходи, мальчик. Твоя ци слишком слаба, я чувствую твой страх даже отсюда. Ты промок, ты голоден, и ты жалок.

– Дайте мне испытание! – выкрикнула я отчаянии. – Любое! Если я не справлюсь, я уйду и умру под вашим забором, мне все равно! Но не гоните меня, не увидев, что я умею!

Створки ворот не шелохнулись. Но через мгновение внизу, у самой земли, с едва слышным щелчком открылась маленькая заслонка, предназначенная, видимо, для передачи писем или мелких посылок. Оттуда выкатилось что-то мелкое, рассыпавшись по мокрым камням мостовой.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на грязь. Это были деревянные детали. Десятки, сотни крошечных брусочков, уголков, зубчатых колесиков и планок. Они были вырезаны из разных пород дерева: светлого клена, темного ореха, красноватой вишни. Все они перемешались в грязи.

– Это замок Тысячи Секретов, – произнес голос, теперь звучавший с ноткой скуки. – Мой ученик разобрал его вчера и не смог собрать. Я выгнал его. Собери его до рассвета. Если справишься – войдешь. Если нет – к утру ты должен исчезнуть.

– Но... – я растерянно смотрела на кучу деталей. Дождь заливал глаза. – У меня нет чертежа. Я даже не вижу, что это должно быть!

– У дерева есть память, – насмешливо отозвался голос, передразнивая мои слова. – Раз ты умеешь его «слышать», пусть оно тебе и подскажет.

Заслонка захлопнулась, и я осталась одна. Темнота сгущалась, дождь лил как из ведра. Передо мной в грязи лежала головоломка, которую не смог собрать ученик великого мастера, и у меня была лишь ночь, чтобы совершить невозможное.

Я сжала в кулаке мокрый брусок орехового дерева. Он был теплым на ощупь, словно хранил тепло чьих-то рук.

– Ну что ж, – прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается холодная, злая решимость. – Поговорим.

Глава 2

Темнота была моим врагом, но дождь, как ни странно, стал союзником. Он смыл с меня остатки дорожной пыли и страха, оставив лишь дрожь от холода и предельную концентрацию.

Перебралась под узкий козырек ворот. Он едва защищал от ливня, но здесь хотя бы не текло прямо за шиворот. Я сгребла все детали в полу своего мешковатого одеяния, стараясь не потерять ни одной щепки. Если пропадет хоть один зубчик, механизм не сработает.

Разложила их на относительно сухом камне. Света не было, только бледное, призрачное сияние луны, изредка пробивавшееся сквозь рваные тучи. Закрыла глаза. Зрение здесь не поможет. В такой темноте глаза могут обмануть, приняв тень за паз. Но пальцы... Пальцы не лгут.

Взяла первую деталь. Клен. Гладкий, легкий. На грани едва заметная фаска. Вторая. Дуб. Тяжелый, пористый. Третья. Сандал. Тонкий аромат, переживший даже дождь.

Я начала сортировать их на ощупь. Отец учил меня этому в детстве, завязывая мне глаза шелковым шарфом. «Почувствуй плотность, А-Вань. Дуб упрям, он не любит изгибов. Ива податлива. Сосна трещит, если нажать не там».

Мастер Хань сказал, что это Замок Тысячи Секретов. Значит, это лубань-со – головоломка без гвоздей и клея, держащаяся только за счет точной подгонки деталей. Но сложность была в том, что здесь смешали детали, кажется, от нескольких механизмов сразу, или же этот замок был невероятно сложен.

Час прошел. Руки закоченели. Пальцы двигались с трудом, не слушались. Я дышала на них, пытаясь согреть, растирала, но ледяная сырость пробирала до костей.

«Сдайся, – шептал голос разума. – Ты замерзнешь насмерть. Уходи, найди теплый хлев».

– Нет, – прорычала я сквозь зубы.

Я начала собирать основу. Центральный узел. Здесь должен быть самый твердый материал – железное дерево или дуб. Я нашла массивный куб с пазами на всех гранях. К нему подходили длинные планки из ореха.

Щелк.

Первая деталь вошла в паз. Туго. Слишком туго. Дерево разбухло от влаги.

Это была катастрофа. Сухое дерево имеет один размер, влажное – другой. Мастер Хань дал мне заведомо невыполнимую задачу! Даже если я соберу замок правильно, он не закроется, потому что детали увеличились в объеме.

Я в отчаянии ударила кулаком по камню. Слёзы смешались с дождем на щеках. Это нечестно! Это подло!

Я сидела, глядя на груду мокрого дерева, и вдруг в голове всплыла картина: отец строит бочку для вина. Он вымачивает доски, чтобы они изогнулись. Вода делает дерево податливым, но вода же делает его больше. А что, если... Что, если использовать воду не как врага, а как клей?

Схватила флягу, в которой оставалось немного воды. Нет, этого мало. Я подставила ладони под струю, льющуюся с крыши.

Я начала собирать замок заново, но теперь я не пыталась впихнуть детали силой. Я смачивала стыки еще сильнее. Вода работала как смазка, позволяя разбухшим волокнам скользить друг по другу, сжимаясь под давлением, но не ломаясь. Это было рискованно. Если я ошибусь, замок заклинит намертво, и разобрать его будет невозможно.

Я работала как в бреду. Мир сузился до кончиков моих пальцев. Щелк. Щелк. Скрип. Форма начала вырисовываться. Это был не просто куб. Это была сфера, внутри которой скрывался сложный лабиринт. Шар из переплетенных деревянных змей.

Я забыла о холоде, забыла, что я девушка, сбежавшая из дома. Я стала инструментом. Мой разум видел структуру механизма так, словно я сама была жуком-древоточцем, ползущим внутри.

Вот этот шип из вишни должен войти в паз из сандала. Но он не входит. Почему? Потому что там скрытый штифт. Нужно повернуть всю конструкцию на сорок пять градусов, чтобы гравитация заставила штифт упасть. Я повернула недостроенный шар и потрясла. Внутри что-то тихо звякнуло. Деталь вошла.

Небо на востоке начало сереть. Дождь перешел в мелкую морось. Туман поднимался от земли, окутывая меня белым покрывалом. Осталась последняя деталь. Ключевой камень. Маленькая пирамидка из черного дерева.

Я вставила её в вершину сферы и нажала. Она не шла. Я надавила сильнее. Пальцы соскользнули, я содрала кожу о шершавый камень, кровь выступила на костяшках, смешиваясь с грязью.

– Входи же, проклятая! – прошипела я.

Дерево сопротивлялось. Оно было живым, и оно не хотело подчиняться. Я закрыла глаза и выдохнула. Успокойся. Не силой, а лаской надо.

Я представила, как волокна дерева раздвигаются, принимая гостя. Я нажала еще раз – плавно, медленно, с легким вращением. Клик. Звук был тихим, но в утренней тишине он прозвучал как выстрел. Сфера сомкнулась. Она стала идеально гладкой, без единого зазора, словно выросла такой на ветке. Я держала в руках совершенство. Тяжелый, плотный шар, собранный из хаоса.

Обессиленно привалилась спиной к воротам. Сил радоваться не было. Я просто смотрела, как светлеет небо, окрашивая тучи в цвет персикового цвета.

Скрип петель заставил меня вздрогнуть. Ворота открылись. Не полностью, лишь одна створка отошла в сторону, открывая проход во внутренний двор. Там стоял человек.

Он был высок. Его плечи обтягивал халат из темно-синего шелка, расшитый серебряными нитями, образующими узор созвездий. Но самым странным были его волосы. Они были длинными, распущенными, и совершенно белыми, как первый снег на вершинах гор. При этом лицо его было молодым. Ни морщины, ни дряблости кожи. Ему можно было дать двадцать пять лет, а можно и сто.

Глаза цвета старого золота смотрели на меня сверху вниз без всякого выражения. Холодные и пустые, как у статуи божества в заброшенном храме. Это был Хань Шуо.

Я попыталась встать, но ноги не держали. Я кое-как поднялась, опираясь на стену, и протянула ему деревянный шар.

– Я... собрал, – голос был хриплым, каркающим.

Хань Шуо не шелохнулся. Он даже не взглянул на шар. Он смотрел мне в лицо, и от этого взгляда мне захотелось съежиться и исчезнуть. Казалось, он видит всё: и бинты на моей груди, и мой страх, и мою ложь.

– Ты использовал воду, – произнес он. Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, – выдохнула я. – Дерево было влажным. Сухое бы сломалось. Я дал ему напиться, чтобы оно стало единым целым. Когда оно высохнет, замок станет монолитом. Его нельзя будет разобрать, только разбить.

В золотых глазах мелькнуло что-то похожее на искру интереса. Или раздражения?

Он протянул руку. Его ладонь была узкой, с длинными, музыкальными пальцами, абсолютно чистой, в отличие от моих грязных, сбитых в кровь рук.

Он взял шар и покрутил его, не глядя.

– Варварство, – произнес он тихо. – Ты нарушил принцип обратимости. Истинный мастер создает так, чтобы вещь можно было починить. Ты же создал вещь, которая умрет вместе со своей тайной.

Сердце мое упало. Он отвергнет меня.

– Но, – продолжил он, и я перестала дышать. – Ты понял суть момента. Ты не стал бороться с условиями, а использовал их. В мире, полном кривых линий, ты нашел кратчайший путь.

Он развернулся, взмахнув широким рукавом.

– Входи. Но не надейся на похвалу. Если ты испортишь мне хоть кусок дерева, я пущу тебя на растопку.

Он зашагал к дому, не оглядываясь. Я стояла, не веря своему счастью. Ноги дрожали, голова кружилась, но я сделала шаг через высокий порог.

Двор Мастера был идеален. Ни травинки, выбивающейся из порядка. Каменные дорожки выложены геометрическим узором. Сад камней справа – воплощение покоя. Но что-то в этом порядке пугало. Здесь не было жизни. Здесь царила мертвая гармония.

– Эй, ты!

Ко мне подбежал старик-слуга в серой одежде, сгорбленный, как старая ива. Лицо его было сморщенным, но глаза смотрели по-доброму.

– Живой? – удивился он, оглядывая меня. – Удивительно. Хозяин обычно не пускает никого до завтрака. Как звать-то тебя, горемычный?

– Лин И, – прошептала я.

– Ну пойдем, Лин И. Отведу тебя в людскую. Тебе бы помыться да поесть, а то краше в гроб кладут.

Слуга, назвавшийся дядюшкой Шэнем, повел меня в обход главного дома, к небольшим пристройкам.

– Тебе повезло, парень, – бормотал он на ходу. – А может и нет. Предыдущий ученик сбежал через неделю, седой от страха. Говорил, что Мастер разговаривает с тенями.

Я не слушала. Я только смотрела на спину Хань Шуо, скрывшегося в дверях дома. Серебряные волосы, золотые глаза.

Я вспомнила сказки, которые рассказывала мне в детстве нянька о Звездных Лордах, живущих на небесах и управляющих судьбами людей. Говорили, что они холодны и прекрасны, и что прикосновение к ним может заморозить сердце.

Поежилась. Впереди меня ждала жизнь под одной крышей с чудовищем. Но это было мое чудовище. И я научусь у него всему, даже если придется отдать душу.

* * *

Дядюшка Шэнь привел меня в крохотную комнатку при кухне. Здесь пахло сушеными травами и дымом.

– Вот, – он кинул мне на лавку стопку одежды. – Штаны, рубаха. Старые, но чистые. Хозяин не терпит грязи. В баню иди сейчас, пока вода горячая. И смотри мне, – он погрозил кривым пальцем, – если у тебя вши или чесотка, лучше сразу скажи. Мастер запах болезни за ли чует.

Я кивнула, прижимая одежду к груди. Баня. Это была проблема.

– Спасибо, дядюшка. Я... я помоюсь быстро. Я стесняюсь при людях.

Старик хохотнул.

– Стесняется он! Деревенщина. Да кому ты нужен, смотреть на твои ребра? Ладно, иди. Баня за углом, маленькая пристройка. Там сейчас никого.

Я юркнула в указанную дверь, заперев ее на тяжелый засов. Только тогда я смогла выдохнуть.

Баня была простой: каменный пол, большая деревянная кадка с горячей водой, от которой шел пар, ковши и мочалки.

Я стянула с себя мокрую, грязную одежду. Бинты на груди пропитались водой и грязью, впились в кожу. Я разматывала их с шипением от боли. Кожа под ними была красной, воспаленной, со следами потертостей.

Быстро ополоснулась, стараясь не плескаться. Горячая вода была блаженством, но я не могла позволить себе расслабиться. Я туго затянула грудь свежей полосой ткани, которую оторвала от старой рубахи. Сверху надела чистую, грубую одежду, выданную Шэнем. Она пахла щелоком. Теперь я снова была Лин И. Безликий ученик.

Когда я вернулась на кухню, дядюшка Шэнь поставил передо мной миску с жидкой рисовой кашей чжоу и блюдце с солеными овощами.

– Ешь. И слушай правила дома Хань, – сказал он, присаживаясь напротив и начиная чистить репу.

Я набросилась на еду. Рис был горячим, разваренным, пресным, но казался мне вкуснее императорских яств.

– Правило первое, – загибал пальцы Шэнь. – Никогда не заходи в Западное крыло. Там личные покои Мастера и его обсерватория. Зайдешь – вылетишь. Правило второе. Тишина. Мастер работает – ты молчишь. Мастер отдыхает – ты не дышишь. Правило третье – не ври. Он слышит ложь, как фальшивую ноту. Лучше скажи, что разбил вазу, чем пытайся склеить черепки.

– А что он... что он строит? – спросила я с набитым ртом.

Шэнь перестал чистить репу и посмотрел на меня странным взглядом.

– Он не просто строит, парень. Он чинит то, что сломано в самом мироздании. Но сейчас... сейчас он в опале. Император поручил ему заказ, от которого все отказались. Если он не справится – ему отрубят голову. А если справится...

Договорить он не успел. В дверях кухни возникла высокая фигура. Хань Шуо сменил шелковый халат на рабочую одежду – простые штаны и куртку с узкими рукавами, но даже в этом он выглядел как принц в изгнании.

– Шэнь, хватит болтать, – голос его был подобен удару хлыста. – Ученик. За мной.

Я вскочила, едва не опрокинув миску, поспешно проглотила последний кусок и поклонилась.

– Да, Мастер!

Мы прошли через внутренний двор в огромную мастерскую. Это был храм ремесла. Высокие потолки, свет, падающий из окон под самой крышей так, чтобы не создавать резких теней. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментами – сотни стамесок, пил, рубанков, каждый на своем месте, сияющий чистотой.

В центре зала стоял огромный верстак из цельного куска мореного дуба. На нем лежали чертежи.