Текст книги "Изольда Великолепная. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]
Мир, нарисованный черной краской на черном же холсте. Редкие алые пятна – не то сполохи, не то кровь. Разрывы. Раны. Что по железу, что по живому, хотя живого почти не осталось. Горячая земля. И металл, который плавится.
…нас создали, чтобы остановить. Опоздали. Мир нельзя было спасти. Люди, которые остались, ушли на соседний лист. Свободный. Почти. Цивилизация примитивного уровня с явными признаками деградации. Здесь находился исследовательский центр. Давно. До войны.
Что-то серое, неясных очертаний.
…я его не видел. Сейчас там Оракул и библиотека. Если бы я рос нормально, я бы отправился туда учиться. Но отец не позволил.
Раздражение. Сожаление. И снова чувство вины, которое, похоже, неискоренимо.
…а сейчас? Почему ты не отправишься сейчас?
…я слишком старый. Не могу выйти за границы Протектората. Никто из нас не может выйти за границы своего протектората. Поле мураны держит. Ослабевает только на нейтральной территории.
…граница?
…да. Там сталкиваются два поля. Эффект экотона. Оба слабеют. Мы можем контактировать. И двигать поле. Иногда, если поле нарушено, можно проникнуть на чужую территорию, но это довольно неприятно. В отрыве от дома мы слабеем.
То есть, Кайя сидит на цепи? На длинной цепи, которой хватает до самой границы? И это тоже считается нормальным?
…теория концентров. Наша основная функция – отводить агрессию и максимально ее гасить. Граница воюет. Центр спокоен. В норме.
…то есть вы воюете…
…воюют люди. Мы присматриваем. Создаем благоприятные условия для реализации социально негативных сценариев в контролируемой среде. И ограничиваем войну. Лучше сотни убитых, чем тысячи и сотни тысяч. Мечи и копья, чем порох и мины или атомные бомбы… естественные болезни, а не созданные людьми. Я знаю очень мало, сердце мое, но достаточно, чтобы понять, насколько наша война милосердней тех, которые были.
Наверное, мы целую вечность смотрим друг другу в глаза.
Бог? Он не бог.
А кто?
Эхо сгинувшего мира?
Элемент чужого эксперимента?
Человек, которого я люблю. Так ли важно остальное?
Кайя целует мою руку, и в этот миг я чувствую на себе взгляды. В них… ревность?
Как я раньше не поняла. Их бог перестал принадлежать исключительно им. Он вспомнил, что и сам живой, а это недопустимо для сущности высшего порядка.
Нехорошо со стороны Нашей светлости так поступать.
…не думай о них.
…не буду. Не понимаю только, зачем вам это?
…не нам. У нас не было выбора. Те, кто нас создал, рассчитали, что гибель мира тем вероятней, чем больше разрыв между скоростью социальной и технической эволюции.
…и где они?
…умерли. Давно. Они начали эксперимент. Мы продолжаем. Оракул координирует работу системы.
Чудесно. И сколько этот эксперимент длится? А главное, теперь я понимаю, что мир нынешний безумен глобально, но легче от этого не становится.
…кто такой Оракул?
…машина. Искусственный разум. Его задача – сбор и анализ информации. Прогнозы. Вмешивается Оракул, лишь когда возникает непосредственная угроза системе. Миру.
Кайя помнил Оракула, хотя та встреча длилась едва ли больше минуты. Но это лицо, серое, лишенное всякого выражения и нечеловеческое при всей его старательности подражать людям, долго преследовало его в кошмарах. Что было странно, ведь Оракул не нес в себе непосредственной угрозы.
– Уровень физического ущерба приближается к критическому, – сказал Оракул, и Кайя не понял, кому он говорил. – Следовало учесть повышенную эмоциональность объекта.
Это отцу.
А объект – Кайя. Странно, что он в состоянии понимать, о чем речь идет. Голова гудит. Перед глазами – пелена, сквозь которую видны двое: Оракул и отец.
Тот держался в стороне от Оракула. Брезговал? Боялся?
Отец ничего не боялся.
– Воздействие будет прекращено.
Не просьба. Не приказ, но факт. Оракул не сомневается, что данный факт примут к исполнению. Однако снисходит до объяснения. Впрочем, его сложно понимать. Каждую фразу приходится расшифровывать. А Кайя слишком больно.
Но он рад, что не в колодце.
Там тесно.
Здесь – есть где драться. И есть за что.
– Лишение объекта стабильной эмоциональной привязки негативно скажется на психике объекта и сценарии развития данной локации.
– Я понял, – голос отца дрожит от злости. Но он подчинится.
Оракулу нельзя не подчиниться.
– Я больше не буду трогать мальчишку. Не так сильно он и пострадал бы.
Оракул поворачивается к Кайя.
– Необратимых изменений нет. Разум не пострадал. Отмеченные изменения психики являются реакцией на протяженный стресс.
Кайя не знает, как вести себя с этим существом. Тянет и напасть, и спрятаться, пережидая его визит. Благодарности нет, хотя Кайя понял, что Урфин будет жить. С ним все в порядке. Его оставят в покое, и это приносит невыразимое облегчение.
Но благодарности все равно нет.
Оракул – слишком другой.
Он не моргает и, кажется, вовсе не имеет век. Черты его лица слишком совершенны, а само оно обладает идеальной симметрией, которая несвойственна живым объектам, и оттого красота создает ощущение уродства.
– Необходимо ликвидировать информационные пробелы. Понимание объектом цели повышает эффективность исполнения объектом функций.
– Я не могу отпустить его. Ты же знаешь.
Кайя – не Оракул, но тоже знает. Его не выпустят. Из Замка – возможно. Из Протектората – нет. О побеге не стоит и мечтать. И Оракул соглашается.
– Физическое присутствие объекта не является обязательным. Информация будет предоставлена в достаточном объеме и доступной для восприятия объектом форме.
– Хорошо.
– Установленная реакция на объект вступает в противоречие с имеющейся в базе информацией о присутствии прочной эмоциональной привязанности, возникающей между генетически общными субъектами. Информация является статистически достоверной. Причины исключения?
– Ты хочешь знать, почему я не люблю своего сына?
Хороший вопрос. Кайя он всегда интересовал.
Но узнать ответ не вышло: он отключился.
Юго был задумчив. Он определился с позицией – место на вершине башни было удобным и в достаточной мере малолюдным, чтобы не опасаться случайных ненужных встреч. Но все же кое-что беспокоило.
Расстояние.
Ветер.
Время.
Юго попадет в цель, но вот гарантировать ее выживание, как того желает наниматель… он откажется изменить план. Слишком долго его вынашивал, холил, лелеял, носился со своими символами, пока почти не утратил связь с реальностью.
И Юго злился на то, что дал свое согласие: надо будет завязать с подобными играми.
Злость нельзя запирать.
Особенно в толпе.
Как же он их ненавидит. Приступами, но сегодня – особенно сильно. За слепоту. За глупость. За готовность растоптать все то, что имеют, в угоду сиюминутному капризу. Считают себя во всем правыми… ряженые глупцы. Мужчины. Женщины. Одинаково безлики. Марионетки в чужих руках. И то, что эти куклы смеют чего-то хотеть, заставляло Юго сильнее сжимать челюсти.
Из-за них ему придется стрелять.
Нож с тонким коротким клинком прятался в рукаве. Лезвие острое. Прикосновения легкие. Ткани рассекаются беззвучно. Золоченая парча. Тяжелый атлас. Муар. И бархат с крепкой серебряной нитью…
Не замечают.
А заметив, обвинят друг друга.
– …до чего она нелепа в этом наряде, – шипит женщина, прикрывая лицо веером. Юго знает ее имя, да и многое о ней: злая и неумная.
Игрушка.
Он останавливается сзади, испытывая почти непреодолимое желание воткнуть клинок в спину. В левую почку. Или в правую. Одинаково смертельно в условиях этого мира. Она не сразу почувствует боль, но ощутив, удивится – откуда?
– …развратная тварь… всего-то и надо было – потакать его похоти…
– Что ж у тебя не сработало-то? – нарочито вежливым тоном осведомляется женщина в красном.
И Юго сдерживает себя.
Нельзя убивать. Это привлечет внимание. А Красная продолжает.
– По-моему, дорогая, вы просто завидуете. И мой вам совет: постарайтесь сдерживать зависть. Над вами весь двор смеется.
– Мы посмотрим, кто будет смеяться последним. Мой отец…
– Скоро отправится в отставку.
Прежде золотоволосой не осмеливались перечить. И уж тем более столь нагло. Юго нравилось смотреть, как злятся другие. Пожалуй, это его успокаивало.
– Вы, дорогая, чересчур долго ставили себя выше других. И не удивляйтесь, что теперь эти другие отнесутся к вам безо всякой симпатии. Напротив, многие рады, что вы… оказались в столь неловком положении.
Клинок исчез в рукаве.
– Да как вы смеете! – сколь эмоциональное шипение.
– Смею. Вас больше не боятся. И… еще один совет. На вашем месте я бы всерьез озаботилась поисками мужа. Вы рискуете быть самой старой невестой на Зимнем балу.
Юго рассмеялся.
Про себя.
Все-таки женщины были очаровательными существами.
К концу приема Изольда устала.
Она старалась сидеть прямо и вести себя так, как подобает леди, но Кайя слышал ее усталость. Эхо ноющей спины, затекшей шеи, онемевших рук, тяжести короны и прочих неудобств.
Корону надо будет сделать другую. Полую.
И цепь облегчить. Все-таки Изольда чересчур хрупкая, чтобы выдерживать полный ее вес.
…я справлюсь.
…конечно, сердце мое, ты справишься. Ты со всем замечательно справляешься. Но это не значит, что тебя надо мучить. Потерпи. Уже недолго осталось.
Получается создать прикосновение.
Изольда отвечает солнечным зайчиком на ладони. В зале нет солнца, но Кайя ощущает это желтое пятнышко света в руке.
…расскажи, что здесь было.
Когда говоришь, время идет быстрее.
И она немного отвлечется.
Изольда хмурится, молчит, выбирая, о чем именно говорить. Рассказывает она осторожно, тщательно подбирая слова, но с эмоциями совладать не в силах.
…Макферсон. Вор. Лжец. И союзник, хотя Изольде претит сама мысль о подобном союзе. Но ей отчаянно нужна поддержка, хотя бы чья-то. А за Макферсоном – половина Совета стоит. И сделка обещает быть выгодной.
…лечебница и банк, владельцев которого вот-вот поставят в известность о выселении. Наверняка придут жаловаться на самоуправство. Закон на стороне Кайя. И дядя прав – город должен увидеть, что леди Дохерти думает о нуждах города.
Лечебница будет открыта: банк подыщет себе другое место.
Многие останутся недовольны. Кормак, которому принадлежит две трети банка – особенно.
…благотворительный комитет. Давно следовало бы заняться делами города вплотную. И встречу с Гильдиями провести следует в кратчайшие сроки. Их слово многое значит для горожан.
…Урфин. Нападение. Гийом. Плохо, что его не нашли. Появится в ближайшем времени. И будет требовать справедливости по закону. А перед законом он чист: нет ни одного свидетеля, который подтвердил бы его вину.
Дядя будет зол. Урфин обидится.
Но они должны понять, что Кайя не вправе нарушить закон.
Стоп. Ржавая туша в голове дернулась и заскрежетала, пытаясь вырваться из земляного плена.
Слишком просто.
Очевидно.
– Ваша Светлость, – голос лорда-канцлера обрывает нить понимания. И Кайя прячет догадку. – Мне необходимо с вами поговорить.
Всем необходимо с ним поговорить. Но вряд ли Кормак скажет что-то новое: в своих посланиях он был предельно откровенен. Ему сложно будет понять, почему Кайя не верит.
– Сейчас.
Кайя сам снимает с Изольды корону и, не удержавшись, проводит по волосам, заправляя темную прядку за ухо. К уху же наклоняется, хотя в этом нет надобности, но Кайя слишком долго был вдалеке от нее и теперь ему сложно не прикасаться.
– Ты подождешь меня? – шепчет и дует на покрасневшую кожу, на которой остался отпечаток звеньев цепи.
– Всегда. Кайя… не позволяй ему портить себе настроение.
Он попробует.
– Ваша Светлость, – Кормака не хватает дойти до двери. Он зол и не пытается скрыть злости – бурый цвет и запах спекшейся крови. Бойня. – Вы ведете себя неподобающим образом. Вы показываете всем, насколько зависите от этой…
– От моей жены.
Тон его осаживает.
А может следовало бы дать высказаться? И потом отправить к границе инспектировать очередной гарнизон…
– От женщины, – поправляется Кормак. – Сейчас вы как никогда напомнили мне вашего отца.
Неудачное сравнение. Кайя никогда не хотел быть на него похожим.
– Только он был умнее. Он умел отделять личные интересы от государственных.
О да, Кайя на собственной шкуре ощущал это разделение. И неужели Кормак ничего не понимал? Или предпочитал не видеть, как поступают многие люди? Закрыть глаза, отвернуться вовремя и вычеркнуть неприятный инцидент, свидетелем которому получилось стать, из памяти. Что может быть проще?
– Вы же выставляете себя на посмешище, во всем потакая особе, которая…
– Я читал ваши письма.
– И не поверили?
– Именно.
– Я служил вам верой и правдой…
– Вы служили себе, Дункан. Интересы вашей семьи всегда стояли на первом месте. И когда они расходились с интересами Протектората, вы предпочитали забывать о последних. Вы не занимались откровенным воровством, скорее уж с выгодой использовали собственное положение. И беспокоитесь сейчас вы не обо мне или Протекторате, но о собственной власти, которой, как вам кажется, стало у вас меньше.
Запах бойни стал крепче, отчетливей и тошнотворней. Кайя отстранился, желая поскорей избавиться от этого человека.
Желательно раз и навсегда.
– Надеюсь, вы подадите в отставку. По состоянию здоровья.
– Этого не будет, Кайя.
Следовало ожидать. Но Кормак слишком самоуверен. Что он знает? Он был близок с отцом. И по-своему добр с Кайя, но Кайя отдал долг доброты сполна.
– Вы можете отправить меня в отставку. По закону. Если имеете твердые на то основания и неопровержимые доказательства моей вины.
Глава 15. Обстоятельства
Сходила замуж… ничего такого.
Утренние размышления.
Тисса проснулась рано, но лежала, притворяясь спящей, потому что не представляла, как должна вести себя приличная девушка в подобной ситуации. Впрочем, вряд ли девушка, очутившаяся в чужой постели и, более того, странным образом не испытывавшая стыда по этому поводу, могла и дальше считать себя приличной.
Следовало бы смириться уже.
Пучина порока разверзлась до свадьбы и – о ужас – выглядела не столь страшной, как ее описывали, а в чем-то даже интересной. Хотя, наверное, Тисса еще не всецело осознала глубину своего падения.
А Их Сиятельство спали.
Дышали во сне ровно. Размеренно. И Тиссе нравилось слушать это дыхание. А еще кожа у него – он не удосужился надеть сорочку – была приятно теплой и мягкой.
Тисса убрала бы руку, если бы не боялась разбудить.
Сон у таких людей чуткий очень.
И она просто лежала, раздумывая надо всем и сразу…
…почему-то дом вспомнился. Лето. Залив. И белый мелкий песок. Следы на нем стираются ветром или волной, а иногда исчезают сами по себе. Песок всегда горячий. Разве по такому можно ходить в башмаках? И шерстяные чулки – как мама не поймет, что летом слишком жарко, чтобы быть леди? – отправляются на траву.
Вода у берега прозрачная. Видны камушки и мелкие рыбешки, которые сперва прячутся, но если стоять на месте, то подплывают к самым ногам, и тычутся в пальцы. Щекотно.
Хорошо.
…мама снова сердится и выговаривает скрипучим злым голосом, что Тиссе следует повзрослеть. Она уже не ребенок…
…а тан называет ее именно так и, кажется, сам верит в то, о чем говорит.
…Тисса взрослая и должна понять, что она – леди. А леди имеют долг перед своим родом и родом будущего супруга, которого отец скоро найдет. Еще год или два, ведь Тиссе уже тринадцать…
…шестнадцать. Но этого никто не заметил, как не заметили в прошлом году, что ей исполнилось пятнадцать.
…четырнадцать. Птичье гнездо на старой яблоне. Тисса лезет выше и выше, пробираясь сквозь бело-розовое кружево цветов. Ей просто интересно – вылупились птенцы или нет. Она замечательно умеет лазить по деревьям. Надо только выбрать ветку попрочней. Уцепиться и подтянуться… а гнездо пустое.
Старое.
Внутри – осклизлый пух и черный жук с длинными жвалами. Тисса боится жуков. И пятится назад. Вниз. С ветки на ветку. И домой… платье все грязное. Мама будет ругать: ведь Тисса обещала ей, что забудет про всякие глупости и займется вышивкой. Чтобы отца обрадовать.
Он скоро вернется.
Тисса сдержала слово. Почти. Ведь один раз уйти – не считается. Просто очень тяжело все время сидеть, а еще нитки путаются постоянно…
…больше ей не больно вспоминать.
…мама болеет. У нее разбилось сердце, и Тисса хотела бы склеить его. Она сбегала бы в деревню за самым лучшим клеем, который варят из рыбьих голов и зеленых водорослей, но этот клей соберет фарфор. А сердце куда тоньше фарфора.
Мама пишет письма. Много. Но на них нет ответа. А маме с каждым днем хуже.
Каждый день Тисса сама надевает неудобное платье. И чулки. И волосы зачесывает так, чтобы ни один волосок не выбивался из косы. Она приходит в мамину комнату и садится у окна с вышивкой.
– Ты стала совсем взрослой, – мама говорит это и почему-то плачет. Наверное, Тисса опять что-то не так сделала.
…она всегда все делает не так. И вчера тоже. Но если бы тан объяснил, чего он хочет, Тисса постаралась бы исправиться.
…человек в черной куртке приходит с севера. У него и волосы черные. И лицо смуглое, некрасивое. Он разговаривает с матерью долго, а Тисса стоит под дверью, чувствуя, что от этого разговора все переменится. Человек в черной куртке дает им попрощаться.
– О вас позаботятся, – шепчет мама, обнимая и ее, и Долэг. – Обещайте, что будете вести себя хорошо. Подобающим образом.
Тисса обещает. Она не хочет уезжать с человеком в черной куртке, но мама непреклонна.
Так будет лучше.
Она, поднявшись с постели, укладывает вещи, которых немного. Выезжать приходится на рассвете. Дорога длинная, а человек в черной куртке не разговаривает с ними. Он вообще точно не замечает их, и к лучшему, потому что Тисса боится его.
И города. И Замка.
И женщины с худым строгим лицом. Она окидывает Тиссу неприязненным взглядом и говорит:
– Леди, вы отвратительно грязны. Не представляю, как можно было настолько себя запустить. Взгляните на ваши руки. На ваши волосы. На вашу одежду. Я неприятно поражена, что особа столь взрослая не в состоянии следить за собой.
– Простите.
В этот момент Тисса понимает, что это место никогда не будет ее домом. Она сбежать хотела, но… куда? И мама права – Тисса давно уже взрослая.
Вот только тан продолжает называть ее ребенком. И ей совсем не хочется возражать.
…о смерти мамы сообщает леди Льялл. И Тисса плачет, хотя плакать нельзя: леди должны сдерживать эмоции. Тем более, что плакать нет причин. О Тиссе заботятся, и слезы – это проявление неблагодарности. Ей следует взять себя в руки, забыть все, что было прежде, и учиться жить по-новому.
Она старается.
А тан все-таки проснулся, и Тисса испугалась, что сейчас придется говорить, а она не знает, о чем принято говорить утром с мужчиной, и будет выглядеть полной дурой.
Уж лучше выглядеть спящей дурочкой.
Тан поверил. Он встал и еще долго ходил по комнате, и даже смотрел – Тисса ощущала его взгляд и мысленно умоляла уйти куда-нибудь. У него же столько всяких дел имеется!
А Тисса как-нибудь сама здесь…
И он ушел.
Выбравшись из постели, Тисса убедилась, что выглядит она преотвратительно – впрочем, как еще может выглядеть человек по пробуждении? – а платье безнадежно испорчено, не говоря уже об остатках репутации Тиссы. Весь Замок, наверняка, знает, где она провела ночь.
Этого не простят.
Вот как ей теперь быть?
Для начала – умыться. Найти иголку с нитками. Зашить платье…
Сбежать до возвращения Их Сиятельства.
Не получилось: Тиссе запрещено уходить. Тиссе следует принять ванну, которая уже наполнена, и позавтракать. А дальше, глядишь, тан вернется. Хорошо бы до наступления темноты.
– Он тебя не обидит, – сказал Гавин, вручая пушистое полотенце размером с простыню.
Он – возможно. И даже в его отсутствие Тиссе было спокойно. О плохом не думалось.
А ванна была большой… огромной даже. Не ванна – настоящее озеро с каменными гладкими берегами. Тисса легла и попыталась дотянуться ногой до противоположного края. Почти получилось. Дома ванну построили уже на памяти Тиссы. Мама настояла. А дед ворчал, что траты не разумны, кому надо, тот в бане помоется. Мама возражала – мыться в ванной удобнее. Только воду все равно грели на кухне и носили в ведрах.
Тут же прямо из крана… и настолько горячая, насколько захочешь.
А на полочке, которая вытянулась вдоль ванны, стояли флаконы, флакончики, склянки и глиняные кувшинчики, еще что-то, совершенно не мужского вида. Неужели тан всем этим пользуется? Тисса хихикнула, представив, как Их Сиятельство натирают лицо “составом, способствующим обретению кожей изысканной белизны”. Или волосы подкрашивают… нет, как-то это не увязывалось с его характером.
Любопытство одержало победу над совестью.
В первом флаконе обнаружилось мыло, цветочное, но без резкого запаха. А вот содержимое глиняного горшка с плотной крышкой имело весьма характерные вид и запах. Папа такую мазь использовал, чтобы рубцы размягчить. Дегтярная мазь – от кожного воспаления… спиртовой настой родиолы – для скорейшего заживления мелких ран. Дальше смотреть стало неудобно, и Тисса, сняв флакон с мылом, нырнула в воду.
С головой.
Она не собиралась, просто когда садилась, не рассчитала, что ванна эта настолько скользкая. Хорошо, что затылком не приложилась. Но вот коса намокла, и значит, придется мыть, сушить, вычесывать… леди Льялл вечно ворчала, что Тисса не желает поступить, как поступают нормальные девушки – остричься накоротко и носить парики. И порой начинало казаться, что леди Льялл права.
Тисса уже выбралась из ванны и, согнувшись под краном, выполаскивала из волос остатки мыла, которое, как назло, не желало выполаскиваться, но только пенилось и щипало глаза, когда раздался очень вежливый стук.
Тисса знала, что она неуклюжая. Еще узнала, что нервная ко всему. А пол – мокрый, сама же воду расплескала. Кран – твердый. И не надо было резко распрямляться – от боли потемнело в глазах. Ноги же вдруг потеряли опору, и от падения Тиссу удержали лишь чьи-то руки.
– Спокойно. Это всего лишь я.
Слова тана Тиссу ничуть не успокоили, наоборот даже…
– Стоишь?
Стоит. Зажмурившись. Мыло глаза ест. Затылок болит. И волосы мокрые во рту.
– Вы… – Тисса выплюнула волосы, но глаза не открыла. – Вы не должны были сюда заходить!
– Вообще-то я одежду принес. И ушел бы.
На плечи легло что-то мягкое, большое. Полотенце? Похоже на то. Главное, его много, хватит, чтобы завернуться и глаза вытереть.
– Больно? Стой смирно, – тан заставил наклонить голову. Затылок он ощупывал аккуратно, и Тисса терпела, хотя в принципе боль почти уже прошла. А вот шишка наверняка осталась.
– Ничего. Жить будешь.
Это Тисса и без него поняла.
За краткое время общения с таном она четко поняла: от стыда умирают сугубо в балладах.
Он вышел и вернулся с табуретом, который поставил у ванны и велел:
– Садись.
– Зачем?
– Волосы тебе дополоскать надо же.
– Я… я сама.
Как будто его можно остановить. Тиссу усадили на табурет, заставили наклониться – в полотенце она вцепилась, моля лишь о том, чтобы все это поскорей закончилось. Сама виновата. Нечего было сунуть нос в его вещи…
– Ты меня купала, так что возвращаю долг.
– Я… не купала.
Ему тогда согреться надо было! И все. А Тиссе уже жарко. Он же не спешил. Зачем-то вымыл волосы еще раз – не доверяет Тиссе? Потом смазал их чем-то, что выполаскивал очень долго и тщательно. Сам же вытер, осторожно завернул в полотенце и только после этого Тиссу отпустил.
Она, честно говоря, задремать успела.
– Жива? – поинтересовался тан. Он смотрел с улыбкой, но без насмешки, и Тисса кивнула: жива. – Вот и хорошо. Пожалуй, нам следует серьезно поговорить. Но для начала ты оденешься. Только, умоляю, медленно и без попыток себя покалечить. Хорошо? Вот и умница.
Тан принес свежее белье, и чулки, и сорочку, и платье, и даже туфельки к платью. Лучше не думать о том, где он это все взял, и что подумала леди Изольда. Тисса одевалась медленно, во-первых, было бы смешно вновь поскользнуться и расшибить лоб. Во-вторых, предстоящий разговор ее пугал. Но отсиживаться вечность не получилось бы. Тисса подозревала, что если она слишком уж задержится с одеванием, Их Сиятельство появятся дабы оказать посильную помощь.
А ведь на них уже и злиться не получалось.
Ее ждали стол, накрытый к завтраку, и тан, уже к завтраку приступивший. Никакого воспитания…
– Извини, я голоден был. Садись.
Тисса села.
– Ешь.
– Я… мне…
– Не хочется? – он отложил вилку и нож и, сцепив руки в замок, подпер подбородок. – Ребенок, если ты не начнешь есть нормально, я буду трижды в день тебя кормить. С ложечки.
Представив процесс, Тисса замотала головой.
– Вот и договорились. Ешь. Теперь о том, что было ночью… в общем, я не очень умею говорить о такого рода вещах, но ясность внести следует.
О нет! Тисса не желает ясности, а желает забыть обо всем… ну почти обо всем… или хотя бы помнить так, чтобы не краснеть при этом.
– В том, что происходит, нет ничего дурного. Я могу жениться на тебе хоть сейчас, хотя это было бы не совсем ко времени.
– Тогда не надо. Если не ко времени.
Тисса как-нибудь переживет. Скандалы, они ведь только сразу неприятные, а потом что-нибудь другое случается и все забывают. Про Тиссу тоже забудут… если вести себя тихо и правильно.
Она умеет вести себя тихо и правильно.
– Я хочу, чтобы ты поняла: я не отступлюсь от своего слова. Поэтому не надо волноваться о том, что я поведу себя… недостойно.
Тисса и не думала ни о чем подобном.
– Теперь дальше. Ты представляешь, откуда берутся дети?
– Д-да…
Леди Льялл рассказывала. Вкратце.
– И откуда же?
Он нарочно Тиссу мучит? Девушки не говорят о подобном с мужчинами! Они вообще о подобном не говорят.
– Муж разделяет с женой ложе. Долг жены покориться желанию мужа.
– Ясно.
Что именно ему стало ясно, Тисса не поняла, но тан определенно утратил аппетит, а также желание сидеть на месте. Он встал и обошел стол, очутившись за спиной Тиссы.
А у нее волосы мокрые! Хвост к спине прилип. Она вытирала, вытирала, но они все равно мокрые… и вообще неспокойно Тиссе, когда тан за спиной стоит.
– Ложе мы разделили, но уверяю, детей пока не будет. Для этого нужно чуть-чуть больше…
Тан коснулся шеи и прочертил линию от плеча до уха…
– Это нормально и естественно, когда мужчина испытывает влечение к женщине. Или наоборот. Тогда ему… или ей хочется прикасаться к объекту своего влечения.
– Вы… – говорить, когда его пальцы нежно гладят ухо, совершенно невозможно. – Испытываете ко мне… влечение?
– Именно. Но мне не хотелось бы, чтобы ты всего лишь подчинялась моему желанию. Это неправильно. Я бы сказал, в чем-то унизительно.
– И что мне делать?
– Слушать себя. Если что-то покажется тебе… неприятным. Или ты поймешь, что не готова принимать какие-то мои действия, тебе следует сказать об этом. Я остановлюсь. Во всяком случае, честно попробую.
Сейчас он разговаривал с Тиссой, как со взрослой. И ждал взрослого ответа.
– Мне… не неприятно.
Тисса не знала, насколько ответ этот был взрослым, во всяком случае он был честным. Тан же, наклонившись, поймал мочку уха губами.
– Поощрять меня тоже не следует.
Чем хороши семейные ужины, так это возможностью лицезреть семью в полном составе. И кажется, я уже действительно считаю всех этих людей семьей.
Мой задумчивый супруг, который медитирует над тарелкой. Кормак изрядно испортил ему настроение, но Кайя пока не готов говорить, а я не тороплю.
Дядюшка Магнус прекрасен в новом наряде оранжевого цвета с алым позументом.
Неестественно жизнерадостный Урфин. И Тисса, отчаянно избегающая смотреть мне в глаза.
Семья, определенно, престранная, но какая уж есть.
…Иза…
Кайя иногда зовет просто для того, чтобы я откликнулась, словно опасается, что эта связь между нами вдруг исчезнет. И сам знает о невозможности подобного, но все равно зовет. А я откликаюсь. Мы – две горы, между которыми заблудилось эхо.
Я пытаюсь нарисовать ему картинку. Он улыбается, но улыбка – усталая.
Ему бы отдохнуть нормально, но ведь не дадут же.
…у меня к тебе просьба.
…все, что угодно.
…неосмотрительное обещание, сердце мое. Вдруг она будет непристойна?
…было бы интересно. Но боюсь, Кайя, нет в мире более порядочного существа, чем ты.
И откуда такой тоскливый вздох?
…что случилось?
…кажется, я догадался, зачем блок. Ограничение. Я не могу нарушить закон.
…какой?
…подозреваю, что любой, официально принятый. Я пока не проверил…
…не смей!
Если правда то, что Кайя говорил про чертов танк, то эта проверка может закончиться летальным исходом. Как-то не готова я к тому, чтобы пустить мужа на эксперименты.
…не волнуйся. Вряд ли все будет действительно столь уж печально. Скорее всего я просто не смогу. Возможно, испытаю некоторое… неудобство.
…боль?
…если стану упорствовать. Но я должен знать.
И как он собирается проверять? Пробежаться ночью по клумбе? Или пойти с Урфином на дело, пирожки воровать? Окна дворцовые бить?
Какие глупые мысли в голову лезут.
Это от волнения.
…я могу и ошибаться. Но если это действительно ограничитель, то довольно сложный. Я ведь не догадывался о его существовании, хотя иногда… случались ситуации, когда я пытался действовать своей волей. Но если проанализировать их, то принятые мной решения напрямую не противоречили букве закона.
…то есть поводок длинный?
…скорее узда. Как у лошади. Только я сам свой всадник. Мне надо будет поговорить обо всем этом с дядей и Урфином. Ты не могла бы занять девушку? Она милая, но я пока не готов обсуждать при ней свои проблемы.
Вот тебе и неприличная просьба. Но Кайя прав: его история – слишком личное дело.
…конечно. Тем паче, что я все равно хочу с ней поговорить и… я про ее день рожденья забыла. Представляешь? Мне теперь стыдно очень. Я помнила. И подарок приготовила, а потом как-то оно все завертелось… буду извиняться. Это же надо настолько безголовой стать!
Мне действительно стыдно, хотя все и вправду случайно получилось. Но я даже не знаю, принято ли здесь вообще дни рождения праздновать.
…не думаю, что на тебя сильно обидятся. Урфин мог бы и напомнить.
Ох, не думаю, что он в курсе.
И значит, теоретически, обиженных будет минимум двое.
Кайя качает головой: мол, глупости я думаю. Наверняка, так и есть: глупости. Но умности совершенно не думаются, потому что слишком много всего… нехорошего.
Не стоит портить семейный ужин такими вещами.
– Ласточка моя, а ты уже подумала, каким будет Зимний бал? – дядюшка Магнус ковыряется вилкой в зубах, но без особого энтузиазма, скорее уж по привычке, чем из желания поддержать образ. А вот взгляды на Урфина бросает весьма выразительные. Кажется, этим двоим будет, что сказать друг другу. – А то слышал я, будто бы к нему уже и готовиться начали… дай, думаю, спрошу, а то вдруг ты не в курсе.
Я не в курсе. Я вообще понятия не имею, что это за бал такой.
– Вот… удачно, выходит, спросил.
– А… мне обязательно?
У меня тут на руках комитет благотворительный, который так толком и не заработал, лечебницы открытие, счетные книги недосчитанные, и еще фермы рабские… какой бал?
