Текст книги "Изольда Великолепная. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Спишь?

– Нет, – честно ответила Тисса.

– Зря.

Она не нарочно. И постарается исправить, но сон опять ушел, а молчать было невыносимо.

– А тот корабль… вы успели?

– Успел. Я боялся, что они снимутся с якоря раньше, чем мы известим прибрежную стражу. Но выяснилось, что барк простоял бы еще несколько дней. И в принципе, можно было бы не спешить. Зачем ты опять косу заплела?

– Так спать удобней, – Тисса хотела перевернуться: разговаривать спиной к собеседнику невежливо, но ей не позволили.

– Пожалуйста, не ерзай, – попросил тан. – Я избытком нравственности не страдаю.

В этом Тисса убеждалась неоднократно. Благородный человек уступил бы кровать Тиссе, но… тан ведь тоже устал. Он уже немолод. Хотя и не сказать, чтобы стар.

Но Тисса спиной слышит, как быстро и часто бьется его сердце. И это нехороший признак: тану следует принимать настойку боярышника, но он же обидится, если предложить.

Ему не нравится быть больным.

– Что они везли?

– Рабов. Незаконных. Поэтому пришлось ждать темноты. Если бы они заметили нас, то предпочли бы избавиться от груза.

Как? И Тисса поняла.

– Я уже видел такое. Людей выбрасывают за борт в цепях. Цепи тяжелые и выплыть не получится. А нет тел, нет и улик. Но сейчас нам повезло. Никто не пострадал.

А Тисса на него еще и злилась. Сидела. Думала всякие гадости. И дважды мысленно поругалась.

– И что с ними будет?

– С работорговцами? Их казнят. А рабов отпустят, только… – он вздохнул как-то совсем уж печально. – Найдется кто-нибудь другой… или третий… я столько этих кораблей видел. Иногда кажется, что все, что я делаю – лишено смысла. И в этом мире ничего уже не исправить.

Не удивительно, что у него сердце беспокойное, за такими заботами… еще и Тисса ведет себя неправильно. Она бы и рада иначе, но не знает, как.

– Ничего не исправить, если не пытаться исправлять. Так дедушка говорил.

– Он был умным человеком. А ты закрывай глаза. Давай я лучше расскажу тебе что-нибудь не столь мрачное? Однажды я попал в мир, созданный из огня. Там реки лавы текут по красному камню, а небо – цвета крови. Их солнце белое, большое и очень жестокое. Оно слишком близко к этому миру и давит на него, а если и исчезает с небосвода, то ненадолго. За несколько минут реки остывают и даже покрываются тонкой коркой. А камень хрипит и трескается.

Когда-то Тисса любила сказки.

Но Их Сиятельство не походили на престарелую нянюшку, которая рассказывала истории про альвов, сумеречников и прочих выдуманных существ. Хотя нянюшка полагала их отнюдь не выдумкой. И всегда оставляла блюдце молока для полной луны: чтобы волосы у Тиссы лучше росли и не темнели. А на ножку кровати привязывала красную нить, от кошмаров…

– Я возвращался туда раз за разом. Странно быть драконом… маг не проламывает мир, но как бы становится частью его, кем-то или чем-то, что способно выжить.

– Драконов не существует.

Как лунных кошек, сонников и цокотушек, которые крадут железные гвоздики из подков и подметок.

– Существуют. Там. Они рождаются в жерлах вулканов из углерода. Изначально они – кристаллы, которые растут, пока не становятся достаточно большими, чтобы появился разум. А разум кристалл изменяет в сущность. Я уже был взрослым… почти взрослым.

Он был драконом? Чешуя, когти и крылья? Пещера с сокровищем и прекрасная дева… у нянюшки драконы всегда прекрасных дев воровали. Правда, потом появлялся благородный рыцарь и дракона убивал.

Хорошо, что это – сказка.

– У меня были крылья, способные выдержать напор солнечного ветра. И когда начиналась гроза – а в месяц горячего солнца грозы бывали постоянно – я поднимался. Высоко. Выше других. Мое тело пылало и плавилось, я почти сгорал и, падая, нырял в озера лавы. Они казались прохладными. Мне жаль, что я не умею рисовать так, как Кайя. Я бы нарисовал для тебя этот мир.

– Вы… никогда туда не вернетесь?

– Скорее всего.

Ужасно. Он с такой нежностью говорит о том мире… быть драконом. И летать выше других. Там, наверное, не имело значения, что тан родился рабом. Вряд ли драконы знают, что такое рабство. Так Тиссе казалось. И титулы им не важны.

Они свободны в своих желаниях.

А тан взял и отказался.

Зачем?

– У этого мира тоже есть свои плюсы, – сказал он, точно подслушав мысли Тиссы. – А я не настолько самодостаточен, чтобы долго оставаться драконом.

Он все-таки уснул первым. И Тисса тихонько лежала, думая о том, каково это – ходить по всем мирам и каждый раз возвращаться туда, где тебя считают недостойным низким существом.

Это было неправильно.

Глава 13. Люди

Чем шире грудь, тем больше змей пригреешь…

Народная мудрость

А нотацию мне все-таки прочитали. Рано поутру придавили локтем к кровати и на ушко, проникновенным душевным голосом изложили все то, что, как говорится, накипело. Наша Светлость повели себя безответственно, когда покинули безопасные покои, выглянув в совершенно небезопасный город. В изложении Кайя наш поход представился чем-то вроде безумной прогулки юных антропологов по землям, заселенным племенами каннибалов.

Еще львы и гориллы… крокодилы… в общем, ужасы всякие в невероятных объемах.

Их Светлость волновались.

Переживали.

И даже собирались лично начать поиски, что было чревато для города новыми потрясениями…

Совесть слушала. Молчала. Улыбалась этак, ехидненько. Наверное, это было совершенно неправильно, но виноватой я себя не ощущала.

– Я устала быть здесь, без тебя, – говорю, когда Кайя, наконец, замолкает. – Постоянно прятаться – это же не выход.

– Наверное.

Он все еще хмурится. Вот зануда.

А волосы и у него отросли. До самых ресниц. И на макушке дыбом стоят, отчего вид у Их Светлости совершенно несерьезный. В рыжих глазах – немой укор, который все-таки меня пробивает.

– Прости, – я совершенно искренна. И Кайя кивает.

Он меня даже целует, очень нежно, но все же ощущается некоторая отстраненность.

Вот и все, закончилась ночь, и да здравствуют дела повседневные. Впрочем, сбегать Кайя тоже не спешит, он ложится на живот, подпирая кулаками подбородок.

– Иза, что со мной не так?

– А что с тобой не так?

По-моему, все более, чем так. Я сажусь рядом – сидя, его гладить удобнее. Волосы жесткие, а кожа горячая, раскаленная, и откуда-то я знаю, что на сей раз это – верный признак чего-то нехорошего. И плечи напряженные. Ну вот, что уже случиться успело?

А главное, когда?

– Когда я ехал, то думал только о том, чтобы поскорей здесь оказаться. А теперь лезет всякое…

Самоед рыжий.

– Гони… всякое.

Не прогонит. И если так, то будем разбираться вместе.

…рассказывай…

Сомневается? Но Наша Светлость теперь не слезет. Ей страдания в постели не нужны, и вообще требуется знать, кто в очередной раз обидел супруга.

…Эдвард… я еще плохо говорю… наша встреча… я писал…

…я не успела прочесть письмо.

…не читай. Расскажу.

Это действительно похоже на слова, которые не звучат в голове, но просто появляются там, как мысли. Но очевидно, что это не мои собственные мысли, и не мои же эмоции.

По ним-то и ясно, что разговор этот Кайя дастся большой кровью.

…мы встретились. Я услышал его, как слышу тебя. Он попросил о разговоре. Оказывается, они все пытались до меня достучаться. А я был глухим.

…все – это протекторы?

…да. Так говорить – нормально.

А Кайя не умел. И теперь считает себя уродом. Глупость какая.

…не глупость. Это только часть того, что я не в состоянии делать. Помнишь Мюрича?

Еще бы. Такое вряд ли забудется.

…Эдвард просто заглянул бы в его сознание. Я так не могу. Я даже стенку проломить не могу, когда от меня эмоции прячут. Точнее могу, но это убьет человека. Раздавит.

…у тебя и без этого все прекрасно выходит.

Его благодарность – морская волна, согретая солнечным светом.

…я думал, что я просто урод. Не дано. И среди нас возможны генетически дефективные особи.

…больше так не думай. Не смей!

А вопрос про богатый лексический запас мы оставим на потом.

…не буду, сердце мое. Дело в другом. Мой отец…

…был сволочью… извини за прямоту.

…вы с Эдвардом одинаково думаете. Наверное, все так думают. Он меня взламывал.

Сколько боли. Почему-то вижу ее грязью, спекшейся кровью, гноем, который проступает на коже. Чернота поверх черноты, и мурана бледнеет, уходит вглубь Кайя. Я пытаюсь стереть грязь. Под моими ладонями она плавится… и это не галлюцинация.

Я точно знаю, что могу помочь.

И не знаю, каких богов благодарить за эту возможность.

…тогда на турнире ты испугалась, что я могу тебе внушать…

…я была глупой…

…нет, нормальный протектор способен внушить некоторые мысли. Ненадолго. И если они не идут в разрез с собственными представлениями человека. Или же этого человека подчинить. Сломать полностью сопротивление. Тогда можно все. Человек будет осознавать происходящее, но не иметь возможности сопротивляться.

Это мерзко. До того мерзко, что у меня дыхание перехватывает.

…поначалу я еще пытался. Это было глупо. Лишняя боль. Он все равно был сильнее. Я никому не рассказывал об этом, даже Урфину. Стыдно было.

…за что?

…просто стыдно. Иррационально.

Почему-то мне это напоминает изнасилование. Не физическое, но оттого не менее страшное. Пытаюсь представить, как кто-то взламывает мой разум, подчиняя всецело, и чувствую тошноту.

…не надо, сердце мое. Не мучай себя. Пожалуйста.

Успокоиться. Надо взять себя в руки. Вряд ли Кайя легко о таком рассказывать.

Потом поору от бессильной злости.

…от взлома оставались следы. Шрамы. Отсюда моя неполноценность. Эдвард сказал, что я восстанавливаюсь. Меня восстанавливают. Ты.

Я? Это каким же образом?

Тем самым, которым и сейчас действую. Боли еще много, ее придется убирать очень долго, но когда-нибудь она иссякнет.

Хочу в это верить.

Прижимаюсь щекой к плечу Кайя. Мне хочется защитить его от того, что с ним было раньше. Или хотя бы сделать так, чтобы прошлое перестало точить об него зубы.

…и я не должен был с тобой расставаться.

…ничего не имею против.

…я буду тебя слышать. Все лучше и лучше. И ты меня. Связь позволит знать, где ты и что с тобой, но… Эдвард сказал, что не стоит об этом рассказывать. Ты можешь испугаться. Его жена испугалась. Сбежала. Трижды. Она думала, что перестанет быть собой. Не сможет жить на двоих. Нельзя спрятаться. Нельзя солгать. Только если закрыться, но это причинит боль.

Я понимала, о чем он говорит. Жить душа в душу хорошо в метафорическом плане, реальность же имеет свои нюансы. Быть абсолютно открытой… каждую минуту… каждой мыслью. Смогу ли я так?

…если я сейчас уеду, пережду некоторое время, то все останется, как есть сейчас. Я не хочу тебе лгать. Иза, решай, ты хочешь, чтобы я ушел?

Искалечив себя окончательно?

Я же понимаю, что он, альтруист несчастный, богом войны притворяющийся, врет, как сивый мерин. Вернее, как рыжий… и отнюдь даже не мерин.

Ему будет плохо.

А мне?

Я вспомнила прошедший месяц и поняла, что не выдержу новой разлуки.

– Только попробуй, – сказала я вслух. – Я тебя за руку водить стану, чтобы ты не сбежал. Ясно?

– Ты должна хорошо подумать.

– Я подумала.

– Нет, Иза, все очень серьезно. Обратного пути не будет.

Напугал. У нас уже нет обратного пути и, если я правильно понимаю, никогда не было. С первой встречи и с первого взгляда.

– Кайя, теперь я точно тебя никуда не отпущу. Слышишь?

Слышит. Щурится и потягивается совершенно по-кошачьи.

– А за ухом почешешь тогда? Ты когда-то обещала, – наконец-то улыбка. Почешу. Поцелую. Обниму. Сделаю все, чтобы тебе, бестолочь этакая, легче стало.

И Кайя остывает. Успокаивается. Почти.

…есть еще кое-что…

А я и не знала, что по этой мыслесвязи и картинку передать можно. Прелесть какая! Только вот пейзаж очень неживописный. Равнина, снарядами изрытая. Мертвые деревья. Сухая трава. Следы ожогов и черные воронки.

Ржавый танк, выглядящий до отвращения реальным. Разорванные траки, раскуроченные колеса. И те же подпалины на броне. Земля связала его корнями и камнями, точно пытаясь проглотить, но не имея сил. Я ощущала, что танк все еще жив.

Более того, мне становилось страшно от этого ощущения.

…это то, что у меня в голове. Ментальный блок. Видишь, он очень старый.

Танк в голове.

У Кайя в голове танк.

А у меня только тараканы…

…это образ восприятия, сердце мое. Сознание переводит информацию в доступную форму.

…то, что вокруг…

…последствия взломов. Если бы я не сопротивлялся, область поражения, вероятно, была бы меньше. Он создавал блок. Это не ограничение на память, потому что я помню все… или думаю, что помню. Но память блокировать проще. И вид другой был бы. Дверь к примеру. А это…

…сторож.

…почему?

…не знаю. Он следит за мной. И за тобой. Наверное, больше за тобой.

…пожалуй. Да, согласен. Сложная форма – сложная конструкция. Повреждения – свидетельство моих с ней конфликтов. Военная техника – косвенный признак способности агрессивного на меня воздействия.

… насколько?

…до летального исхода. Эдвард попытался его просканировать. У меня отказало сердце.

От такой наивной прямоты я подпрыгиваю на кровати. У него отказало сердце? У моего неубиваемого мужа отказало сердце?!

Да оно и у меня от такой новости сейчас остановится.

…и легкие тоже. Я полагаю, привязка осуществлена ко всем основным системам органов. Иза, ты не волнуйся.

Конечно. Сейчас вот дыхание восстановлю, запру в себе пару ласковых слов для того идиота, который едва не сделал меня вдовой. И для второго, слишком честного, чтобы умолчать.

…он не специально. Мы просто хотели проверить, насколько блок крепко привязан. А охранная система сработала. Эдварду тоже досталось.

Мало досталось! Я не знаю, сколько, но все равно мало!

Кайя, пытаясь меня успокоить, трется щекой о ладонь. И кто-то тут нотации читал по поводу авантюр с недопустимой степенью риска?

…все равно пришлось бы проводить разведку. Весной его попытаются снять. Тише, сердце мое, не бойся. Там будет не один Эдвард. Над телом возьмут контроль. Зону отрежут и аккуратно все снимут. Это совершенно безопасно.

Вот почему я ему не верю?

– Кайя, а это тебе надо?

Танк ведь не год и не два существует. И ведь уживались как-то. Зачем рисковать?

– Я чувствую его. Раньше не знал, и было легче. А сейчас постоянно, как будто… как будто отец не ушел после взлома. Он тут, – Кайя прижал мою ладонь к своему виску, – и продолжает меня ломать. Я ведь даже не знаю, что делает этот блок.

– И существует ли он.

– Что?

…Кайя, насколько ты веришь этому человеку… Эдварду?

…доверяю я тебе, Урфину и дяде. Все. Что касается Мюррея, то мне пришлось быть откровенным. С ними нельзя иначе.

…тогда я не понимаю. Ты впустил его в свою голову. Едва не умер. А теперь мучаешься. Он тебе рассказал, как понимаю, много интересного. Но что из этого правда? Нам нельзя расставаться, но почему он вырвал тебя со свадьбы. Зачем держал? Полтора месяца… а до того сколько лет? Двенадцать?

…ты не справедлива, сердце мое.

…почему? Ты не слышал других протекторов и в этом вся проблема? А письмо они не могли написать? Или послать парламентера? Вариантов тысяча, если уж так хотели с тобой поговорить. Да и о нашей свадьбе весь протекторат знал. Сомневаюсь, что здесь нет ни одного человека с… той стороны.

…это не принято. Послы – да. Шпионы – нет. Это как если бы я подкупил слуг, чтобы они рассказывали мне про то, как Урфин живет.

…хорошая кстати идея.

…Иза, блок есть. Я… слышу его. И я хочу, чтобы меня от него избавили.

Он не отступит. Но и у меня веры к Протекторам не прибавляется. Чем больше думаю, тем более дерьмовой выглядит вся эта история. Как Сержант сказал? Семьи пожалеют о невмешательстве?

И не получилось ли, что эта их жалость стала причиной внезапно протянутой дружеской руки.

Где они все были, когда Кайя действительно нуждался в помощи?

…когда ты злишься, ты пылаешь. Это очень красиво. Сердце мое, я понимаю твои сомнения. И да, вполне может статься, что Мюррей появился не случайно. Скорее всего, не случайно. Весной я был несколько… агрессивен. Это могло их обеспокоить. Возможно, хотели проверить, насколько ты меня в норму привела. Есть вероятность, что моя неуравновешенность подвигла их на поиск стабилизирующего элемента. Урфина использовали.

Неуравновешенность? Стабилизирующий элемент?

Экспериментаторы хреновы. А просто взять и помочь? По-человечески?

Сначала бросить Кайя в компании садиста-психопата. Отвернуться. Забыть о существовании, позволяя чувствовать себя ничтожеством. И наконец, послать парламентера.

Полагаю, кандидатуру выбирали тщательно.

…на это глупо обижаться. Тем более, что без их помощи я от блока не избавлюсь.

Кажется, я услышала лязг и скрежет. Башня старого танка поворачивалась, желая взять на прицел глупца, который хотел убрать этот подарок прошлого.

– Сердце мое, – Кайя обнимает меня, бережно, точно опасаясь, что я вот-вот исчезну. – Главное, что теперь у меня есть ты. Без тебя я бы точно умер. Уже поэтому я буду играть по их правилам. Пока не разберусь, что там к чему.

Плечо затекло, потому что на нем лежали. Открыв глаза, Урфин несколько секунд разглядывал светловолосую макушку, пытаясь сообразить, кому она принадлежит и как этот кто-то очутился в его кровати.

Вспомнил.

И едва сдержал смех. Вот уж правда: научил плохому. Хорошо, хоть недоучил.

Тисса спала крепким сном человека с чистой совестью и твердыми принципами. И хорошо бы, чтобы сон продлился еще часика два. За это время Урфин попытается исправить то, что еще поддается исправлению. И хотя подмывало остаться, дождаться пробуждения, он очень осторожно убрал ее руку с груди и высвободил плечо, подсунув вместо него подушку. Тисса не шелохнулась.

А выражение лица по-детски умиротворенное, счастливое даже. Интересно, что ей снится?

Дом? Обыкновенная семья?

Урфин не представлял себе, какой должна быть обыкновенная семья. Он видел их только издали, а теперь вдруг отчетливо осознал, что вряд ли из всей этой затеи хоть что-то выйдет.

С другой стороны, отступать уже поздно.

И главное, желания нет никакого.

Подняв платье – выглядит так, точно его силой сдирали, что в принципе соответствует действительности – Урфин аккуратно повесил его на спинку кресла. Туда же отправились чулки.

…значит, он вправе поступать так, как считает нужным? И в этом все дело? Еще немного, и Урфин поверил бы…

За дверь, которую он прикрыл очень осторожно – не хватало еще разбудить – ждал Гавин. И вид у него был нехарактерно мрачный. Сразу барон вспомнился: вот что значит, семейное сходство.

Гавин молчал.

Урфин ждал, изо всех сил стараясь не расхохотаться – нечего ребенка обижать. А настроение что-то не в меру веселое, давненько такого не бывало.

– Ну? – Урфин все-таки понял, что придется первым начинать беседу.

Гавин набычился.

– Говори уже. Не трону.

И ведь страшно ему до зубовного скрежета, а молчать не станет. Упрямая Деграсовская натура. Барон, пожалуй, порадовался бы.

– Вам не следовало обижать леди. За нее некому заступиться.

А тон такой, что, того и гляди, совесть очнется, хотя она – дама воспитанная, не лезет, куда не просят.

– Ну почему некому. Ты и я. Уже двое.

На легкость тона Гавин не настроен. В его понимании все более, чем серьезно, и позицию следует уважать.

– Гавин, я точно не собираюсь ее обижать. И никому не позволю этого делать. Надеюсь, недоразумение разрешено?

Кивок.

– Извините.

– Да не за что тебе извиняться. Я рад, что у тебя хватило духу не промолчать.

Мальчишка дернул носом и подбородок задрал, пытаясь казаться выше. Надо будет лошадь ему подобрать, и к оружейникам заглянуть не мешало бы: деревянные мечи хороши, но пора и железо осваивать.

– Я не трус.

– Никогда и близко не думал. Гавин, я понятия не имею, что у тебя с Гийомом не сложилось… и выяснять не стану, потому что это будет не совсем честно с моей стороны. Если захочешь, то расскажешь сам, – конечно, нехорошо детей обманывать: история вышла громкая, и Урфин без труда выяснил подробности. Куда сложнее оказалось сохранить спокойствие и не вмешиваться. – Но я рад, что твой отец доверил мне тебя учить.

– Спасибо.

Недетская краткость. Ничего, со временем отойдет. Хорошо бы Гийому к этому времени объявится. Уж больно счет к нему велик.

– Так, – Урфин указал на дверь. – Если вдруг проснется раньше, чем я вернусь, то ванну и завтрак можно. Уходить – нельзя. Скажешь, что я запретил.

Сомнительно, чтобы Тисса решилась уйти в рваном платье, но с запретом – оно надежней.

– А вы куда? – Гавин помог одеться.

– Сознаваться.

– В чем?

– Во всем… или почти.

Настроение было до отвращения радужным. Еще немного и Урфин в дворцовый парк побежит, ромашки собирать, просто так без особой на то надобности. Впрочем, он слабо представлял, какая надобность может подтолкнуть его к столь алогичному поведению.

Изольда завтракала, что было хорошо, поскольку сытая женщина много безопаснее голодной. И завтракала не одна… кажется, Урфин многое успел пропустить, и ромашкам придется слегка погодить.

До Белой скалы Юго добрался вплавь.

Если бы его кто-то увидел, то счел бы безумным. Возможно, решил бы спасать, тем самым облегчив работу – благородство наказуемо. Но осенью на берегу было пусто. Волны уже слизали налет инея с седой гальки и отступили, бросив на берегу влажную ветошь водорослей, дохлого краба и парочку раковин. Юго подобрал одну – нарядную, со многими шипами – подарит кому-нибудь.

Нанимателю. Глядишь, станет добрее.

Раздевшись, Юго минуты две стоял у кромки воды, позволяя ветру исследовать тело.

Хорошо…

Море то отступало, то кидалось под ноги, норовя облизать ледяную кожу. Первый шаг – первый ожог. Нырок. Крик, который получается запереть в горле. Вкус соли. Слезы – все-таки Юго давно не обнимался с зимой.

Стихия играет. Тысячелапый зверь, который то подхватывает Юго, желая вышвырнуть на берег, то обнимает, обвивает скользким телом своим, точно пробуя на вкус.

Плыть недалеко – всего-то около километра. И Юго почти не устает.

Белая скала и вправду бела. Не мрамор, не лед, но что-то иное… Юго не сразу понимает, что это. Он становится на колени, нюхая странный материал, пробует его на вкус.

Мел?

Нет. Но похоже.

Белая поверхность испещрена многими линиями, которые складываются в странный узор. Бабочки? Бабочки. Каменные вианы, кажется, так их называют.

Остров невелик. Его посещают, но редко – причал для лодок успел покрыться слизью, а настил и вовсе гнилой. Но кострище выделяется черным пятном. И старый навес все еще прочен.

Возможно, сюда не следовало приходить, но Юго должен почувствовать место.

Он ложится под навес и закрывает глаза, прислушиваясь к ветру, к морю, к самому миру, который еще не знал, что ему предстоит в очередной раз меняться по воле человеческой.

Почему они просто не могут жить?

Юго не позволили. Он пытался, долго, пока не понял, что слишком изменен, чтобы быть нормальным. Но эти-то… Наниматель твердит о высшей цели, а на самом деле он просто мстит. И ладно бы человеку – некоторые люди стоят мести. Но мир-то убивать зачем?

Черная туча принесла первый снег.

До Зимнего бала оставался месяц.

И две недели.

Это много. Если наниматель передумает, то… Юго, пожалуй, будет рад.

Глава 14. Перемены и переменные

Если вас обещают окружить заботой и вниманием, хорошенько подумайте, как вы будете из этого окружения выбираться.

Мудрый совет.

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…

Хотя гостей мы и не ждали.

А вид у Их Сиятельства виноватый, но в то же время сомневающийся, отчего мне вдвойне подозрительней становится. Ох, сдается, не Кайя стал причиной нынешнего визита. Он-то рад, и я рада, что он рад. И кажется, мой муж совсем успокоился, во всяком случае, аппетит не пострадал – Их Светлость с огромным удовольствием потребили и свой завтрак, и мой, и возмутиться успели, что еды мало.

Но вопрос не в Кайя.

– Иза, – Урфин от предложения к завтраку присоединиться – смена блюд вторая, но сдается, что не последняя – отказался. И присаживаться не стал. Стоит себе такой суровый, неподкупный и прекрасный, как чужая совесть. Сапоги сияют. Выправка военная. Тон мрачный. – Я хочу тебе сказать, что эту ночь Тисса провела у меня.

Молодец, Изольда, возьми печеньку за догадливость. Заодно и рот заткнешь до поры, до времени.

А Кайя жевать перестал.

– Я ее запер.

А вот это что-то новое.

…Иза, ты понимаешь, о чем он?

…нет.

– Мне срочно понадобилось вчера уйти. Я ее запер. А вернулся поздно. Решил никого не беспокоить…

О да, если бы Кайя не появился, я была бы совершенно спокойна за Тиссу.

Кайя перехватил руку с кубком.

…не надо. Если ты подписала договор, то он имеет право поступать так, как считает нужным. Хотя я, конечно, не одобряю.

Я тоже не одобряю, но швырять в Урфина кубком не собиралась. У меня, может, от таких новостей в горле резко пересохло.

– Я осознаю, что это было безответственно с моей стороны…

Мне не почудилось? Урфин говорит про ответственность? Он новое слово выучил!

– …и ты беспокоилась…

На его счастье, я не успела.

– Но если ты хочешь что-то сказать, то скажи мне.

Скажу. Только пусть способность говорить вернется. И ведь сама виновата… надо было проследить. Поверила Магнусу. Они с Урфином – одной крови. Авантюристы несчастные.

– Тиссу я не позволю обижать никому, – тихо завершил покаянную речь Урфин. Еще бы каблуками щелкнул в качестве эмоциональной точки. Но и без каблуков получилось… выразительно.

Обижать не позволит? Он это всерьез? Более чем.

Нет, желание защитить понятно, но от меня-то зачем? Я ведь не чудовище…

Кайя утаскивает с моей тарелки печенье, целиком окунает в мед и, только сунув рот, снисходит до объяснения.

…он просто за нее боится. Как я за тебя, только он пока не отдает себе отчет в этом. И хорошо, что боится. Ему полезно думать еще о ком-то, кроме себя.

Если так, то ладно.

– Где она? – спрашиваю, понимая, что мое мнение о данной ситуации уже мало кого волнует.

Договор подписан.

Урфин имеет право… я надеюсь, он хотя бы осознает, что эти его права – обоюдоострое оружие. Силой легко все испортить. Нет, он не сволочь. И вреда ей не причинит.

Нарочно, во всяком случае.

– Спит.

– Сядь уже куда-нибудь, – Кайя подвигает к себе кувшин с молоком. Пьет прямо из горла, крупными глотками, отфыркиваясь при этом. Кот, выползший из-под стола, наблюдает с неодобрением и надеждой: не может такого быть, чтобы в человека столько и сразу влезло.

В Кайя влезает.

Он слизывает молоко с губы и произносит:

– Во-первых, ты теперь сам за нее отвечаешь. Не передо мной. Не перед Изольдой. Перед собой. Ясно?

Кивок. И Урфин все-таки присаживается.

– Во-вторых, что делать теперь, решать тебе. И будь добр, подумай, прежде, чем что-то решить. В-третьих, девочки здесь оставаться не могут. Я не настолько добрый, чтобы уступать свое место. Но и у тебя им жить пока не стоит. Бывшая комната Изольды свободна. Ты займешь мою.

…ага, помнится, там очень удобная и малолюдная лестница имеется. Романтика…

– В-четвертых, мне надо поговорить с тобой и дядей. Лучше бы одновременно.

– И разговор не из приятных?

Урфин перестает улыбаться. Он не эмпат, но слишком давно знаком с Кайя, чтобы понимать его без слов.

– Боюсь, что так.

…тебе не обязательно…

…обязательно, сердце мое. Пока я не пойму, как работает блок, я уязвим. А они знают меня лучше, чем кто бы то ни было. Кроме того, у меня есть кое-какие вопросы к дяде. Он должен был знать то, что сказал мне Эдвард. Но почему не предупредил? Забыл? Заставили забыть?

…или Эдвард врет.

…скорее искажает информацию. Я не настолько глух, чтобы не расслышать откровенную ложь.

– И о чем беседа? – Урфин подпер кулаком подбородок. – Не то, чтобы я против… скорее завидую. По-доброму.

А в очах небесных проскальзывает что-то мечтательное, выбивающееся из сложившегося образа. Как-то вот тянет меня порасспросить о подробностях ночи, но неудобно.

И вряд ли ответят.

– Иза… а можно тебя еще кое о чем попросить?

Киваю: можно. Мы сегодня добрые.

– Мне бы платье… то есть, не мне, а… вчера оно немного… помялось. Необратимо. Да и вообще, одежды для… ты поняла, да?

Я поняла. И снова прикусила язык, запирая вопрос о том, как это платье взяло да помялось, настолько крепко помялось, что возникла острая нужда в новом. А еще несколько слов, знать которые леди не положено.

– И не надо так смотреть! За кого ты меня принимаешь?!

Ух, сколько возмущения и сразу. А за кого я его принять должна после этаких откровений?

– Я ее будить не хотел, а платье… короче, я пойду, наверное.

– Стой.

Платьев у меня хватает, и остального тоже. Правда, Гленна опять будет недовольна тем, что Наша Светлость столь щедро имуществом делится… мое имущество, чего хочу, то и делаю.

И хочется верить, что Урфин и вправду ее не обижал.

…не обижал. Глупость сделал – это да. Теперь пусть исправляет. Не мешай ему, ладно?

…не буду.

Отдаю одежду Урфину.

– Кстати, настоятельно рекомендую своего портного…

Надеюсь, намек будет понят верно. Нет, мне не жаль одежды, но вряд ли Тиссе приятно все время носить чужие вещи. Раз уж Урфин берется окружать ее заботой и вниманием, то пусть начинает с очевидного.

– Спасибо большое. За все. Я… вечером свидимся. И удачи вам сегодня. Шакалья стая, небось, уже ждет…

О чем он говорил, я поняла позже.

Тронный зал и знакомо жесткий трон, на котором приходится сидеть прямо. Корона. Цепь. И рука Кайя надежным якорем. Лорд-канцлер кривится, не скрывая неодобрения: Их Светлости не пристало столь открыто проявлять свои чувства. Но я же обещала, что не отпущу его.

Не сейчас.

Подданные желают поприветствовать Их Светлость и выразить радость по поводу их возвращения. На меня они не смотрят. Оказывается, люди умеют выражать отношение, даже не глядя.

Стыдятся.

Недоумевают.

Любопытствуют – неужели правда все, о чем в листовках писали? И я понимаю, что каждый из них что-то да читал. Перечитывал. Обсуждал.

…когда ты узнала?

…вчера. В городе. Мне подбросили.

Кайя мрачнеет, но я не позволяю ему говорить.

…вам не следовало молчать. Я понимаю, что вы хотели защитить меня, но это мое право – знать, что обо мне говорят. Я не сержусь. Наверное, я совсем не умею на тебя сердиться, чтобы всерьез, но, Кайя, посмотри на них. Не знай я, в чем дело, я бы и дальше терялась в догадках, почему они себя так ведут. Понимаешь? Я была как девочка, которая гуляет по минному полю. Хотя ты не знаешь, что такое мины…

…знаю.

…откуда? Или это тайна? Ты иногда говоришь такие вещи, которые… не пойми неправильно, я не считаю тебя глупым, но странно… здесь ведь другое время совсем.

…я думал, что ты поняла.

…что?

Он легонько сжимает руку. Но даже этот жест не остается незамеченным. Кормак зол. На миг он перестает контролировать выражение своего лица, и я вижу, насколько он меня ненавидит. Только не понимаю причин. Ведь не из-за горячей же любви к дочери, стеклянное сердце которой разбито навеки.

…что мы с другого листа. Изначально. Я знаю не так много. Общие факты. Была война… войны… попробую показать.