Текст книги "Изольда Великолепная. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

Шрамов на его лорде было даже чересчур. И Тисса очень боялась, что после сегодняшней прогулки добавятся новые. А рисунки были красивыми. Подробными. И очень настоящими.

Махайродонт выглядел почти живым.

У дедушки была его шкура и ожерелье из длинных изогнутых клыков. Он тоже бывал в Самалле, но почему-то не слишком любил рассказывать об этом.

– Медведь… они разные есть. И на Севере живут самые большие из всех. Ну, не там, где мой дом, а еще дальше. Там где всегда лед.

Огромный зверь с непропорционально маленькой головой стоял на задних лапах. Было что-то человеческое в его позе и взгляде.

– А это моа – слоновья птица… они траву едят. Но огромные-огромные…

– Ты уже читал?

Тисса лишь картинки разглядывала.

– Учил.

– Зачем?

Вряд ли рыцарям пригодятся такие знания.

– Ну… мой лорд сказал, что глупо не учить, если можно выучить.

И Гавину оказалось достаточно.

– Гиена.

Он побледнел и как-то очень быстро перевернул страницу, но потом передумал и вернул гиену назад. Отвратное существо с массивными плечами, тонкими задними лапами и низко посаженной головой.

– Они очень свирепые. И сильные. У них зубы такие, что… ломают кости. Пахнут мерзко. Гийом всем своим сказал, что ты месяца не пройдет, и ты будешь принадлежать ему.

Тисса моргнула, пытаясь осознать только что услышанное.

– Я знаю тех, кто ему служит. Гийом любит хвастать. И умеет красиво говорить. Женщинам это нравится. Но ты не приходила. И он разозлился.

Настолько, чтобы нанять убийц.

А если бы Тисса согласилась тогда?

– Не слушай его, – Гавин лег на живот и подложил руки под подбородок. – Он… жестокий.

– Он тебя бил?

– Он всех бьет. Я думал, что везде так… рыцарь должен уметь переносить трудности. Стойко.

Какой из него рыцарь? Он же маленький еще. Круглолицый и курносый. Лохматый вечно, как будто гребень потерял. Рыцари не такие… а какие? Раньше Тисса думала, что знает.

– Если холодно. Или есть хочется. Или мерзко… плакать нельзя. Только хуже будет. Надо быть сильнее. И я пытался. Честно. А потом он запер меня с гиеной.

Вот с этим чудовищем в пятнистой шкуре?

– Гиена была очень голодной и злой. Ее посадили на цепь, такую, чтобы хватило почти до самого края клетки. А на меня ведро крови вывернули.

Тиссу замутило.

– Она чуяла кровь и рвалась. А я стоял.

– Долго?

– Всю ночь. Было очень страшно. Я думал, что цепь не выдержит. Или крепление. Или вдруг она сумеет как-то вывернуться… у меня ведь ничего из оружия.

– И ты сбежал? Потом?

Гавин кивнул и перевернул страницу, скрывая чудовищное существо. Он все-таки рыцарь, если может о таком рассказывать. Тисса не дожила бы до утра – умерла от ужаса прямо на месте.

Она вообще жуть до чего трусливая.

Пауков боится. И мышей. А тут – целая гиена.

– Мне было стыдно, но… я не мог там оставаться. Он бы снова меня отправил.

– Почему его не судили?

И почему не нашлось никого, кто остановил бы… это же неправильно, когда такой человек остается безнаказанным.

– За что? – Гавин глядел с грустью. – Я ведь целый. Ни царапины даже. Он так папе и ответил. А если я боюсь животных, то значит – трус и толка с меня не выйдет. И что я, наверное, даже не Деграс… что только ублюдки и рабы настолько трусливы. Папа очень разозлился.

И отдал Гавина в оруженосцы Их Сиятельству. Тан не обижает Гавина. Если бы обижал, Гавин не стал бы так его хвалить. И говорил бы совсем иначе.

– Почему ты мне раньше не сказал? Про… Монфора.

Наверное, потому что у Гавина были сестры, и он их любит также, как Тисса любит Долэг.

– Ты бы мне не поверила.

Пожалуй, что так. И Тиссе стыдно. Ну почему она такая наивная?

– Не расстраивайся, – Гавин раскрыл страницу со странствующим паладином. – Я тоже сначала не верил, что Гийом такой. Думал, что пугают на новенького… а они всерьез.

Зверь был нарисован с удивительной точностью. Он был именно таким, каким его Тисса запомнила. Огромным, ужасающим мощью и в то же время беззащитным. Тогда паладин смотрел на Тиссу, а она – на него, умоляя не трогать ее. Как будто бы зверю была интересна бестолковая девчонка.

Следующее здание было куда менее роскошным, без колонн, быков и даже лестницы. Сложенное из красного кирпича, оно выделялось ярким пятном на фоне окружавших его бело-желтых строений. Двускатная крыша со шпилем. Тяжелый флюгер, уверенно развернувшийся к морю, и флагшток с золотым полотнищем.

– Посольский ряд, – сказал дядюшка Магнус и сморщился. – Был когда-то. Когда мой братец еще не разогнал послов… хорошее было место.

Он затряс головой, точно пытаясь избавиться от чего-то, мне не видимого.

– Не помню! – рявкнул и ударил клюкой по камню. – Когда – не помню…

– Здесь тоже будет лечебница? – я взяла дядюшку за руку, честно говоря, испугалась, что ему станет дурно.

– Что? Лечебница? Хорошее дело… да, лечебница. Как это я запамятовал?

Вот что мне не понравилось, так это пристальный взгляд Сержанта. Какой-то настороженный, если не сказать – взведенный.

Снова секреты?

– Три этажа… и подвалы хорошие. Есть у меня человечек, которого сильно совесть мучает. Поспособствует он хорошему делу.

Магнус потер руки и огладил бородку, возвращаясь в купеческое обличье.

– Видишь, ласточка моя, и вор может быть полезен… если найти подход к человеку.

Надеюсь, мне не придется использовать дядюшкины методы.

– Тут раньше тополя росли… белые… – дядюшка все-таки обернулся. – И шелковица… вкусные ягоды были. Куда подевалась?

– Спилили, – нарушил молчание Сержант. – Вы спилили.

– Да? Не помню. Надо посадить… чтоб как раньше.

Мы свернули на улицу Бондарей, где воздух был сладким на вкус, а мед продавали в крохотных глиняных туесочках, предлагая пробовать – липовый, цветочный, горчишный и донниковый, черничный и валериановый, над покупкой которого Наша Светлость всерьез задумались: нервы от этой жизни скоро ни к черту станут. А нам уже совали на деревянных палочках ежевичный мед, прозрачный, как свежерасплавленный воск, и желтовато-мутный кенафовый, розоватый клеверный и почти красный – мятный.

И дядюшка самозабвенно пробовал, окончательно позабыв о случившемся у здания посольства – Нашей Светлости все-таки надо выяснить, что здесь произошло и куда теперь послы подевались, а также не связано ли их исчезновение с той неуверенностью, которую испытывает Кайя перед другими протекторами.

– Это было смутное время, – Сержант держался рядом, напрочь игнорируя зазывал. – Но он должен был помнить. И я должен был помнить.

– Ты же помнишь.

– Про то, что было – да. Но когда увидел. А про то, что есть посольство – нет. У меня хорошая память, леди. Я не забываю важных вещей.

В сутолоке на меня наткнулся мальчишка, который тут же был пойман Сержантом за шиворот и выдворен прочь.

– У вас же не было с собой ничего ценного? – поинтересовался мой охранник.

Как-то определенно разонравилось ему это место.

Самая большая ценность моя – тамга, которая куда удобней кольца. Да и снять ее вряд ли получится. Но в карманы я полезла скорее по привычке, чтобы вытащить желтую бумажку.

– Вам не стоит это читать.

Спасибо за предупреждение, оно запоздало – я уже зацепилась за первые строки.

О да… вот так неожиданно и узнаешь о себе много нового.

Наша Светлость глубоко безнравственны и циничны… развратны… не сказать больше, хотя автор этого текста определенно не стеснялся в выборе слов, описывая то, как весело я провожу время в отсутствие супруга. Ему, бедному, тяжело вдали от устраиваемых мною оргий, в которых принимает участие весь двор. Еще немного страсти в эти слова, и я поверю, что Кайя сбежал на войну, дабы избежать потери нравственности.

Он – персонаж положительный. О благе народа радеет.

А Наша Светлость радеть мешают. Отвлекают оргиями. Тратятся бездумно на наряды. И вообще живут в роскоши, когда честные люди голодают…

Спокойно, Изольда.

Скушай меду валерьянового. И лучше – пустырникового. Расслабься, вдохни глубоко и прикуси язык. Леди не ругаются матом.

Я сложила бумажку и спрятала в карман.

– Выкиньте, – посоветовал Сержант.

Ну уж нет. Подобными образчиками эпистолярного жанра не разбрасываются. Перечитаем на досуге и подумаем, кто это меня так сильно любит. И ладно бы только меня – список был бы внушителен – но пасквиль направлен против всех.

Чуется за ним мне этакий призыв к равенству и братству.

А еще закрадывается подозрение, что бумажки эти ходят давненько… уж не за них ли Кайя типографию сжег? Если так, то правильно сделал.

– Дорогой батюшка, – злость позволила Нашей Светлость остаться в образе. – Скажи-ка, что ты знаешь об этом?

Я продемонстрировала бумажку и получила удовольствие лицезреть другое лицо Магнуса. Честно говоря, с трудом не отшатнулась.

– Свеженькое, – сказал он, пробежавшись по тексту. – Но ничего нового. Слова другие, а смысл тот же. Не бери в голову.

О да, меня тут во всех грехах обвиняют, за исключением разве что каннибализма и некрофилии, а мне в голову не брать?

– Этим занимаюсь я. И Урфин.

– Получается?

– С переменным успехом. Ласточка моя, эти бумажки – лишь инструмент. Мы ищем человека, который этот инструмент использует… этот человек живет в Замке. И находится рядом с тобой.

Дядюшка Магнус остановился перед очередным строением, которому суждено было переменить хозяина во имя общественного блага.

– Почему вы так решили?

Магнус ошибается. Тот, кто это писал, желает равенства. А в Замке подобная безумная идея никому и в голову не придет.

– Ты не внимательно читала. Заметь, там очень детально описываются твои наряды. И уверяю, стоимость их указана точно. Приводится перечень блюд, которые готовит дворцовая кухня… меню, кстати, недельной давности.

Нет, я не хочу верить…

– Иногда он писал вещи, которые может знать лишь тот, кто видел тебя. А ты, ласточка моя, ведешь довольно замкнутую жизнь.

Еще сказал бы – затворническую.

Оргии в келье…

Но до чего же тошно. И страшно. Близкий? Насколько близкий? Тот, с кем я разговариваю. Каждый день или реже. Кого считаю если не другом, то уж во всяком случае приятелем или хотя бы симпатизирующим мне.

Фрейлины. Слуги. Некоторых я уже знаю по именам. Камеристка, которая по-прежнему держится холодно, стараясь лишний раз не попадаться на глаза.

Охрана.

Сержант. Урфин.

Этак и вправду параноиком стать можно.

– Мы найдем его, – пообещал Магнус, разглядывая особняк. – Но на это потребуется время.

Я не стала спрашивать – сколько. Много. Но Магнус не остановится, в этом я совершенно уверена.

– Вы поэтому хотите, чтобы лечебница была большой?

И весь город увидел, что Наша Светлость не только платьями – боги, я не знала, во что они обходятся! – душу греет.

– Догадливая ласточка.

– Думаете, поможет?

– В какой-то мере…

То есть чуда всенародной любви ждать не стоит? Ладно, я же не ради любви все затевала.

– Умные будут верить тому, что видят, – сказал Сержант, засовывая руки в рукава шинели. – Тот, кто пишет, дает лишь слова. И многие знают, что слова – опасны. Глупых больше. Но теперь им будут говорить разное. Появится выбор.

Любить или ненавидеть.

Благодарность человеческая – ненадежная штука. Разве что… мысль пришла в голову неожиданно. Если уж пытаться ее получить, то от тех людей, которые могут быть полезны.

– Скажи, – я обращалась к Сержанту. – В городе много военных?

– Постоянный гарнизон в несколько тысяч. Там есть кому лечить.

Допустим, но это не отменяет права выбора.

– Если отвести крыло… – особняк предстал передо мной в новом обличье. Я мысленно провела разделительную линию, аккурат меж двух обнаженных дев, поддерживавших над входом гранитную рыбину. – Для тех, кто служит… дому. Солдаты. Командиры. Городская стража. И не только их, но и их семьи. Ведь есть же у людей и жены, и дети, и родители… и хорошо, чтобы лекарства для таких людей продавали дешевле.

Я боялась, что меня не поймут. Но Магнус постучал палкой по кованой решетке, окружавшей особняк, и заметил:

– Пожалуй, это будет правильно… интересно даже будет. Есть у меня знакомый, который хотел бы совесть облегчить благим деянием.

Подозреваю, знакомых у Магнуса хватит на то, чтобы облагодетельствовать весь город.

Их Сиятельство не вернулись ни через час, ни через два, ни через три…

За окном стемнело, и Гавин зажег свечи.

Ужинали вдвоем, и где-то это было даже неплохо. Впервые за долгое время Тисса не думала о том, чтобы сидеть в изящной позе, следить за осанкой, руками, каждым сказанным словом… чтобы не есть больше, чем дозволено есть леди.

Холодное мясо подогревали на свечах, хотя Гавин и предлагал воспользоваться спиртовкой, но Тисса не решилась. Живы были еще воспоминания о выплавленных в камне окнах. Мало ли, какие у Их Сиятельства спиртовки…

– А ты совсем не такая, как я думал, – сказал Гавин, облизывая жирные пальцы. Ел он руками, и Тиссу подмывало последовать его примеру. Но она боялась испачкать платье.

Ему и так досталось.

– Какая?

– Злая.

Тисса злая? Почему?

– Ну… ты все время смотришь вот так, – Гавин встал и, вытянув шею, задрал подбородок. И прищурился. Неправда! Ничуть не похоже!

Или похоже?

Лань горделивая или как там было… Тисса фыркнула, представив себя такой и еще с книгой на голове.

– И не улыбаешься никогда. А говоришь, как будто тебе слов жалко.

Он и голос передразнил, причем так, что Тисса, не выдержав, рассмеялась. А ведь леди не хохочут… но здесь не было никого, перед кем надо было притворяться леди.

– Теперь ты мне больше нравишься, – Гавин нарезал яблоки на четвертинки, избавлял их от косточек и, насадив на длинную шпагу, совал в камин. Огонь шипел, глотая горячий сок, а Гавин ловко скидывал опаленное яблоко на блюдо, посыпал сахаром и корицей. – Почему ты не всегда, как сейчас?

– Потому что… я должна быть леди.

Эти яблоки были почти так же хороши, как запеченные в костре. Только дым имел другой запах.

– Зачем?

– Я обещала.

– Твоя сестра говорит, что…

– Она еще маленькая. Ей многое прощают. И она думает, что так будет всегда. Но она вырастет и поймет.

– Что поймет?

Наверное, Тисса не сказала бы это кому-нибудь другому. Но Гавин был почти своим.

– Что нам сбегать некуда. Мы должны соответствовать. Быть такими, как от нас ждут.

Хорошо, хоть откровения вкус яблок не испортили. Когда еще получится так отдохнуть. Тисса и на Их Сиятельство злиться перестала.

Он и вправду не такой уж страшный… забавный иногда.

Мы возвращались.

Я устала ровно в той мере, чтобы быть счастливой от предвкушения встречи с ванной и кроватью. И эта усталость странным образом придавала веры, что все у нас получится.

Лечебница откроется в самом скором времени.

Дядюшка отыщет злодея.

Кайя вернется…

…вернулся.

Я услышала его присутствие на мосту и даже раньше, сперва не поняв, что со мной происходит и откуда это ощущение безумного всепоглощающего счастья.

– Куда вы… – Сержант не успел договорить, сам все понял и пробурчал: – Магнус, сами с ним объясняться станете. Я изначально был против этой затеи.

Снова были ворота, и замок, и статуи, и Кайя, который стоял, скрестив руки на груди.

– Дядя! – его голос выражал всю гамму эмоций. – От тебя я такого не ждал! Это безответственно выходить в город без…

Обожаю, когда он читает нотации.

– …Иза, в сложившихся обстоятельствах это…

…я же волновался. Я тебя звал… я хотел искать…

…ты вернулся.

…вернулся.

И я поверила.

Он был настоящим, мой рыжий сердитый супруг, который принес с собой запах дороги и вкус дыма на губах.

…я так скучала.

…я тоже. Я грязный.

…и мокрый.

– Ласточка моя, под крышей вам было бы удобнее… о девочках я позабочусь.

– Дядя, не думай, что разговор окончен. У меня есть к тебе вопросы.

Магнус лишь руками развел: зануда, мол. И я рассмеялась от счастья. Пусть ворчит. И спрашивает. И делает, что угодно, но я не отпущу его больше, до самой весны не отпущу.

…ты устал? Голодный? Есть хочешь?

…устал, но все равно голодный. И есть тоже хочу. И все хочу.

А на плечи садятся снежинки: зима все-таки решила не нарушать условия игры. Она пришла вслед за Кайя.

Когда часы пробили полночь, Тисса поняла, что скрыть ее отсутствие ну никак не выйдет. Появилась мысль, что Их Сиятельство вовсе не вернутся.

– Давай, я тебе постелю? – предложил Гавин.

Ему тоже хотелось спать, но он мужественно сидел рядом с Тиссой, пытаясь о чем-то говорить.

– Не надо. Иди, отдыхай. А я еще посижу… немного.

Спать в кровати тана она точно не собирается.

– Я все равно постелю.

Гавин упрямый. Тисса тоже. Ей и в кресле вполне удобно. Шаль мягкая, и если свернуть ее, то получится что-то вроде подушки. Но Тисса точно не заснет до утра…

Будет огнем любоваться.

Рыжий, он выцветал, пока не стал белым, а затем – синим. Ярким, как море… близким. Мелькнула и исчезла мысль, что человек, которому нравится море, не может быть плохим.

Глава 12. Дела благие

Ни стыда ни совести….. Ну совершенно ничего лишнего!

Из рекомендации работодателю некой весьма специфической личности.

Счастье – это просто.

Элементарно даже.

Я лежала, слушая сердце Кайя, и чертила узоры на его груди. Узоры складывались черными лентами и таяли.

– Иза, когда ты так делаешь, я не могу сосредоточиться.

О да, можно подумать, Наша Светлость чего-то иного добивается. Мы не склонны к нотациям сейчас. И в принципе тоже, но сейчас как-то особенно не склонны. А потом тянемся и щекочем шею губами.

– Иза…

Мне нравится, как он произносит мое имя. Имя тоже в кои-то веки не вызывает раздражения. И-за.

Два слога. Кайя… еще два. Дважды два… нет, слишком сложно для сегодняшнего вечера.

– Ты не должна была уходить из Замка…

Угу. Мы раскаиваемся.

И готовы тотчас загладить вину… погладить, пусть не вину, но мужа тоже можно. Он давно у меня не глаженный. Кайя вдруг переворачивается, подминая меня.

Произвол!

– Теперь ты меня выслушаешь.

Уже слушаю. Но руки-то у меня свободны… я же не руками слушаю. Я вот даже в глаза смотрю верноподданнически. Этого Кайя не выдерживает.

– Иза, я все равно выскажусь… завтра.

Всенепременно, дорогой.

– …и у тебя волосы отросли.

– Плохо?

– Нет, хорошо…

Замечательно. И просто.

Обыкновенное такое домашнее счастье. И хочется, чтобы нынешняя ночь тянулась вечно. Но засыпаю я все-таки первой. Правда, сон тревожный: мне страшно, что Кайя исчезнет.

Но он ведь обещал остаться до весны.

Это долго.

Юго слышал возвращение протектора.

Он отдыхал в своем тайном месте. Пожалуй, человеку стороннему оно показалось бы совершенно непригодным для отдыха и даже опасным: Юго устроился между двумя зубцами замковой стены, той, которая открывалась на море.

Здесь Замок вырастал из скалы, постепенно меняя цельнокаменную плоть на наряд из гранитных блоков, сшитый цементирующим раствором. За обрывом кипело осеннее море, и ветер, поднимаясь по скале, рвал когтистыми лапами стены. Год за годом, век за веком он ранил их, внося в свежие трещины моховую заразу. И та расползалась зеленым кружевом.

Юго нравилось море. И ветер.

И холод, который исходил, что от камней, что от неба.

Здесь он засыпал спокойно, ничуть не опасаясь упасть – доверял знанию собственного тела. Во сне Юго видел зиму и слышал ветер.

Это было чудесно.

Вьюга напела ему о возвращении.

Трещины поползли по льдистой картине его мира, вытащенной из воспоминаний. Изморозь плавилась, стекая водой, и эти слезы – огонь, огонь – разрушали Юго. Он очнулся на самом краю, впившись руками в камень, почти нависая над бездной. И море уже разверзло пасть, желая поглотить глупого человечка. Отползал, прижимаясь брюхом к осклизлому граниту.

– Интересный способ передвижения, – наниматель появился, и Юго мысленно взвыл: кто приглашал? Такие места созданы для одного, и теперь Юго придется искать другое.

– Тебя не звали.

– Дерзишь?

Юго поднялся и вытер ладони об одежду.

– Не следует приходить туда, куда тебя не звали. Если тебя заметят, то спросят, что тебе здесь понадобилось. Запомнят. Даже если не спросят, то запомнят. Таким как ты не место на краю.

– Такие как я – давно на краю.

Пафосно, но в чем-то верно.

– Кайя вернулся, – наниматель не осмелился подойти к зубцам. Край реальной пропасти и выдуманной – две большие разницы.

– И когда?

– После Зимнего бала. Через две-три недели. Когда на Белую скалу придут паладины.

Очередной символ? Как же Юго утомляют символы и эти попытки обрядить подлое в общем-то дело в красивые одежды высшего смысла. Хорошо, что он перед собой честен: придет время – выстрелит.

Без смыслов. Знаков. Символов.

– Эй, – Юго не знал, зачем он собирался сказать то, что собирался. – Мир уже меняется. Возможно, тебе следует остановиться?

Такие не останавливаются. Закостенели в собственных обидах, которые переносят на других.

– Слишком медленно, – ответил наниматель.

Убрался-таки, испоганив замечательную ночь запахом лилий. Юго посмотрел вниз. И смотрел долго, раздумывая над очередным странным фактом: ему не хотелось принимать участие в чужой и безумной затее.

Объект. Недоучка. Другие тоже стали близки.

Это случается. Юго надеялся, что это не помешает ему исполнить обещание.

Бриг носил гордое название “Быстроходный” и, вероятно, были времена, когда название это соответствовало истине. Однако долгая жизнь не пощадила морского коня. Борта его, не единожды выдерживавшие удары волн, покрылись коростой известняка, водорослей и мелкой морской живности. Ее не счищали, видимо, опасаясь, что без этого внешнего панциря бриг рассыплется.

Его снасти – старая упряжь. Паруса – грязные тряпки, бессильные поймать ветер.

И все же Урфин боялся, что бриг уйдет.

Недаром же они выбрали такое место, в стороне от пристаней.

Им и прилива ждать не надобно. Будет опасность – уйдут.

Или груз спустят за борт.

Ожидание выматывало. Положа руку на сердце, Урфин никогда не умел ждать, предпочитая действовать быстро и точно. Однако подобраться к бригу незамеченным до темноты не выйдет.

Девочка, наверное, обиделась… бедняга Гавин. Хороший парень. Толковый, хотя еще диковатый. По-прежнему Урфина сторонится, слушает внимательно, но понять – слышит или нет – невозможно. Хорошо, шарахаться перестал от каждого резкого движения.

И плохо, что не доверяет настолько, чтобы заговорить.

К барку крались.

Лодки стражи – узкие тени на черной воде – скользили так тихо, как могли. Весла погружались в воду почти беззвучно. Люди придерживали оружие. И сами молчали.

Понимали.

Гавин, конечно, додумается не ждать рассвета. Кровать предложит, но ведь она откажется. Будет сидеть в кресле, пока не уснет. Упрямая.

Желтело пятно корабельного фонаря.

Слышны были голоса матросов. Кто-то играл на тростниковой дудке, и мелодия была печальна. Глухо ударился борт о борт, и старый барк застонал. Однако он стонал часто, терзаемый невыносимыми болями в местах старых переломов и ран, и все привыкли к его бесконечным жалобам.

Зря.

…Гавин точно девчонку не бросит. Дождется, пока она заснет, и сам в другом кресле устроится. Нехорошо, конечно, получилось. Но выбора не было.

Крючья впились в гнилые борта, натянулись веревки под грузом человеческих тел. Стражники карабкались молча, хотя уже можно было не таиться.

Захлебнулась дудка. Кто-то закричал. Кто-то упал в воду.

Все закончилось быстро.

Два десятка будущих висельников лежали вдоль борта. Дядя будет рад… наверное… позже, когда поймет, что Урфин вынужден был действовать именно так, как действовал.

Груз.

Сырость трюма. Воздух со вкусом плесени. Спертый. Затхлый. Фонарь и тот горит еле-еле. Но света хватает, чтобы разглядеть деревянные брусья, вытянувшиеся вдоль бортов. И цепи с кандалами, через брусья протянутыми.

Вот почему они стояли: корабль был полон лишь на треть.

Сорок три человека. Женщины. Девушки. Девочки. Эти содержались отдельно. Их даже остригать не стали, берегли. Никто не плакал. Спасению если и радовались, то осторожно.

Сорок три – слишком мало. Не дадут тоннаж достаточный, чтобы корабль настолько просел.

– Ищите, – приказал Урфин, чувствуя, что нынешняя ночь будет полна сюрпризов.

– О! Капитан! – девица провела руками по голому черепу. – Я ж тебе говорила, что не надо меня спасать!

– Кто ты?

Это лицо определенно было знакомо Урфину.

– Мия. Не узнал?

Нет. Да… вспышка боли ослепила. Мия. Таверна. Наверх. Скрип кровати. Смех. Разговор какой-то… у нее изо рта пахло кошачьей мятой. Шлюхи жуют ее, чтобы клиенту приятней было.

– Ну вот. Забыл девушку… да я не в обиде…

Голос издалека. И огненный коловорот перед глазами.

Дядя был прав. Не следовало выходить из Замка. На подставленную ладонь сыплются капли крови. Яркие. Красные, как… что? Не помнил.

– Ваше Сиятельство, – капитан стражи отвлекает от огня. – Вам надо на это глянуть.

Урфин послушно идет следом. Палуба как-то сильно уж раскачивается под ногами. Не хватало еще отключиться. Но нет, постепенно головокружение уходит.

А посмотреть и вправду стоило: в трюме, за ложной переборкой, в длинных ящиках, лежали пушки. Бронзовые звери с длинными харями, заботливо укутанные соломой.

Снаряды к ним имелись.

О, Ушедший, этого еще не хватало!

Но теперь ясно, почему корабль просел так глубоко. Пушки немало весят.

– Всех в Замок, – Урфин облизал губу, соленую от крови. – Команду – отдельно. Рабов – отдельно. Этих накормить. Дядя разберется.

Ему и самому бы вернуться, но нельзя… надо проследить, чтобы барк перегнали на закрытую пристань. И чтобы разгрузили: пушки отправятся в Замок. Гильдии оружейников придется узнать имя мастера, их изготовившего.

А он определенно был мастером или почти уже: литье хорошее. Не пожалели истратиться на медальоны по обеим сторонам стволов. Урфин провел ладонью по выпуклым литерам.

“Свобода” в одном коробе.

“Равенство” – в другом.

И короткая харя крупнокалиберного “Братства”.

Мир уверенно продолжал сходить с ума.

Домой Урфин вернулся в третьем часу ночи. Он открыл дверь тихо, но Гавин – все-таки на полу улегся, стервец, – услышал. У парня слишком чуткий сон, чтобы это было нормальным. Он сел и взглядом указал на кресло.

Тисса спала, закутавшись в белые меха, обняв их, словно подушку. Белый кокон, из которого только и выглядывают, что макушка да тонкие руки.

– Иди отдыхай, – сказал Урфин одними губами. – Я сам.

Гавин кивнул. Передвигался он по-кошачьи бесшумно. Вот не то, чтобы эти умения были не по нраву Урфину, скорее уж заставляли задуматься, по какой это причине они появились. И результат раздумий вызывал неизменное глухое бешенство.

Но сейчас Урфин не мог злиться.

Девочка оказалась совсем легкой. И проснуться она не проснулась, только замурлыкала что-то ласковое, отчего на душе стало совсем уж хорошо.

От ее волос пахло земляникой. Он тысячу лет не ел земляники… некогда было. Всегда некогда.

И Урфин, положив Тиссу на кровать, позволил себе сделать то, что хотелось – вытащил желтую ленточку из косы. Она и вправду выскользнула легко, словно поддаваясь. Коса рассыпалась – не без помощи Урфина – на серебристые пряди, которые будто живые ласкали ладонь.

Если попросить отрезать одну… на память.

Откажет.

Возмутится, удивленно приподняв брови.

Или подчинится с молчаливой и такой раздражающей покорностью. И Урфин, вытащив нож, срезал локон. У Тиссы их много. Авось, не заметит.

Впрочем, помимо волос стояла другая, куда более деликатная и насущная проблема: спящих девушек Урфину раздевать не приходилось.

Тисса проснулась оттого, что с нее настойчиво пытались стянуть платье. Она моргнула, не понимая спросонья, где находится и что следует делать: возмутиться, испугаться или просто закричать. Но не успела ничего – рот закрыли.

– Тише, ребенок, – сказали ей на ухо шепотом, от которого стало совсем не по себе. – Это я.

– В-вы… в-вернулись?

– Как видишь. Будь хорошей девочкой, подними руки…

– В-вы живы? – руки Тисса подняла, хотя и не успела сказать, что это платье снимается совсем не так – у тана имелись собственные представления. А еще изрядно силы.

Ткань жалобно затрещала.

– Что вы делаете?

– Только самые бестолковые дети ложатся спать в одежде, – с упреком произнес тан, кидая платье – порвалось или нет? – куда-то под кровать. – Больше так не делай. А теперь чулки…

– Я не буду спать здесь! Я пойду…

Подняться ей не позволили. Их Сиятельство перекинули через Тиссу руку и прижали к себе.

– Ребенок. Сейчас три часа ночи. И ты никуда не пойдешь. Ты сейчас ляжешь в постель и будешь спать. Хорошо. Крепко. С разноцветными снами. А завтра мы вместе пойдем. И я сам все объясню Изольде. Она не будет тебя ругать. Тебя – точно не будет.

– А вас?

– А меня будет. Возможно, все-таки сломает нос, как обещала.

Леди Изольда – нежная и хрупкая! Зачем про нее такое говорить?

– Тисса, – когда тан говорил шепотом, то от голоса его – или от дыхания? Ему нарочно надо наклоняться настолько близко – по коже бежали мурашки. – Если я и дальше буду тебя раздевать сам, то до сна дело может и не дойти.

– Почему?

– Потому что.

Как-то это угрожающе было сказано, хотя все равно не понятно. И пальцы тана, словно невзначай коснувшись щиколотки, двинулись выше, по шву чулка. Медленно так двинулись.

– Я щекотки боюсь, – на всякий случай предупредила Тисса, испытывая огромнейшее желание спрятать ногу под одеяло. Обе ноги.

И руки тоже.

– А разве щекотно?

Ну вот зачем говорить ей в шею? Или не говорить… нет, лучше пусть говорит, чем целует. Хотя неприятно не было. Скорее уж любопытно очень.

– Вы меня домогаетесь?

В этом Тисса была почти уверена. Тем более что пальцы добрались до подвязки и теперь очень осторожно, бережно потянули вниз. Шелк соскальзывал, и случайные прикосновения к коже вызывали совсем не те ощущения, которые положено испытывать приличной девушке в подобной ситуации.

– Еще нет, но скоро начну, – а голос у него изменился как-то. – И что, ни слез, ни обмороков?

Насмехается? Как будто не знает…

– Вы… вы вправе поступать так, как считаете нужным.

Он вдруг отстранился – резко, Тисса едва не упала на спину – и, вручив чулок, велел:

– Умеешь ты осадить. Дальше – сама. Чтобы когда вернусь, ты лежала в кровати и, желательно, спала.

– Я вас обидела?

– Нет, ребенок. Это скорее я тебя обидеть могу. А мне бы не хотелось.

Тисса опять ничего не поняла, но на всякий случай кивнула. И когда тан ушел – вот что она такого сделала, чтобы его разозлить? – стянула несчастный чулок. Почему-то хотелось плакать, но слезы в данный момент были совершенно неуместны.

А волосы растрепались.

И ленточка потерялась.

Из-за ленточки сейчас расстраиваться глупо – наименьшая из ее проблем, – но Тисса все равно расстроилась и до крови почти губу прикусила. Вот почему с ней всегда происходят какие-то несуразицы?

Ленточка отыскалась на кровати.

Если велено спать, то следует спать. Вот только волосы заплести, а то утром не расчешешь… про утро вообще лучше не думать. Будет стыдно.

Уже стыдно.

А к завтрашнему вечеру… об этом лучше не думать. Все равно ничего уже не изменить.

Забравшись под одеяло, Тисса свернулась калачиком и закрыла глаза. Если заснуть не выйдет, то она хотя бы притворится. Она лежала, лежала и действительно почти уже задремывать начала, когда вернулся тан. Он лег рядом и, обняв, тихо спросил: