Текст книги "Гламуру вопреки"

Автор книги: Карен Ямпольски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

То, что Пол знал, кто такой Жерар Готье, меня, однако, ничуть не удивило: он отличался безупречным вкусом в одежде. Выглядел он до того эффектно, что любая женщина, просто взяв его под руку, тоже становилась красавицей. Немудрено, что он также стал моим частым спутником в походах по ночным клубам. Мне ужасно нравилось, с какой легкостью он соглашался сопровождать меня везде и всюду – от вручения ASME до церемонии награждения «Эмми». И это, в свою очередь, помогло мне приобрести самый необычный опыт за тот период жизни – опыт работы ведущей на дневном шоу «Слово “Чики”».

Пройдя по всем кругам телеада в качестве признанного «эксперта по проблемам подростков», я стала до того популярна в этой среде, что мне предложили вести собственную передачу. Но, хотя я не испытывала никакого стеснения, будучи гостьей эфира, перспектива вести разговор на правах хозяйки меня очень напугала. Издатель, однако, настаивал, уверяя, что дополнительное внимание пойдет «Чики» на пользу, и я вынуждена была поддаться.

И вот, я стала все реже появляться в редакции и все больше времени уделять, к примеру, урокам дикции: мне нужно было избавиться от нежелательного на телевидении южного акцента, который до сих пор различался в моей речи. Или – обесцвечиванию волос: «шатенки невыгодно смотрятся на экране». Это сознание постоянного наблюдения вынудило меня резко, нездорово похудеть. Но как бы я ни волновалась по поводу внешности перед объективами камер, ничто не ужасало меня так, как неготовность к взглядам аудитории.

Все время, когда меня не ковыряли, не кололи и не красили, я посвящала изучению темы программы и часами просиживала в библиотеке. Журнал я поручила проверенным редакторам и старалась не замечать их гнева, когда наконец перезванивала и уточняла, сдан ли номер в срок. Нехватка моего участия становилась очевидна, когда я видела результат, но и этого я старалась не замечать. В конце концов, я была одним человеком и не могла выкладываться на двух работах в полную силу.

Но несмотря на все мои усилия, рейтинг у шоу был не ахти. Хватаясь за последнюю соломинку, продюсеры выдвигали все менее пристойные темы вроде «Я влюблена в белого расиста» или «Я задам трепку своему парню-изменнику в прямом эфире». Мне вовсе не хотелось превращаться в женскую версию Джерри Спрингера, и каждый день я молилась, чтобы всей этой эпопее скорее пришел конец.

Тем не менее мой личный рейтинг благодаря шоу заметно вырос – и хотя бы за это стоило его благодарить. Я обросла множеством новых знакомств. Я заметила, что беседы подчас настолько меня увлекают, что я продолжаю обсуждать затронутые темы уже после эфира, за чашкой кофе или за обедом. Один из самых длительных разговоров даже получил развитие в виде настоящей дружбы. Серена Сакс, красавица, прославившаяся ролью в комедии «Соседи по комнате», пришла на «Слово “Чики”», чтобы раскрутить свой благотворительный фонд помощи детям с ВИЧ/СПИД. Услышав, какую напряженную борьбу приходится вести ребятишкам с этим диагнозом, я захотела узнать об этом больше. Я вскоре перезвонила Серене, и мы еще не раз пообедали с нею вместе. За время этих бесед я поняла, что она действительно предана своему делу, а не просто набирает себе таким циничным образом очки, как поступало большинство знаменитостей. Искренность ее побуждений настолько впечатлила меня, что я не только сделала крупный личный взнос, но и уговорила спонсоров «Чики» профинансировать масштабную благотворительную акцию. Плотная совместная работа – даже когда мы находились на разных побережьях страны – очень сблизила нас с Сереной.

До начала всей этой заварухи с ток-шоу Джилл Уайт даже и представить себе не могла, что когда-нибудь ее пригласит на обед сама Майра Чернова, знаменитая своими выходками редактор «Фэшенисты». Я была потрясена – и, чего греха таить, польщена, – что главная дьяволица глянцевого мира изволила взглянуть на меня, не то что вместе отобедать. Но приглашение я все же приняла, признаться, неохотно. Как мне следовало себя вести в присутствии легенды журналистики? К тому же я опасалась, что слухи о нашем с ней сближении дойдут до общества защиты животных, которое давно третировало ее за привычку носить натуральный мех (а я являлась действующим членом этого общества). Но отказать Майре Черновой означало совершить профессиональное самоубийство. И я согласилась.

Прибыв в набитый под завязку загородный дом Майры, я помахала Жерару и уселась прямо между Питером Дженнингсом, ослепительно красивым ведущим новостей, и Брайаном Миллером, ресторанным критиком «Нью-Йорк Таймс». Я поболтала с Джанни Версаче, сидевшим прямо напротив, и перекинулась парой слов со Сьюзан Сарандон за тарелочкой чечевичного салата. Мне даже удалось сказать что-то самой Майре, не выставив себя при этом полной идиоткой. Все шло просто замечательно.

Пока не подали основное блюдо.

Им оказался огромный, с кровью, кусок оленины.

Я принялась отчаянно перебирать в голове варианты поведения и их последствия. Сказать Майре, что я вегетарианка? Я украдкой взглянула на нее. Сверкая зелеными глазами из-под суровых бровей, эта дама восседала во главе стола, и я поняла, что на признание не отважусь.

Может, сказаться больной? Но она не поверит: еще минуту назад я от всей души хохотала над сальной шуткой Джанни Версаче.

Я могла бы довольствоваться гарниром, но это не только оскорбило бы Майру, но еще и выставило бы меня дурой перед ресторанным критиком «Нью-Йорк Таймс».

Наконец я решилась. Задержала дыхание, закрыла глаза и, чуть не подавившись, втиснула в глотку несколько кусочков. Вкус мяса вызвал у меня отвращение. Я не представляла, как я смогу съесть всю порцию целиком.

В приступе беспомощности я покосилась на Жерара, который лишь весело мне подмигнул, уплетая оленину за обе щеки. Он-то не мог не знать, что я вегетарианка. Обычно мне его черный юмор нравился, но в тот момент он настолько явно потешался над моим затруднительным положением, что я его буквально возненавидела.

– Майра, – сказал он, – последний раз я ел такую вкусную оленину в Париже! – Затем, обращаясь ко мне: – Ты со мной согласна, Джилл? – Судя по всему, его очень веселило происходящее.

«Вот гад», – подумала я, давясь очередным куском.

Майра же, будто заправский инвентаризатор, осмотрела все тарелки, задержавшись взглядом на моей, где по-прежнему лежало недоеденное мясо. И почему мне досталась самая большая порция? Порция Майры была размером со спичечный коробок.

– Джилл? Тебе разве не нравится оленина? – строго спросила она.

– Нравится, что вы, – солгала я сквозь зубы. Жерар с трудом сдерживал смех. – Одно из любимых моих блюд. Просто я очень медленно ем. Люблю смаковать. – И на всякий случай, если Майра мне не поверила, я отрезала еще кусочек и проглотила его, стараясь не зайтись кашлем отвращения у всех на виду. Майра, довольно улыбнувшись, сменила тему и наконец-то перестала на меня глазеть.

Я метнула злобный взгляд в сторону Жерара, а тот ответил мне извиняющейся улыбкой. Зачем было привлекать ко мне внимание? И что мне теперь делать с оставшимся мясом? Если я его съем, то, по всей вероятности, сблюю прямо на стол.

Похоже, единственным спасением была известная детская выходка. Я разрезала мясо на кусочки, притворилась, что жую, а потом, как ни в чем не бывало, приложила ко рту салфетку и сплюнула. Потом опустила салфетку на колени и стряхнула остатки в очень дорогую сумочку, дизайн которой разработал Жерар. Учитывая то, как он вел себя за столом, я имела полное право испортить его вещичку.

Когда Майра наконец встала и повела гостей на гигантскую террасу, где нашему вниманию предлагались изысканные напитки, я украдкой шмыгнула к туалету, чтобы опорожнить сумку и смыть мясо в унитаз. Но меня как раз опередила Шэрон Стоун.

Я по очереди открывала все двери, но это оказывались лишь шкафы. У Майры, по моим прикидкам, должно было быть десять туалетов в каждом коридоре – и куда же они все подевались в столь ответственный момент?! В следующем коридоре я тоже ничего не обнаружила.

Тут появилась сама Майра.

– Все на террасу! – велела она, подгоняя меня на выход. Значит, нужно было дождаться подходящего момента и улизнуть позже. И я уныло поплелась за остальными гостями в сопровождении пуделя Черновой, который постоянно подпрыгивал и покусывал мою сумочку.

– Привет, песик! – притворно умилилась я, поглаживая собаку по голове и пытаясь таким образом от нее отвязаться.

Но животное твердо стояло на своем. Оно наверняка учуяло оленину.

– Лежать! – скорее взмолилась, чем скомандовала я. Я бы с радостью поделилась с ней мясцом позже, если бы сейчас эта сучка оставила меня в покое.

– Ты, похоже, понравилась Валентино! – одобрительно проворковала Майра.

Я боязливо заглянула в ее сверкающие зеленые глаза.

– Ой, я просто обожаю пуделей! – ответила я, сбрехав именно как собака. Я-то никогда не симпатизировала всем этим холеным декоративным гаденышам. А теперь один такой гаденыш все никак не хотел от меня отвязаться.

Валентино опять прыгнула на меня, порядком развеселив свою хозяйку.

– Валентино всегда умела безошибочно определять характер человека.

И я была вынуждена позволить мерзавке расцарапать когтями все мое платье от «Жерара Готье». И тут же допустила ошибку – нагнулась, чтобы погладить ей загривок еще раз, устроив показательное выступление перед Майрой. К счастью, ту уже окликнул Доминик Дюнн: хотел узнать, кто ее архитектор.

Стоило Майре отвернуться – и собака впилась зубами в мою сумочку, зарычала и принялась остервенело ее трясти. Я изо всех сил старалась вырвать вещь из пасти зверя.

– Моя сумочка! – вдруг с отчаянием воскликнул Жерар, спеша мне на помощь. Да уж, своевременно, нечего сказать. – Плохой пес! – укоризненно гаркнул он и щелкнул Валентино по носу, пока я опасливо искала взглядом Майру. Я не хотела, чтоб она видела, как мы обижаем ее тупорылую, падкую на оленину собачонку.

Лучше всего, рассудила я, оттащить сумку вместе с животным куда-то в сторону и попытаться избавиться от мяса раз и навсегда.

– Прикрой меня, чтобы Майра не видела, – прошептала я Жерару, который послушно заслонил хозяйке дома обозрение.

Я кое-как отволокла собаку, не разжимавшую хватки, в кухню.

– Умница, – похвалила я ее, пока она, поскуливая и рыча, пыталась растерзать сумочку в клочья. Скрывшись за дверью, я слезно попросила повара дать мне кусок мяса для отвлекающего маневра. Тот увидел, что я действительно попала в переплет, и отрезал шмат оленины с собственной тарелки.

Валентино мигом набросилась на подачку и наконец соизволила оставить мою сумку в покое.

– Спасибо! – с облегчением выпалила я и рванула в туалет, где вытряхнула пахучее мясо в унитаз и смыла.

Вернувшись на террасу, я протянула Жерару разорванную сумку.

– Прости, – только и смогла сказать я.

Он же в ответ, разумеется, сострил:

– Не волнуйся, дорогуша. Картина вашего побоища с этой псиной стоила куда дороже, чем какая-то сумка, – сказал он и небрежно чмокнул меня в щеку.

На следующий день я чувствовала себя совершенно разбитой. Меня мучило похмелье, мой изуродованный олениной желудок адски болел, а душа моя терзалась из-за того, что я ела мясо. Несколько разбавил темные краски дня звонок моего агента, сообщившего, что «Слово “Чики”» отменили. Я испытала огромное облегчение. Однако журнал «Чики» не давал мне покоя, приняв обличие Пола.

Он, как добрый самаритянин, принес мне мисо-суп для утоления желудочных болей. Но я вскоре поняла, что истинной причиной его визита было желание хоть раз заполучить мое внимание безраздельно.

– Ты спас мой желудок, – сказала я, благодарно прихлебывая суп.

– Отлично, – сказал он, укладывая свои длинные ноги в позу лотоса у подножия кровати. – Но, боюсь, я опоздал со своими известиями о том, что «Чики» тебе уже не спасти.

Боль в животе сменилась неприятной тяжестью.

– Ну, ты все же расскажи, – сказала я, сдерживаясь из последних сил. Я знала, что ничего хорошего меня не ожидает.

– Джилл, журнал погибает, – начал он. – В следующем номере у нас будет только пятнадцать рекламных разворотов. А оставшиеся рекламодатели грозятся сбежать, если мы не смягчим содержание наших статей.

– Пятнадцать! – я даже подскочила. – Не может быть!

– Я предупреждал тебя еще неделю назад, – продолжал он, по возможности, доброжелательно, уж насколько доброжелательным мог быть человек, чья чаша терпения почти что переполнилась. – Да и кампания «Моральное большинство» набирает обороты…

– Да пошли они в жопу со своей моралью! – вскричала я, едва не расплескав суп на кровать. – Они не могут указывать нам, как делать журнал!

– Возможно, – ответил Пол. – Но их кампании в виде писем с призывами бойкотировать «Чики» очень пугают рекламодателей. А без них, сама понимаешь, журнал не выживет.

Я вздохнула.

– Я и не подозревала, что дела настолько плохи. Я завтра вернусь в офис, – сказала я. – Как только меня перестанет тошнить. Я все улажу, не волнуйся. – «Чики» был моим детищем, моей настоящей страстью. Я знала его читателей и рекламодателей как свои пять пальцев.

Пол мрачно покачал головой.

– Не знаю, возможно ли это, Джилл. Все изменилось. Мы изменились.

Я только отмахнулась.

– Я тебя умоляю. Если мы смогли добиться успеха «Чики», будучи совсем неопытными в этом бизнесе, то уж сейчас точно сможем его спасти. Не переживай.

Но Пол отказывался внимать моим заверениям.

– Джилл, мы уже не те люди, которыми были тогда. Сама взгляни. Посмотри на себя саму. Где твои «мартенсы»? Куда подевалось кольцо в носу?

– Ой, ну, пожалуйста, – я закатила глаза. – Эта униформа альтернативных девочек уже себя исчерпала. Сейчас каждая продавщица из Айовы открыла для себя «гранж». – Пол знал, что это я ввела термин «гранж» в употребление касательно одежды, и уж он-то должен помнить, что мы были первыми, кто представил образцы нового стиля на страницах, посвященных моде. – Ты сам знаешь.

– Ты воспринимаешь мои слова слишком буквально, – сказал Пол. – Я лишь пытаюсь донести до тебя простую мысль: сейчас все иначе. Настали другие времена. Мы прилежно выполняли свою работу, но сейчас нам нельзя сдавать назад.

Уже позже, ближе к ночи, до меня наконец дошел смысл его фразы. Он имел в виду, что «Чики» теряет остроту. Он также имел в виду, что остроту теряю я. И, глядя в зеркало тем вечером, я осознала, что он, скорее всего, прав. Как бы нежно я ни любила «Чики», рано или поздно я должна была его перерасти. Если бы сейчас мимо меня прошел незнакомец, он даже не обратил бы на меня внимания – разве что спутал бы с новомодной актрисой Гвинет Пэлтроу. Но кем же я еще могла быть, кроме как молодой, клевой редакторшей журнала «Чики»? Я ужаснулась этим мыслям. И ужас заполонил все мое сердце, когда на следующий день я впервые за несколько недель вернулась в офис.

Все действительно рушилось на глазах.

Мой заброшенный, захламленный стол был погребен под грудой таких вот писем:

Сотрудникам журнала «Чики»:

Недавно я нашла номер вашего журнала в рюкзаке у своей четырнадцатилетней дочери, когда та вернулась из школы. Я пролистала его и была просто-таки поражена увиденным. Как вы смеете предполагать, что она и ее ровесницы готовы начать половую жизнь? А именно это вы предполагаете в статьях вроде «Что вам следует знать о безопасном сексе». Как вы смеете проповедовать противоестественные, кощунственные наклонности в статьях вроде «Я рада, что мой брат – гей»? Я лично прослежу, чтобы эта дрянь никогда не попала в руки моей дочери, но этого мало: я собираюсь также бойкотировать всех ваших рекламодателей и места, где распространяется ваш мерзкий журнальчик. И я с нетерпением жду того дня, когда вы все попадете в ад и сгорите в муках за то, что развращали умы невинной американской молодежи.

С наилучшими пожеланиями,

Миссис Аманда Уилсон

Солт-Лейк Сити, Юта.

Я могла бы обклеить подобными письмами стенки каждой собачьей конуры в Америке. Когда-то мы хохотали над этими гневными тирадами, но сейчас уже не находили их столь смешными. Бойкоты имели реальный успех.

Последней каплей стал уход двух крупных рекламодателей, а точнее, целых торговых сетей. Нам все же пришлось немного смягчить содержание. Но тогда злиться стали читательницы, и их ряды заметно поредели. Пол уволился, приняв заманчивое предложение от «Фрайер Пабликэйшнз». Не успели мы опомниться, как «Чики» превратился в обузу, с которой никто не хотел возиться.

Я держалась там до последнего, пока журнал не продали с обязательным условием сделать из него абсолютно иное издание. «Чики», каким я его знала, уже умер, и я чувствовала, что отчасти несу ответственность за его смерть. Возможно, если б я не отвлекалась по пустякам, то смогла бы сберечь его свежесть. Теперь же свежесть хранил лишь логотип в виде цветка, пропечатанный на корешке.

Обратной дороги не было. И я ушла.

«Чики» закрылся вскоре после моего ухода.

После стольких лет трудоголизма, вечеринок до утра и социальной стагнации мне определенно требовался покой. Пришло время Джилл Уайт взять бразды правления в свои руки и зажить своей жизнью.

И вот, отвергнув град предложений, посыпавшихся сразу после увольнения, я все-таки ушла на покой, пребывая в уверенности, что за это время журнальная индустрия никуда не денется.

Я много и хаотично ездила по Европе, борясь с искушением провести остаток жизни в римских кафе или испанских барах. Но несколько месяцев спустя я ощутила знакомый зуд и вернулась в Нью-Йорк с точным пониманием, что мне делать дальше. Одним из пунктов этой обязательной программы стали серьезные отношения с мужчиной. И нашла я их в самом неподобающем месте.

Все произошло на неделе моды, куда я отправилась, чтобы возобновить старые связи и известить всех о своем возвращении. Там я неожиданно повстречала Серену Сакс и ее мужа Кевина Элуэтта.

– Джилл! Ну, слава богу, ты наконец вернулась. Идем с нами в павильон Донны Каран, – заклинала она. – Нам же нужен хоть один человек, с которым можно поговорить! Там будет полно зануд с телевидения.

– О, заманчивое предложение, – пошутила я. – Чего же мы ждем?

Кевин, извинившись, отошел, чтобы забрать друга, который «подпирал стенку» и явно чувствовал себя «лишним на этом празднике жизни». Вернулся он с чуть растрепанным, жизнерадостным, как щенок, парнем по имени Джош, очень похожим на Билла Пуллмана, только моложе и светлее (волосы у него были эдакого песочного оттенка). Завидев нас, Джош заметно повеселел.

Наспех обменявшись любезностями, мы вчетвером прошли через парк Брайант, стараясь не попадаться на глаза докучливым журналистам. Однако на входе в павильон Донны Каран столпилось столько людей, что нам пришлось остановиться и покорно ждать своей очереди.

Серена и Кевин грациозно позировали фотографам; со всех сторон мерцали вспышки. Вскоре посыпались и вопросы:

«Это правда, что следующий сезон “Соседей по комнате” будет последним?»

«Собираетесь ли вы с остальными актерами из сериала посетить свадьбу Джессики Армстронг в будущем месяце?»

«Когда вы заведете ребенка?»

«Нет ли у вас проблем с зачатием?»

Серена лишь улыбалась, игнорируя грубость репортеров. Меня же этот непрекращающийся шум доводил до белого каления.

Один журналист все не унимался:

– Правда ли, что у вас случился выкидыш? Вы ходили к специалисту по бесплодию?

Когда Серена выдержала и эти вопросы, не выдержала уже я. Я набросилась на настырного репортеришку, которого от лица Серены отделяло уже не более пары дюймов.

– Не твое собачье дело! – рявкнула я.

– Конечно, мое, – парировал он. – Такая уж у меня работа – лезть в ее дела.

– Тогда найди себе настоящую работу, козел! – прикрикнула я.

– У меня-то работа есть, – съязвил он в ответ. – А вы, значит, уже не задаете знаменитостям личных вопросов, да?

Серена потащила меня за собой в павильон, прежде чем я успела ответить. Да, многие интервью в «Чики» были едкими и откровенными. Но мы уж точно не позволяли себе донимать знаменитостей личными вопросами вроде: когда и как они займутся зачатием ребенка? К тому же я знала, что Серена и Кевин бьются над этой проблемой как рыбы об лед. И постоянные расспросы на эту тему, должно быть, причиняли им огромные страдания, как бы умело они это ни скрывали.

– Ты замечательная подруга, – шепнула мне Серена, когда мы уже зашли внутрь. – Но от этих кобелей не отбрешешься.

– Как же ты с этим справляешься? – недоверчиво спросила я.

– Ну, терплю, – ответила она. – Это часть моей работы.

– Ума не приложу, как им это удается, – вступил вдруг Джош, ранее со мной не заговаривавший. – Ненавижу репортеров. Настоящая мразь.

– Ну, желтая пресса – да, – уточнила я.

– Все они сволочи, – продолжал он. – И мне плевать, откуда они: из «Тайм» или «Ас уикли». У них у всех одно на уме. Мир журналов – это мир пропащих, никчемных людишек.

Он искренне старался защитить своих друзей. И, очевидно, не имел представления, с кем ведет разговор, поэтому я решила немного с ним пококетничать на этот счет. К тому же мне он показался довольно симпатичным.

– Я бы с радостью с вами согласилась, но тогда мне пришлось бы расписаться в собственной никчемности.

На лице его отразился неподдельный ужас.

– Не может быть!

Я кивнула.

– Меня зовут Джилл Уайт, – отрекомендовалась я. – Известна как редактор журHe прошло нала «Чики».

– Извините меня, Джилл Уайт, – ответил он. – Меня зовут Джош Эндрюс, известен как мастер ляпать невпопад.

Я рассмеялась его самоуничижительной шутке, а он смущенно мне улыбнулся. Его улыбку я нашла весьма милой, разве что чуть неловкой.

– Вашего журнала я не знаю, а потому не буду судить, – сказал он. – И я прошу прощения за то, что оскорбил вашу профессию.

– То есть как? Вы что, никогда обо мне не слышали?! – притворно ужаснулась я.

Он кротко помотал головой.

– Боюсь, никогда не слышал ничего ни о вас, ни о вашем журнале.

А это освежает, подумала я.

– Сейчас я, вообще-то, взяла небольшой отпуск, – сказала я.

– И правильно, – сказал Джош. – Я сам сейчас нахожусь в промежуточном положении.

– А чем вы занимаетесь? – спросила я.

– Я драматург, – ответил он. – Автор шедевров «Снег в апреле» и «Между строк». Обе пьесы с большим успехом прошли далеко-далеко от Бродвея, – саркастично добавил он. – Знаете ли, я весьма популярен. В местах, находящихся далеко-далеко от Бродвея.

– Боюсь, я никогда не слышала о ваших пьесах, – игриво поддела его я.

– Знаете что… А вы бы не хотели отделиться от нашей компании и пойти куда-нибудь перекусить? – внезапно осмелев, предложил он.

– Не знаю даже, – засомневалась я. – Я вообще-то привыкла встречаться с гораздо более популярными мужчинами. Но мне сейчас очень хочется есть.

– Отлично. Тогда идемте же, – сказал он.

Это первое свидание, казалось, затянулось на несколько месяцев. Все это время мы вместе спали, разгадывали кроссворды, покупали в ресторанах еду на вынос, брали в прокате видеокассеты – словом, вели себя абсолютно нормально. Мы не болтали о том, кто каких известных людей знает. Не ходили на ночные тусовки. Игнорировали пресс-конференции. Не занимались экзотическим сексом. Благодаря Джошу настоящая Джилл Уайт начала наконец выходить из комы, в которую ее ввела карьера. Это было очень приятно. И даже более. Это была любовь.

Наконец мы оба начали слегка нервничать, осознавая, что пора возвращаться к работе. Джош взялся за написание новой пьесы. А звонок от Пола Томаса, ныне креативного директора в «Фрайер Пабликэйшнз», спровоцировал мое возвращение в строй. Он хотел со мной встретиться. «Поделишься своими идеями».

В поисках вдохновения я углубилась в старые дневники и папки. Лучшая моя идея родилась благодаря одному давнему письму, которым я очень дорожила:

Дорогая Джилл,

Я являюсь поклонницей «Чики» с шестнадцати лет. Но сейчас мне уже почти двадцать три. Я взрослая женщина, у меня отличная работа, отдельная квартира, и я даже помолвлена. Однако мне по-прежнему нравится ваш журнал. И каждый месяц, когда в моем почтовом ящике оказывается свежий выпуск «Чики», я невольно задумываюсь, кем меня считают мои соседи. Скорее всего, им я кажусь эмоционально недоразвитой инфантильной дурочкой. Вы никогда не думали о том, чтобы создать журнал для своих повзрослевших читательниц?

Искренне ваша,

Дженнифер Чарнецки,

Остин, Техас.

Мои читательницы выросли. А значит, расти можно было и мне. Взвалив на плечи новую миссию, Джилл Уайт наконец вернулась. Она стала чуть старше и чуть мудрее. И всем еще предстояло в этом убедиться.