Текст книги "Гламуру вопреки"

Автор книги: Карен Ямпольски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

На следующий день Уолт в экстренном порядке вернул все заимствованные у меня альбомы и больше не подходил ко мне в библиотеке. Алиса не разговаривала со мной несколько недель кряду.

Поэтому мне следовало бы насторожиться, когда однажды вечером она обратилась ко мне:

– Ты ведь знаешь, что сегодня проводится общежитский ритуал?

Я ничего не знала ни о каких ритуалах.

– Нет, – невинно вымолвила я. Хоть я и училась на отлично, дурой я была изрядной. – А что это?

– Это такая традиция, для укрепления связей между учениками, – сказала она. – Девочки совершают этот глупый ритуал и присягают на верность женщине, чьим именем названо наше общежитие, чтоб ее призрак не мешал нам во время экзаменов. – Она также уточнила, что отвечает за проведение таинства Лиза, второкурсница, назначенная старостой в общежитии. – Я знаю только, что они постучат к нам сегодня вечером. И мы все бросим и пойдем с ними.

– Хорошо, – согласилась я, зная, что если не поучаствую, мне же будет хуже.

В десять часов, когда мы уже собирались ложиться спать, в дверь наконец постучали. Мы вместе с остальными девочками прошли по коридору в комнату отдыха, сумрак которой пронизывали лишь огоньки свечей. Лиза велела нам рассесться кругом на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Когда мы исполнили ее приказ, она начала:

– Вот что вы все должны сделать, чтобы доказать свою верность общежитию Аньес Вэнс в Хиллэндере.

Я с трудом сдержала зевок в надежде, что этот идиотский ритуал скоро закончится.

Лиза продолжала:

– Я задую все свечи. Вы должны будете раздеться до нижнего белья, а когда я скажу «начали», первая девочка возьмет эту корону, – она подняла золотую картонную шляпу из закусочной «Бургер-кинг», – и наденет ее на голову. Потом она должна встать на одну ногу, сложить руки так, будто бы она молится, и сказать: «Мне, такой-то такой-то, выпала честь быть принцессой при дворе Аньес Вэнс». Затем она должна очень медленно досчитать до пяти и передать корону следующей девочке.

Звучало это, конечно, глупо, но вполне безобидно.

По крайней мере, мне так показалось.

Лиза обошла комнату кругом, задувая свечи, и стало совсем темно. Послышался шепот, но она угомонила всех командой «Раздеться!» Шорох, смущенные смешки – и мертвая тишина, когда первая девочка начала произносить клятву.

Действо продолжалось в самой торжественной атмосфере. И вот, не успела я опомниться, как подошел мой черед. Алиса, сидевшая рядом, протянула мне корону. Я встала. Поджала одну ногу. Нацепила корону на голову и сложила руки в молитвенном жесте. Я неукоснительно исполняла все предписания.

– Мне, Джилл Уайт, – начала я, – выпала честь быть принцессой при дворе Аньес Вэнс. – Договорив, я стала считать, подражая неторопливому ритму своих предшественниц: – Один… Два… Три… Четыре…

Но не успела я досчитать до пяти, как вспыхнул свет. И вот стою я в самом центре комнаты, в одном лишь лифчике и трусах, с короной «Бургер-кинга» на башке, стою на одной ноге и величаво молюсь… Все девочки – ни одна из них, конечно же, не раздевалась – загоготали в голос. «Я так и знала, что она носит панталоны!» – сказал кто-то.

Затем последовала вспышка «Поляроида». Полученное фото уже на следующей день красовалось на стенке кафетерия.

Таким образом Алиса отомстила мне. И надежда стать такой же, как все, в очередной раз пошла прахом. Я думала, что хуже уже не будет.

Но тут – безо всякого предупреждения – меня решили проведать родители.

Они как раз ехали в Род-Айленд на – а вы как думаете? – концерт «Graetful Dead» и решили заскочить ко мне. Перекинуться парой слов.

Я спокойно читала у себя в комнате, когда вдруг услышала чей-то смех за дверью. В следующий миг в дверь уже постучали. Открыв, я увидела родителей во всем их задрипанном великолепии.

Еще год назад я считала их настоящими героями. Но в тот день они принесли мне погибель. Когда-то мне казалось, что отец похож на дровосека-волшебника. Однако, увидев его теперь – нечесаные патлы ниже плеч, кудлатая борода с проседью, – я подумала, что он больше напоминает бродягу. А мама была очень бледной, усталой и отрешенной от всего, что творилось вокруг.

Само собой, я не проявила особого радушия.

– Почему вы не позвонили? – повторяла я вновь и вновь. Если бы меня предупредили заранее, я могла бы привести себя в порядок и, возможно, договориться о встрече за пределами кампуса. Где-нибудь очень далеко от кампуса.

Папа плюхнулся на кровать Алисы, уложив грязные босые стопы прямо возле подушки.

– А ты, кажется, немножко поправилась, солнышко, – сказал он.

Это верно. На пятнадцать фунтов, если уж совсем точно. Очень мило с его стороны обратить на это внимание.

Тогда мама наконец вышла из комы и спросила:

– Что произошло с твоими волосами? – Она подошла ближе и всмотрелась в мое лицо. – Ты пользуешься косметикой?

В этот момент вошла Алиса. Заметив гостей, она поначалу изумилась: ко мне ведь никто никогда не приходил, – а потом всерьез испугалась за свою жизнь. Папе, по крайней мере, хватило ума принять приличную позу и опустить свои немытые ноги на пол.

– Может, все-таки познакомишь нас? – спросил он, кивнув в сторону Алисы.

Я неохотно – и очень поспешно – представила их друг другу, уже натягивая на себя куртку: мне не терпелось скорее вырваться из общежития.

– Кстати, Алиса, – бровью не поведя, сказал отец, когда мы уже собирались уходить, – ты случайно не знаешь, где тут можно достать нормальной «травы»?

Алиса смерила его неодобрительным взглядом и презрительно хмыкнула:

– Что? – Она в мгновение ока позабыла, что сама не прочь курнуть время от времени.

– Ну идемте же, – взмолилась я. – Я умираю от голода. – И я наконец-то вытащила их из зоны дискомфорта, также известной как «моя комната».

Я хотела увести родителей в город, но папа настоял, чтобы мы остались в кампусе.

– Не так уж часто мы здесь оказываемся, – мотивировал он.

Дабы усугубить мои страдания, мы отправились в маленькое кафе при школьном совете.

Усевшись, отец принялся со свойственным ему энтузиазмом оценивать сновавших поблизости учеников, читать доску объявлений и болтать со всеми учителями, которым не посчастливилось оказаться рядом. Мама продолжала недоуменно рассматривать меня.

– Ты что, сделала перманентную завивку? – спросила она. Если прежде она говорила со мной недоверчиво, то сейчас это недоверие переросло в откровенную досаду.

Я кивнула.

Я знала, о чем она думает. Я даже не спросила, нравится ли ей моя новая прическа.

– Солнышко, ты, главное, не забывай, кто ты есть на самом деле, – попросила она якобы с пониманием, хотя я-то чувствовала, как она раздражена.

Да как же я забуду, если одноклассники постоянно мне об этом напоминают?

В этот момент один придурок из моего класса, Джад Уотсон, зашел в кафе в сопровождении своей свиты. Проходя мимо нашего столика, он гаркнул: «Осторожно! Чмо на кампусе!» – чем необычайно повеселил своих приспешников.

Мама взяла меня за руку, и черты лица ее тотчас смягчились. Я была очень рада такой перемене. Мне еще не хватало обвинений со стороны родной матери.

– Ты завела себе друзей, солнышко? – ласково спросила она.

Я неопределенно пожала плечами. Почувствовав ее тепло, я тут же захотела смыть весь макияж, выпрямить волосы, накинуть балахон и, запрыгнув в старенький микроавтобус, умчаться прочь из Хиллэндера, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

– Джилл необязательно дружить с этими снобами, – сказал отец. – Она умнее их всех, вместе взятых. Да и в любом случае они тут все, наверное, республиканцы. – Знакомая горделивая улыбка опять засияла на его лице. – К тому же мы ее сюда не за друзьями отправили. Твои оценки плюс образование в Хиллэндере – и никто в этом мире не сможет остановить тебя, солнышко. Ты их всех втопчешь в грязь, уж поверь мне.

И тогда я поняла: адовы муки Хиллэндера – ничто по сравнению с разочарованием, которое испытывали родители в Джорджии. Поэтому я решила держаться во что бы то ни стало. Когда пришло время выбирать соседку на следующий год, я мужественно попросила одноместную комнату. Подобную роскошь крайне редко предоставляли второкурсницам, но – о чудо – моя заявка прошла. Скорее всего, потому, что все девочки в школе разбились на пары – с кем угодно, лишь бы не со мной.

Таким образом, следующие три года я провела в уединении. Я не выходила из комнаты никогда – ни вечером, ни на выходных, ни на каникулах. Да, вы не ослышались: даже на каникулах я сидела в четырех стенах. Родители считали, что не могут себе позволить автобусный билет для меня. А раз так, то и я не утруждалась экономией, чтобы купить билет на скопленные деньги. Ни одна девочка под страхом смерти не согласилась бы гулять со мной, а уж тем более приглашать меня в гости. Следовательно, пока большинство семей занимались расчленением трупа индюшки в День Благодарения, я торчала у себя в комнате. В гордом одиночестве. В течение всех этих бесконечных часов я, преимущественно, училась, ела и – порою – резала себе руки.

Резать себя я начала еще на первом году обучения – то ли из-за обилия издевок, то ли потому, что не хотела, чтобы Алиса видела мои слезы. А боль и ярость, которые меня обуревали, должны были все же находить какой-то выход. Впервые это случилось, когда я застала Алису за чтением моего дневника. Более того, она попутно высмеивала прочитанное перед какой-то подружкой. В этом дневнике я записывала свои фантазии насчет будущей жизни, насчет моего воображаемого «суженого» и всего прочего, что меня окружало. Я даже составляла списки вроде такого:

Чего я хочу добиться в жизни:

Прыгнуть с парашютом

Стать хорошей матерью

Заняться благотворительностью

Открыть журнал

Побывать на всех семи континентах

Влюбиться

Найти настоящего друга

Научиться нравиться людям

Не без гордости сообщаю, что могу вычеркнуть пункты № 4, № 6, № 7 и № 1 (последнее было совершено ради статьи в «Джилл»). Я до сих пор помню тот список, равно как и смех Алисы, поглощенной глумлением над ним. Помню все эмоции, испытанные в тот момент; я будто бы вновь пережила весь тот ужас отверженности, в который меня окунула школа Хиллэндер.

Алиса была до того увлечена, что даже не заметила моего прихода. Прежде чем она обратила на меня внимание, я бесшумно прокралась в ванную и заперлась там на замок. Охваченная яростью и невыносимой тоской, я сидела и ждала, пока польются слезы. Но слез все не было.

Тут я заметила острый кусок металла, торчащий из сломанной коробки с туалетной бумагой. Покрутив его туда-сюда, я наконец оторвала этот обломок. Провела по коже, чуть надрезав указательный палец, и внимательно проследила, как кровь стекает по руке. Удивительно, но мне это понравилось. Это можно было сравнить с катарсисом. Сущее облегчение.

Я понимаю, как жалко это звучит. Но в то время это был единственный способ отвлечься от боли, знакомой каждому изгою. По меньшей мере четыре раза в неделю я пряталась в ванной и резала себя – теперь уже при помощи швейцарского ножика вместо металлического обломка. Кровь из меня, понятное дело, не хлестала – нет, я стала настоящим экспертом в вопросе добровольного членовредительства. Я научилась правильно касаться кожи лезвием. Так, чтоб было больно. Так, чтобы забыть о подлинной боли.

Я была достаточно умна и понимала, как это глупо. А потому изо всех сил старалась прибегать к этому методу как можно реже, взамен утешаясь музыкой – и журналами.

Когда посетителей в библиотеке было мало, я нередко погружалась в чтение глянцевой прессы и мысленно ее высмеивала. Листая журналы, я всматривалась в каждое безупречно гладкое лицо, каждую тонюсенькую фигурку, каждую ослепительно-белую улыбку – и меня переполняло отвращение. Во-первых, потому, что меня и впрямь тошнило от этих модельных стандартов, словно бы не подлежащих обсуждению. А во-вторых, потому что мне эти стандарты были небезразличны.

Я злилась, глядя на их безукоризненную одежду. Идеально наложенный макияж. Глядя на их «парней мечты», двойников куклы Кен, как на подбор. Я проходила все эти нелепые тесты, смеялась над слащавыми статейками о знаменитостях и отмечала каждую глупость, которую советовали «эксперты».

И вот, однажды ночью, сходя с ума от скуки, я решила описать все, что я ненавижу в этих журналах, и все, о чем было бы интересно прочесть мне самой. К примеру:

Сегодня поступил в продажу последний номер «Севентин». Зачем, зачем же я вынуждаю себя читать эти глупые и зловредные статейки? Почему эти кретины без умолку рассказывают людям, как стать лучше? А что, если появится журнал, читая который, девушки не будут чувствовать себя неполноценными? В этом журнале можно писать о по-настоящему важных вещах – скажем, о том, как жить с человеком, которого ты ненавидишь.

Зная, что Алиса является постоянной читательницей моего дневника, как бы хитро я его ни прятала, я стала писать о ней без экивоков, стараясь затронуть темы, которые приведут ее в бешенство.

Девочки бывают такими лицемерками. Сегодня в туалете я услышала, как лучшая подруга Алисы, Трейси Фишер, разговаривает с Александрой Хант. Трейси говорила: «Поверить не могу, как Уолт может встречаться с Алисой. Они ведь совершенно друг другу не подходят. К тому же в последнее время Алиса явно располнела». Ну, даже если это правда – Алиса таки набрала пару фунтов, – настоящая подруга не должна так говорить, верно ведь? Думаю, мне даже повезло, что у меня здесь нет друзей…

Я злорадно хихикала у себя в комнате, когда через несколько дней Алиса в пух и прах разругалась с Трейси и они вообще перестали разговаривать. А уж как я была довольна, видя, что с того самого дня Алиса стала постоянно осматривать свою фигуру и чуть что лезть на весы.

Тогда я и поняла, какая она в общем-то дура. Она так и не догадалась, что мне известно о том, что она читает мой дневник. Не догадалась даже после того, как я начала в открытую обращаться к ней с его страниц.

Помню, как однажды я написала:

Запомни мое имя, Алиса Форд, потому что когда-нибудь, когда ты уже будешь тихо чахнуть в загородном клубе, будучи лишь неброским дополнением к скучному мужу, ты прочтешь обо мне и удивишься, как девочка, которую ты заклеймила неудачницей, смогла вдруг взобраться на самую вершину.

Интересно, помнит ли она тот абзац так явственно, как помню его я.

3
Выпуск '83 – Джилл Уайт получает стипендию на покрытие всех расходов по обучению в Беннингтоне. – «Вестник выпускников Хиллэндера», сентябрь 1983 г.

Если и было что-то хорошее в моем положении изгоя, так это средний балл 4.0, который гарантировал мне полную стипендию на высшее образование. Но на сей раз я подошла к выбору учреждения более ответственно: проводя исследование, я хотела убедиться, что культура в моем следующем кампусе будет максимально отличаться от Хиллэндера. Хотя после выпускного первым моим порывом было удрать из Новой Англии быстрее, чем вы произнесете «summa cum laude»[19]19
  С отличием (об окончании учебы) (лат.).


[Закрыть], я с первого взгляда влюбилась в колледж Беннингтон в Вермонте.

В отличие от известняка и плюща, которыми славились остальные колледжи Новой Англии, Беннингтон, с его переоборудованными амбарами и пасторальными пейзажами, напоминал какую-нибудь ферму – а это поистине грело меня. Там училось совсем немного человек (около тысячи студентов), там не было физкультуры как таковой (мне больше не придется смотреть на теннисную форму!), там не ставили оценок (я не должна буду беспокоиться о среднем балле), зато очень много внимания уделяли искусствам и гуманитарным наукам. Но прежде всего Беннингтон понравился мне потому, что, оказавшись там, я встретила множество людей, похожих на меня. Никаких группировок, никаких клонов Алисы Форд – просто толпа людей, которым не терпится выразить себя: посредством танца, живописи, литературы, театра, одежды и причесок – да, собственно, любым возможным способом.

Благодаря своему вступительному эссе и оценкам в аттестате я таки получила полную стипендию и решила заняться изучением литературы. Мне пришлось потратить еще четыре года на чтение и сочинение текстов, кропотливые разборы книг и расширение собственных горизонтов. Но основная масса знаний, полученных мною в Беннингтоне, касалась дружбы – того, чего мне так ужасно не хватало по прибытии. Да, я приехала в колледж одиночкой, но покинула его стены уже в тесном кругу друзей, поклявшихся мне в верности до конца своих дней.

На этот раз моя соседка по комнате стала моей лучшей подругой. Сара Аннастасатос, приехавшая из Лонг-Айленда, изучала изобразительное искусство и любила рисовать романтические картины с длинноволосыми принцессами, скачущими на единорогах по заколдованным лесам. Несмотря на пристрастие к подобной тематике, она действительно была талантлива, и я с огромным интересом наблюдала, как с годами ее подлинные таланты и подлинное «я» все более отчетливо проступают сквозь наносное. Еще на первом курсе ее циничный, честный, в ошеломительных красных тонах автопортрет настолько поразил декана, что тот устроил ей выставку в местной галерее.

Впрочем, главным талантом Сары являлось ее умение быть прекрасной подругой.

Сара во многом напоминала своих принцесс: волнистые каштановые волосы до пояса, огромные карие глаза под выразительными дугами бровей, всегда выдававших, о чем она на самом деле думает, и красивое овальное лицо безукоризненного оливкового оттенка. Из всех метафор я предпочитала следующую: Сара была камнем, привязанным к веревке моего воздушного змея и не позволяющим ему улететь в небеса. Когда у меня все валилось из рук, Сара помогала мне сосредоточиться. Когда я начинала чрезмерно беспокоиться из-за мелочей, она меня успокаивала. Когда я перебирала с алкоголем и меня рвало, она держала мои волосы. И еще, она никогда не стеснялась в выражениях, когда мне нужно было услышать чье-либо непредвзятое мнение. Сара как будто бы стала моей матерью, которой мне так не хватало в детстве.

Но она значила для меня больше, чем простая опекунша. С ней было весело. Она с легкостью заводила друзей и делала это постоянно, и с радостью ими делилась. Предрассудков в этой девушке был меньше, чем в ком бы то ни было на моем жизненном пути. В результате наша огромная, постоянно растущая, но очень сплоченная компания состояла из самых разных людей: музыкантов, планокуров, геев, начинающих философов. Она всегда была в центре внимания, она помогала нам держаться вместе. Благодаря ей я впервые в жизни почувствовала себя нормальной, приемлемой – и даже обыкновенной. И благодаря новоприобретенному чувству собственного достоинства я избавилась от привычки резать себя.

Это были по-настоящему счастливые времена. Ночи напролет мы шастали по глухим закоулкам кампуса, курили гвоздику и мечтали о будущем. Следует признать, музыкальный вкус у Сары был отвратительный, зато она обожала танцевать. По ночам, изрядно захмелев, мы нередко играли в «корову» под ее кассеты с пошлейшим Риком Спрингфилдом и хохотали, пока не начинало колоть в боку. Мы жили вместе все четыре года.

Вторым моим лучшим другом стал мой парень. Да, хотите верьте, хотите нет, но хиллэндерская пария умудрилась найти себе дружка. Джо Драйер вырос на молочной ферме, а в колледже изучал музыку. Востребованный диджей, он вел самое популярное радиошоу на кампусе. Сара познакомила нас на одной вечеринке. Она знала его потому, что подрабатывала в фонотеке при радиостанции. Я чуть не умерла от смущения, когда она подозвала его и сказала:

– Это та самая Джилл, которая постоянно звонит тебе на шоу и заказывает музыку!

– Правда? – спросил он, не скрывая мгновенно возникшего интереса. – Та самая Джилл, которой нравится играть в «Сразись с диджеем»?

– Да, это я, – сказала я с нарочитой ленцой. Как будто я не прилипала к приемнику всякий раз, когда начиналась его передача.

Как по мне, Джо обладал наилучшим музыкальным вкусом среди всех диджеев. А еще у него был невероятно сексуальный голос. Поэтому мне нравилось звонить ему, разговаривать с ним и подавать заявки, которые, как я ожидала, должны были внушить ему пиетет. Однажды я решила, что для этих целей подойдет Клаус Номи – в высшей степени странный немецкий исполнитель, беливший лицо и певший удивительным оперным голосом. Но Джо его сразу же узнал: «По-моему, где-то тут валялся его альбом “Simple Man”», – был его ответ.

Я рассмеялась. «Ты наконец-то сумел впечатлить меня по-настоящему», – сказала я таким тоном, будто бросала выдрессированному псу заслуженную косточку. Внешне он мало соответствовал моим представлениям о красоте; хотя его можно было назвать симпатичным в нестандартном смысле слова: низкорослый, тощий, с остриженными коротким «ежиком» волосами черного, как у гота, цвета. Мне также нравился его стиль: чуть старомодные рубашки на размер больше и с вечно торчащим из-под свитера подолом, линялые джинсы, начищенные черные ботинки с кожаными накладками в дырочках и насечках. Однако стоило снять с него все эти пост-панковские шмотки – и он уже выглядел совершенно заурядно, как всякий фермерский сын… Хотя меня не влекло к нему физически, мне он сразу же пришелся по душе. Это была эгоистичная симпатия потому, что он, кажется, и впрямь был неплохим пареньком, но эгоистичная вдвойне потому, что я ему, вероятно, всерьез приглянулась. Сложно, знаете ли, отказать человеку, который считает тебя самой крутой девкой после Крисси Хайнд[20]20
  Вокалистка американской рок-группы «Pretenders».


[Закрыть], особенно после четырех лет, в течение которых ни одна живая душа тобой не интересовалась. Кроме того, на кампусе уже стали повсеместно образовываться парочки, и я решила, что мне тоже пора обзавестись бойфрендом. Вскоре я начала тусоваться на вечеринках, где он ставил диски, а он ввел меня в мир музыки, от которой я до сих пор схожу с ума: «Joy Division», «REM», «The Smiths».

Я даже потеряла девственность в радиорубке. Все началось, когда я села Джо на колени, тем самым начав марафонский сеанс петтинга. Но затем он, будто намекая, завел особенно длинную композицию – ремикс на «Everything’s Gone Green» группы «New Order», – и тут уж пошло-поехало: петтинг перерос в прелюдию, а та – в полноценный половой акт. Я выступала в роли агрессора, поскольку загодя решила: пора бы мне уже узнать, что такое секс. Поначалу Джо, видимо, перепугался до смерти, но постепенно расслабился и полностью отдался процессу – разве что косился на дверь с опаской. Он переживал, как бы в студию не вошел менеджер станции или Сара, которой вдруг вздумалось бы попросить у него пару пластинок. Но мы все же продолжали – прямо там, в кресле диджея. Конечно, двигались мы довольно неуклюже, да и мне было немного больно, но мы оба так наслаждались происходящим, что, подпрыгивая у Джо на коленях, я случайно сбила иглу с проигрывателя во время оргазма. Последовал оглушительный скрежет – и гробовая тишина. Джо быстро сориентировался и поставил новую пластинку: мы хохотали до слез. С того вечера мы официально стали парой.

Наша сексуальная жизнь в те три года, что мы встречались, была довольно посредственной, из-за нашей обоюдной неопытности. И тем не менее мы оставались практически неразлучны. Мне нравилось находиться рядом с ним просто потому, что он любил меня такой, какая я есть. Его безропотность и дружеская поддержка помогали мне ощутить себя настоящей красавицей.

Возможно, самым дорогим моим воспоминанием о славном Джо остается наша совместная лыжная прогулка – первая в моей жизни. В тот день мы так смеялись, что я кубарем покатилась с горки. Хотя Джо катался превосходно, он ни разу не упрекнул меня за то, что ему приходилось сворачивать с профессиональных трасс, или за то, как убого я выглядела с замерзшими красными щеками и полным носом соплей. В том-то и заключалась его подлинная сущность: он был очень добрым человеком. А за четыре года в Хиллэндере я практически забыла, что значит доброта.

Но еще одним навыком, которому обучил меня Беннингтон, было, как это ни печально, умение разбивать сердца.

Как я уже упоминала, радио-шоу Джо сделало из меня еще более рьяную меломанку, чем прежде. И главными моими кумирами стали «Third Rail», независимая пост-панк-группа из Чикаго, которая только набирала обороты в студенческой среде. Я обожала их солиста Ричарда Руиза – сексуального, гибкого, едва ли не бесполого парня, чьи кудри помогали мне предаваться великолепным фантазиям во время секса с Джо. Разумеется, когда «Third Rail» приехали с концертом в Беннингтон (это произошло на втором курсе), я чуть с ума не сошла от радости.

Джо, как сотрудник радиостанции колледжа, был мальчиком на побегушках для всех гастролеров. Я же, само собой, настояла, чтобы он познакомил меня с членами группы.

Концерт проходил в галерее – громкий, безумный концерт, наполнивший меня энергией и верой в себя. Но когда Джо повел меня за кулисы, я сама удивилась, почему вдруг так нервничаю.

Сначала Джо представил меня обслуживающему персоналу, потом – Марку Миллеру, соло-гитаристу, который предложил нам перекусить и отвел нас в буфет с холодными закусками. Сердце буквально замерло у меня в груди, когда я заметила высокого, стройного парня в линялой черной майке и джинсах. Он просто стоял там и рассматривал все эти яства. Это был Ричард Руиз. Тот самый Ричард Руиз. Я украдкой пробралась поближе к нему, притворившись, что тоже изучаю предложенные блюда, но на самом деле я только лишь ждала подходящего момента для знакомства.

Потом я услышала, как Ричард ворчит себе под нос: «Черт, сплошные трупы животных». Голос у него был глубокий, с хрипотцой, похожий на звериный рык.

Будучи заядлой вегетарианкой, я решила воспользоваться подвернувшимся случаем и сказала:

– «Сайло» работает до двух, и там подают неплохие вегетарианские бургеры.

Он повернулся ко мне и одарил ленивой, но все же благодарной улыбкой.

– Правда? Знаешь, сейчас я согласен убить какое-нибудь животное, лишь бы съесть нормальный вегетарианский бургер.

Я рассмеялась и легонько толкнула локтем Джо, стоявшего рядом.

– Ну, ей лучше знать: она вегетарианка до мозга костей, – отозвался он. Я снова толкнула его локтем, чуть сильнее, и выразительно уставилась на него. – Ой. Ну, это моя девушка, Джилл.

Ему непременно нужно было отрекомендовать меня как «свою девушку». Я протянула руку.

– Джилл Уайт. Кстати, отлично сыграли, – с напускным равнодушием сказала я, изо всех сил стараясь держать себя в руках и не показаться очередной бешеной фанаткой.

Ричард, улыбнувшись, сжал мою ладонь.

– Так что же, – пробормотала я в замешательстве, – я сама как раз собиралась сбегать за вегетарианским бургером…

– Ну, тогда принеси два, – сказал Ричард, высвобождая руку. – Один для себя и один для меня.

Так я и поступила. А потом мы с Джо и остальными ребятами тусовались в гримерке до первых петухов. После того как мое сердце перестало замирать в груди, я, как ни странно, смогла вести довольно-таки непринужденную беседу. Я разговаривала с Ричардом Руизом, как будто он был самым обычным парнем; говорила с ним на равных. Особенно хорошо мы поговорили о его стихах, в которых часто встречались аллюзии на малоизвестных философов и поэтов. Я едва ли не билась в экстазе, когда мне удалось впечатлить его глубиной своих познаний.

Время неумолимо летело вперед, и около пяти утра кто-то из механиков постучал в дверь. «Ребята, нам пора, – подзудил он. – Нам нужно было выехать еще несколько часов назад. У нас же утром интервью в Бостоне».

Вот так: ночь близилась к концу. Я хотела впитать в себя каждый миг присутствия Ричарда, потому мы с Джо помогли ребятам собраться и вышли к автобусу, чтобы попрощаться. Ричард неуклюже обнял меня, чуть приподняв над землей.

– Поехали с нами, – прошептал он мне на ухо.

Опустив меня, он посмотрел мне прямо в глаза. Я повернулась к Джо, который в это время болтал с барабанщиком.

– Я… я не могу, – чуть живая, вымолвила я.

– Очень жаль, – вздохнул он. И добавил с неподдельной горечью в голосе: – Молодости праздной неуемный пыл…

Мне понадобилась всего одна секунда, чтобы вспомнить продолжение:

– …с чувством сообразно я себя сгубил[21]21
  Строчки из стихотворения Артюра Рембо «Песня самой высокой башни» (цикл «Празднества терпения»). Перевод М. П. Кудинова.


[Закрыть], – закончила я. – Рембо.

– Я был уверен, что ты узнаешь, – сказал он без затей, после чего, улыбнувшись, отвернулся: его позвал кто-то из группы.

– Идем же, чувак! Иначе мы опоздаем!

Ричард разочарованно помахал мне рукой и залез в автобус, а когда взревел мотор, я вдруг почувствовала, что меня сейчас стошнит. Конечно, я самой себе казалась дурочкой-группиз, но в то же время была уверена, что за эти пять часов я впервые в жизни влюбилась.

Тем временем Джо подошел ко мне и взял за руку.

– Ты в порядке? – ласково спросил он.

Автобус медленно выехал со стоянки, а слова Ричарда все еще эхом отзывались у меня в ушах: «Молодости праздной…»

Автобус рванул вперед, и я до сих пор, до самого сегодняшнего дня, не могу поверить в то, что я сделала в следующий миг.

Я взглянула на Джо, отпустила его руку, пробормотала: «Мне надо идти» – и погналась за автобусом сломя голову. Когда тот остановился на светофоре в конце квартала, я яростно заколотила в дверь: «Подождите! Я с вами! – кричала я. – Откройте!»

Дверь отворилась, и я взбежала по ступеням прямо в объятия Ричарда. Остальные музыканты приветствовали меня аплодисментами и свистом.

Он, смеясь, затащил меня на заднее сиденье и впился губами в мои губы.

– Я хотел это сделать всю ночь, – сказал он.

И я тоже.

Именно тогда я поняла, что могу быть такой же эгоистичной и злобной, как все те люди, которых я ненавидела. Ведь, продолжая целоваться с Ричардом, я даже не удосужилась выглянуть в окно. Выглянув, я увидела бы там Джо.

За одну неделю мы побывали в Бостоне, Провиденсе, Хартфорде, Нью-Хэйвене и Нью-Йорке. В каждом городе нас ждал примерно одинаковый распорядок: поздний отход ко сну, утренние ласки, репетиция (я обычно сидела на галерке и наблюдала, как рождается великое искусство), обед (только здоровая пища), а после мой любимый пункт – уединение, когда мы вдвоем прятались в каком-нибудь безлюдном месте, вроде парка или кофейни.

Это время наедине с ним я ценила превыше всего. Ричард зачитывал мне свои недописанные стихи, а я ему – отрывки из рассказа, начатого в дороге. И я чувствовала себя очень важной птицей, когда он, доверившись, рассказывал мне, например, как боится успеха группы.

– Я просто не хочу, чтоб мы зазвучали мягче, – однажды сказал он, когда мы бродили по бостонскому парку.

– А почему ты решил, что вам придется звучать мягче? – спросила я.

– Чем популярнее мы будем, чем больше станем зарабатывать денег, чем выше предъявят к нам требования… тем сильнее будет искушение продаться, – сказал он.

– Ой, ну это такое клише, – отмахнулась я. – Вы выше этого.