Текст книги "Гламуру вопреки"
Автор книги: Карен Ямпольски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
– Журнал должен выглядеть более мейнстримным, – сказала Эллен, вновь поигрывая лентой в волосах.
Мейнстрим. Одного этого слова было достаточно, чтоб я завыла диким зверем. «Джилл» – это журнал, диаметрально противоположный мейнстриму. В моем журнале публиковали рецепты самых жирных и вкусных блюд вместо диет; из красавиц мы делали дурнушек, а не наоборот; о знаменитостях мы писали обезоруживающе откровенные вещи, пренебрегая привычными раболепными виньетками; наши журналисты были яркими личностями, тогда как все прочие писаки – лишь строчками в подзаголовках статей.
– Журнал не должен стать более мейнстримным, – продолжала Эллен. Кровь закипала у меня в жилах. – Он просто должен выглядеть как мейнстрим.
– Дизайн нужно сменить полностью! – гаркнула Лиз.
Приехали.
– Что?! – воскликнула я. У меня челюсть отвисла от изумления. – Вот этого нам уж точно не нужно.
– Джилл, вопрос не обсуждается, – прорычала Лиз. – Ты должна это сделать. Сделать это за шесть недель.
– Шесть недель?! – По частоте мой голос уже приближался к душераздирающему воплю, и стекла в окнах кабинета, казалось, вот-вот разлетятся в осколки. Теперь я решительно встала. Стиснула руки в кулаки, чтобы дрожь не была так заметна. Уж насколько я не любила вступать в конфликты, но я слишком усердно трудилась, чтоб со мной разговаривали подобным тоном. – Что за сроки? Это невозможно!
– Если захотеть, то все в мире возможно, – промурлыкала Эллен, сохраняя завидное спокойствие. – Я видела, как люди меняли дизайн и в более сжатые сроки.
– К январю рекламные площади должны быть проданы! – рявкнула Лиз. – Именно поэтому дизайн нужно сменить за шесть недель.
Эллен продолжила:
– Так что давай скорее подыщем тебе нового старшего редактора. И займемся сменой дизайна. Сию секунду.
Я лишилась дара речи. Я не знала, что ответить. Я не могла пошевелиться и просто смотрела на нее в глубоком потрясении, по-прежнему понимая, что это невозможно.
– Женщина, с которой я хочу тебя познакомить, раньше работала в небольшом издании под названием «Нью-Джерси Лайтхаусез». Но она чрезвычайно талантлива, – добавила Эллен, наводя порядок у себя на столе. В мою сторону она больше не смотрела.
Лиз же не сводила с меня сурового взгляда:
– Вот увидишь: свежая кровь пойдет «Джилл» на пользу.
У меня к горлу подступил ком. Ком ярости, которая – уж я-то знала – может в любой момент обернуться плачем. «Нью-Джерси Лайтхаусез»? Они что, накурились крэка? А эта, еще хуже, смена дизайна? За шесть недель?
– Нет, вряд ли, – сказала я, покачав головой. – Я считаю, что «Джилл» не нужны никакие перемены. Я не понимаю, зачем вы пытаетесь сделать из моего журнала то, чем он быть не должен. «Джилл» – это не «Харизма»!
– Это уж точно, – отозвалась Эллен. – Но, как уже отметила Лиз, вопрос не обсуждается, Джилл.
Я невольно рассмеялась – коротко и нервно. Смешок вырвался сам собой: мне-то было совсем не до веселья. Но ситуация казалась мне такой абсурдной! Они должны были выслушать меня. Ведь правда?.. Я создала этот журнал, он целиком и полностью основан на моих взглядах. «Джилл» – это я. А не они. И ничего с этим не поделаешь.
Эллен наконец-то взглянула мне в глаза. Взгляд ее был спокойным и беззлобным, руки сложены на столе. Она будто бы прочла мои мысли.
– Дорогуша, я понимаю, что «Джилл» – это твое детище, – сказала она, пытаясь меня унять. – Но образ журнала не обязан повторять твой образ.
Ну все. Вторая туфля от «Дольче и Габбана» упала на пол – туфля с особенно острым носком и на тонком, как шило, каблуке. Я сама не верила, что это происходит со мной. Меня уязвили. Меня открыто оскорбили. Им не нравился мой журнал потому, что им не нравилась я. Я уже не просто хотела разрыдаться – я хотела тотчас уволиться. Но вовремя подумала о последствиях…
У Джоша с работой в последнее время не ладилось. Мы должны были выплачивать солидные суммы по закладной, а за лечение бесплодия – суммы поистине колоссальные. Хуже времени для ухода не сыскать. Но черт меня побери, если я позволю им управлять моим журналом!
– Шесть недель, – выдавила я из себя. Хорошо, я готова идти на уступки. – Тогда мне, наверное, лучше взяться за дело прямо сейчас. Это все, о чем вы хотели со мной поговорить?
– Да, Джилл, – с улыбкой вымолвила Эллен, поигрывая жемчужинами в ожерелье. – Я знала, что ты нас поймешь, дорогуша.
Выходя из офиса, я вся дрожала мелкой дрожью. Из последних сил я сдерживала слезы, готовые брызнуть прямо на одолженную блузу. Поразительно, до какого состояния меня смогли довести Степфордские Близнецы. И я ненавидела себя за то, что позволила им это сделать. Но плакать было нельзя. Не сейчас. Я не хотела доставить им такого удовольствия.
Я пулей вылетела с тридцать третьего этажа, но когда кабинка лифта доползла до восьмого, шок еще не прошел. Я даже не подготовилась к «променаду» – я просто пошла вперед.
Странное дело: за какие-то полчаса «променад по красной ковровой дорожке» превратился в «проход заключенного к камере». Похоже, Кейси успела предупредить всех, чтобы никто не попадался мне под руку. Пока я бороздила море офисных боксов, коллеги робко опускали глаза, словно страусы, готовые в любой момент зарыться головами в песок. А ведь еще совсем недавно я предпочла бы сравнить их с ястребами, высматривающими мелкую добычу. Интересно, насколько они осведомлены? Мне стало очень стыдно. Но злость моя была еще сильнее, чем стыд.
Смена дизайна. Я должна этим заняться. Наверняка можно найти компромиссное решение. Приблизившись к Кейси, я крикнула:
– Отмени все встречи, назначенные на ближайшие несколько недель! – А затем я укрылась в своих уютных, пускай и выщербленных, четырех стенах. Наличие простой двери еще никогда не вызывало во мне такого прилива благодарности. Эту самую дверь я, собственно, и захлопнула за собой.
Не прошло и минуты, как Кейси нерешительно постучала.
– Абсолютно все встречи, Джилл? – осторожно спросила она, приоткрыв дверь и просунувшись в образовавшийся узкий проем. – Ты уверена? Даже насчет рекламы?
– Особенно насчет рекламы! – рявкнула я, пытаясь держать себя в руках. Пока я буду менять дизайн, Лиз пусть для разнообразия займется продажей рекламных площадей.
Кейси бесшумно исчезла. Я в общем-то и хотела бы расплакаться именно сейчас, но все же сдержалась. Потому как знала: стоит мне пустить слезу – и остановиться будет уже невозможно.
Я развернула стул и всмотрелась в обрамленную обложку «Чики», предшественника «Джилл». Это была моя первая обложка в должности главного редактора. Потом я перевела взгляд на обложку «Тайм», на которой красовалась моя физиономия с подписью «Джилл Уайт, медиа-вундеркинд». Я грустно вздохнула. Какая же я была молодая! Я вообще смутно представляла, с чем имею дело. Тогда-то любые мои проявления легкомыслия, любые мои дерзости всячески поощрялись.
Да, многое с тех пор изменилось.
Вынырнув из воспоминаний, я наконец привела себя в порядок и вызвала Кейси.
– Да? – с тревогой в голосе откликнулась она.
– Привет, – сказала я. – Как будешь готова, заходи. Обсудим события сегодняшнего дня.
Она повесила трубку, и уже в следующую секунду дверь кабинета отворилась. Улыбка на ее лице говорила о том, что надежда еще не потеряна.
– Мы заказали на обед жареное мясо, может, ты тоже захочешь перекусить. – Эта женщина не хуже меня знала, как благотворно сказываются на моем расположении духа всякие вкусности.
Я обдумала ее предложение.
– Возможно, – ответила я. – Хотя я не очень-то голодна.
Тогда Кейси посмотрела вниз и заговорила вдруг с необычайной нежностью:
– О, Рагглз пришла сюда, чтобы подбодрить тебя! Как же ты сюда попа…
И тут Кейси закричала – да так пронзительно, что у бедной собачонки могло открыться ушное кровотечение, – и запрыгнула на мой кофейный столик.
– Что?! Что случилось?
Кейси замерла, не в силах шелохнуться от ужаса.
– Крыса! – наконец-то выпалила она. – Крыса!!!
Я забралась с ногами на стул и взглянула на пол.
Таки да – там сидела крыса. Жирная, мохнатая, клыкастая крысища подергивала носом и шевелила лысым хвостом – настоящая красавица. С самого начала, когда мы только въехали сюда, сотрудники жаловались на крыс, но ни мне, ни Кейси еще не доводилось встречаться с нашими соседями лично. И вот – довелось.
Крыса шастала по моему кабинету, как будто он принадлежал ей.
Меня вдруг затошнило.
Спрыгнув со стула, я выбежала мимо опешившей Кейси в коридор, а оттуда – распахнув стеклянные двери и миновав вестибюль – в женский туалет. Ворвалась в кабинку и исторгла свою утреннюю колу прямо на белый фарфор.
Вытерпев еще несколько рвотных позывов, я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Нащупала стену, чтобы было на что опереться. Итак, тошнота… Что ж, добрый знак. Великолепный знак. Мне сразу же стало гораздо лучше. И Степфордские Близнецы больше не казались мне столь важными.
Я еще раз набрала полные легкие воздуха, выдохнула и задрала юбку. «Раз уж я здесь, можно заодно и пописать», – решила я.
Но не успела я опомниться, как слезы тропическим ливнем оросили мою блузу от «Анны Суи».
У меня начались месячные.
2
Местной девочке оплачивают учебу в частной подготовительной школе Коннектикута. – «Дэйли Бэннер». Афины, август 1979 г.
Еще один неудавшийся курс лечения бесплодия. И очередная весьма прозрачная угроза от Степфордских Близнецов. День обещал быть просто прекрасным.
Чтобы забыть о своих тщетных попытках забеременеть, я решила переключиться на обдумывание беседы с Эллен и Лиз, но тут же погрузилась в настоящую депрессию. Я вспомнила одну песню «Talking Heads» – «Once in a Lifetime», в которой Дэвид Бирн озадаченно вопрошает: «Как я здесь очутился?» Ход мыслей постепенно привел меня к самому мрачному периоду моей жизни.
Мне было четырнадцать, и я только что уехала из деревенской коммуны в Джорджии.
Да, из коммуны. Но не религиозной, как, например, у Дэвида Кореша[7]7
Дэвид Кореш – лидер религиозной секты, верования которой основывались на признании его истинным пророком. В 1993 г. агенты ФБР после длительной осады подожгли ранчо, на котором проживали члены секты. Пятьдесят три взрослых человека, включая самого Кореша, и двадцать один ребенок погибли.
[Закрыть]. Это была хипповская коммуна: «мы против истеблишмента», «мы живем натуральным хозяйством», «мы за сохранение энергии», «мы даем нашим детям домашнее образование». И в этой коммуне мне и моему брату Алексу обеспечили довольно счастливое, пускай и не совсем обычное детство.
Родители мои были родом с северо-востока. Они познакомились, когда работали в Йельском университете: мама – преподавателем живописи, папа – профессором философии. Послушавшись одного из своих наставников, они оба бросили строгость академической деятельности ради коммунального быта на ферме близ Афин.
Вспоминая, какой мама была в то время, я всегда вижу ее в широких хипповых джинсах. Руки ее измазаны грязью. У нее длинные, прямые светлые волосы, на коже – неизменный загар, а на щеках появляются задумчивые ямочки всякий раз, когда она на чем-либо сосредоточена – например, на работе за гончарным кругом.
Керамика была ее первой любовью. Я искренне полагаю, что лепить горшки ей нравилось куда больше, чем проводить время с отцом, мною, Алексом и всеми нами, вместе взятыми. В гончарной мастерской она сидела часами, и порой мне казалось, что, если бы мы ее оттуда не забирали силой, она бы могла обходиться без сна, еды и всего остального. Когда мы отвлекали ее от вращения круга, она походила на пациентку, едва вышедшую из комы: растерянно моргала и смотрела на нас так, будто бы отказывалась узнать. Забавно, что очень немногие ее изделия в конечном итоге попадали в обжигательную печь. Большинство неоконченных, высушенных на воздухе, готовых рассыпаться в любой момент поделок стояли на полках и ждали неизвестно чего. Вряд ли мама сама знала, чего они ждут.
Папа был весь покрыт волосами: каштановые кудри до плеч, бурый мех на груди, колючая рыжеватая борода и усы. В окружении этой буйной растительности его глаза сияли особенной, слепящей голубизной. Он отличался абсурдным чувством юмора, склонностью к мелким шалостям и завидным красноречием. Любого человека, согласного выслушать его, он охотно делал своим собеседником. Когда остальные члены коммуны уставали от его непрекращающейся болтовни, он надевал твидовый блейзер с заплатами на локтях (единственный, собственно говоря, блейзер в его гардеробе), ехал в Афины и собирал своих студентов в любимой кофейне. Иногда он проводил там день. Иногда – несколько дней. Но с этих встреч папа всегда возвращался в приподнятом настроении и с новым зарядом энергии. Всякий раз, когда мы оказывались в городе вместе, на нашем пути неизбежно возникали молоденькие девчонки, приветствовавшие отца игривым хихиканьем: «Здравствуйте, профессор». Хотя он профессором не был – по крайней мере, перестал им быть. Папа не врал. Но его эго не позволяло ему оставаться правдивым до конца, а я понимала, что эго лучше всего кормить такими вот девичьими восторгами. Мама это тоже понимала, хотя стоило ей взять в руки кусок глины – и она забывала обо всем на свете.
Отец, впрочем, обладал недюжинным педагогическим талантом, и образование, которое мы получили в коммуне, наверняка было на голову выше, чем в обычной школе. Мы не только перечитали все пьесы Шекспира к одиннадцати годам – мы еще и развивали математические способности, обсуждали политические события, рисовали красками и карандашом, лепили скульптуры, мастерили всякую утварь и ловили рыбу. Последнее я любила больше всего.
Рыбалка была моим спасением, независимо от того, садилась ли я в самодельную лодку с отцом, братом или одна (несмотря на свою приземленность, мама проявляла прямо-таки ханжескую щепетильность, когда дело доходило до рыбьей требухи). Когда я ловила рыбу, вокруг стояла тишина. Мне было трудно, но я самоотверженно преодолевала эти трудности. Все, за вычетом озера, уже больше напоминавшего болото, казалось мне далеким и маловажным. И только лишь в эти моменты я могла быть самой собой – в своей тарелке, на своем законном месте. К тому же, если я выуживала окуня или форель крупнее, чем Алекс, ничто не могло доставить мне такого удовольствия, как гордая улыбка отца.
Однако коммуна – это, увы, не сплошная идиллия. Я знала: в глубине души мама с папой считали, что такая жизнь лучше и проще, чем жизнь во внешнем мире – в ней больше терпимости и равенства, и меньше зла. Но как они ни старались оградиться от реальности, та все равно прокрадывалась внутрь.
Работа в коммуне имеет свойство утомлять. И хотя все пытались проявлять терпимость и мягкость, ссоры между обитателями все-таки случались. В такие моменты папа говорил, что нам, возможно, стоило бы вернуться в город. Только вот большинство горожан не хотели видеть нас в роли своих соседей. Если честно, студенты и преподаватели из университета были единственными людьми, которые не шипели нам вслед «грязные хиппи». Проблема была в том, что жилье возле университета стоило слишком дорого.
Поэтому мы оставались в деревне. И гораздо дольше, чем, возможно, следовало. Чтобы остыть после затяжных споров или просто избавиться от накопившихся волнений, родители нередко отправлялись в путь. Иногда их не бывало дома неделями. Они проезжали сотни миль, чтобы попасть на концерт «Grateful Dead»[8]8
Популярная американская психоделическая рок-группа.
[Закрыть] или поучаствовать в демонстрации. Зачастую мы не знали, куда они едут, но причина отъезда была известна нам всегда. И хоть мы с Алексом отлично уживались с остальными членами коммуны, нам все же казалось, что родители нас бросают.
Все это время мама с папой, тем не менее, не переставали с трепетом относиться к науке и высшему образованию, а потому настоятельно рекомендовали мне подать документы в несколько подготовительных школ на северо-востоке. Помню, как мама говорила мне: «Тебе нужно увидеть мир с другой стороны». Порой мне даже казалось, что они норовят поскорее от меня избавиться.
«Ты всегда можешь вернуться, если захочешь, – замечал папа. – Но ты должна вырваться за пределы нашего маленького мирка. Достойное образование начинается с умения видеть вещи с различных точек зрения. И это лишь только начало достойного образования…» – добавлял он с грустью в голосе, давая понять, где бы он предпочел очутиться в данный момент. Возможно, отослав меня на подготовительные курсы, они как бы исполняли свои несбывшиеся мечты. Казалось, они слишком верны коммунальному образу жизни, а может быть, слишком горды, чтобы признать несоответствие действительности былым надеждам. Скорее всего, им просто не хватало энергии, чтобы уехать насовсем.
Но несмотря ни на что, я гордилась своим воспитанием; даже сейчас я вспоминаю те годы с ностальгической нежностью. Я очень часто скучала по простоте нашей тогдашней жизни, в чем уже кроется ирония, ведь вскоре после поступления в школу я возненавидела все, связанное с коммуной.
Родителей просто-таки распирало от гордости, когда я получила стипендию на покрытие всех расходов по обучению в Хиллэндере – престижной подготовительной школе в Коннектикуте, «альма-матер» десятков президентов, воротил бизнеса и писателей с Пулитцеровской премией в кармане. Хоть я и сомневалась, что попаду в какую-либо из этих категорий, на открывшиеся передо мной горизонты я взирала с оптимизмом. Но еще сильнее меня будоражил тот факт, что я впервые окажусь в окружении сверстников. Я была готова подружиться с ними всеми, я страстно этого хотела.
Но вышло, скажем так, несколько иначе.
В день отъезда родители погрузили нас с Алексом (и мой туристский рюкзак в придачу) в раздолбанный старый микроавтобус и покатили в Вашингтон. Родители с братом планировали остаться там для участия в антиядерной демонстрации. Я же отправилась на вокзал, где благополучно села на поезд северного направления.
По приезде в Коннектикут я спросила у кассира на ближайшей к Хиллэндеру станции, как мне добраться до кампуса, и протопала три мили пешком. Я искренне восхищалась золотыми, оранжевыми и бурыми кронами деревьев вдоль тротуаров; мне нравилась свежесть осеннего воздуха и кружение листьев на ветру. Понятия не имею, сколько времени у меня ушло на дорогу, но я отчетливо помню, в каком восторге я прибыла на место.
Высокие серые здания с почтенными стенами, увитыми плющом, полностью отвечали моим представлениям об академических заведениях, почерпнутым из книг вроде «Сепаратного мира»[9]9
Культовый «роман взросления», написанный Джоном Ноулзом (1926–2001).
[Закрыть]и «Над пропастью во ржи». Я заметила группу симпатичных парней, осматривавших свое новое пристанище на четырехугольной площади между постройками, и задала себе вопрос, кто из них станет моим Холденом Колфилдом.
Все было совсем не так, как в Джорджии. Во-первых, намного холоднее. Я заметила, что местные люди движутся быстро и деловито, а не медленно и задумчиво, как дома. Хотя уже настала осень, повсюду еще виднелась зелень, но если цветом Джорджии был изумрудный, то в Коннектикуте доминировал хвойный оттенок. Этих различий мне хватило, чтобы понять: учиться придется многому. Но это меня не пугало, ведь учебу я любила всегда. Мне не терпелось познать мир за пределами хипповской коммуны.
Однако упоение мое мигом улетучилось, стоило мне оказаться в общежитии. Я никогда не забуду, с каким выражением на лицах меня встретили моя соседка и ее родители.
– Привет! Меня зовут Джилл! – радостно выпалила я, швырнув рюкзак на пол.
Взгляды, устремленные на меня, выражали ужас и отвращение, которое испытываешь, объевшись несвежих морепродуктов.
– А ты, наверное, Алиса, – продолжила я, предпочтя не заметить неловкое молчание.
– Ага, – оторопело вымолвила девушка. Они с матерью одновременно осмотрели меня с головы до пят. Алиса была угловатой блондинкой с прической «боб» (волосок к волоску); черты лица ее были острыми, но приятными: вздернутый носик, выдающийся подбородок, треугольные скулы, крупные белоснежные зубы правильной формы. Узкие, уверенные плечи венчали ее стройное туловище; роста мы были примерно одинакового – и роста немалого. Если б не ее гигантские сиськи, мы бы даже смогли носить одежду одного размера.
Но я была плоской, как доска, а мои конечности больше напоминали палки. К тому же мы с моей новой соседкой, похоже, имели определенные расхождения в вопросах стиля. На Алисе была идеально отглаженная юбка в шотландскую клетку и аккуратный свитер цвета морской волны. А уж если бы кто-то со стороны оценил также костюм ее мамаши от «Шанель» и отцовскую «тройку» с «бабочкой», моя водолазка из «Гудвилл» и рабочий комбинезон показались бы этому человеку еще более затрапезными.
– Мы семья Форд, – вежливо произнес папаша, выйдя из транса. – Мы живем в Бостоне.
– Понятно, – сказала я. – Мои родители ездили в Бостон в прошлом году. На концерт «Grateful Dead».
Я заметила, что Алиса подавила смешок, когда ее мамаша открыла дверь и выглянула в коридор. Лицо ее выразило еще большее недоумение.
– Но где твои родители сейчас, Джилл? – спросила она.
– А, ну, они в Вашингтоне, – пояснила я. – Мы с ними попрощались на вокзале.
Мистер Форд растерянно моргнул. Алиса посмотрела на меня так, будто у меня начала расти вторая голова. А лицо миссис Форд вернулось к прежнему ужасу и тому диапазону эмоций, в которые повергает человека порция тухлых устриц.
– Тебя прислали сюда одну? – спросила миссис Форд. – Ты приехала сюда одна в свой первый день в подготовительной школе?
Я искренне не понимала, почему она так переживает. Я-то привыкла многое делать самостоятельно.
– Ну, само собой, – пробормотала я и принялась разбирать вещи, чтобы не смотреть в их ошарашенные буркала.
Алиса с родителями занялись тем же – все втроем они погрузились в шесть чемоданов и еще пару большущих коробок. Одну сумку занимали средства по уходу за волосами: шампуни и лосьоны, аксессуары и инструменты; еще одна была доверху забита флакончиками с лаком для ногтей, компакт-дисками, помадами и кремами. Отдельную сумку пришлось выделить и для обуви: сабо, ботинки, мокасины, сандалии, кроссовки, туфли без каблуков, бальные туфли, сланцы и даже туфли для гольфа.
И тут они взялись за одежду. Десятки свитеров таких цветов, о существовании которых я даже не подозревала. Юбки – короткие, длинные и средней длины. Десяток брюк одного только цвета хаки. Бесконечные «плечики» с накрахмаленными хлопчатобумажными блузами. Свитера с воротником под горло. Свитера с воротником «хомут». Свитера с V-образным вырезом. Теннисная форма.
– Даже не знаю, как разместить это все в такой крохотной комнатушке, – недовольно фыркнула миссис Форд.
– Можете повесить кое-что в моем шкафу, – великодушно предложила я, поскольку мне-то хватило всего пяти вешалок.
Примерно через час все шкафы и выдвижные ящики были заполнены, однако основное пространство занимала всеобщая неловкость.
Алиса с таким ужасом взирала на перспективу нашего совместного проживания, что была готова, кажется, тут же собрать все вещи и выбежать вслед за родителями. Но вместо этого она лишь проводила их со слезами на глазах. Когда дверь закрылась, я не сумела побороть искушения и подкралась на цыпочках поближе, чтобы подслушать их разговор.
И очень скоро пожалела об этом.
– Милая моя, я уверен, все будет хорошо, – промямлил мистер Форд.
– Я просто не знаю, как отнестись к тому, что моя дочь будет жить с девочкой-льготницей, – успела чванливо ответить миссис Форд, прежде чем их чадо вновь разрыдалось.
Вот такое клеймо на меня поставили в первый же день. «Льготница».
Следующие четыре года я потратила на поиски человека, который стал бы моим другом. Мальчики в мою сторону даже не смотрели. Эти богатые, воспитанные, красивые засранцы с фигурами атлетов искали подружек, которые представляли бы собой женские версии их самих. Все девочки были клонами Алисы Форд, вышедшими из семей, многие поколения которых учились в Хиллэндере, а генеалогические древа могли соперничать с Виндзорами. Судя по тому, как все со мной обращались, им было страшно даже приближаться ко мне, как будто от меня можно было заразиться бедностью или, чего доброго, непопулярностью. Все девочки в школе были уверенными в себе, ехидными стильными штучками; я боялась их как огня. Представьте себе целую школу эллен каттер и лиз александр. Даже те девчонки, которые не отличались изяществом, богатством и популярностью, не хотели со мной водиться, боясь стать еще менее популярными.
Мне выдумали миллион обидных прозвищ. «Синяя мигалка» – тут имелась в виду моя одежда из одноименного отдела «Кей-Март»[10]10
Сеть дешевых супермаркетов, торгующих товарами общего потребления.
[Закрыть]. «Дейзи Мэй»[11]11
Героиня популярного американского сериала «The Dukes of Hazzard» (транслировался с 1979 по 1985 гг.). Дейзи Мэй, по сценарию, родом с юга, что сказывается на ее речи.
[Закрыть] – это мне досталось за мой южный выговор. А когда я – наивная дурочка! – поделилась с ними подробностями своего воспитания, они прозвали меня «девочка-амиш»[12]12
Амиши – консервативное христианское течение менонитского происхождения. Амиши – приверженцы старого традиционного образа жизни. Им запрещается служить в армии, фотографироваться, водить автомобили и летать на самолетах, и т. д.
[Закрыть].
Я изо всех сил старалась измениться и соответствовать их стандартам. Ладно там одежда – с ней я ничего не могла поделать, а вот на прическу времени уходило немало. Однажды я отправилась в дешевую парикмахерскую: хотела, чтобы у меня на голове появились такие же локоны «крылышками», как у остальных учениц. «Сделайте мне вот так», – велела я практикантке, державшей ножницы с явной опаской, и показала фотографию Джеклин Смит[13]13
Американская актриса, прославившаяся ролью в сериале «Ангелы Чарли».
[Закрыть]. В конечном итоге я напоминала, скорее, Патти Смит[14]14
Американская панк-рок-певица, создавшая образ непримиримой женщины-бунтарки.
[Закрыть]. Еще через неделю я попробовала облагородить прическу самостоятельно, при помощи перманентной завивки, но такие трюки, увы, проходят только с пуделями.
Я накупила дешевой косметики в «Вулворте»: светло-розовую помаду, яркие кораллово-красные румяна, лак цвета огнетушителя, иссиня-черную тушь для ресниц и тени для век – разумеется, голубые, как яйца дрозда. Хотите верьте, хотите нет, но даже это не приблизило меня к идеалам красоты, царившим в Хиллэндере.
Да и все прочие мои попытки влиться в коллектив ничем хорошим не заканчивались. Я пыталась пробиться в теннисную команду, но даже мохнатому желтому мячику удалось меня унизить. Все мои однокашники, казалось, обучились этому виду спорта еще в материнской утробе. Тогда я всерьез взялась за музыку. Во время своих одиноких вылазок в город я покупала по несколько отличных пластинок (бывших в употреблении или просто уцененных) в захудалом магазинчике, где мне нравилось убивать время в компании владельца – старого хиппи.
А еще я устроилась подрабатывать в библиотеку, что помогло мне не только увеличить карманные расходы, но и встречаться с моим тайным возлюбленным – Уолтером Пеннингтоном Третьим, высоким, красивым и чрезвычайно практичным членом семьи высокопоставленных чиновников. У Уолта были густые каштановые волосы, квадратная нижняя челюсть и задумчивые глаза священника. Но влюбилась я в него потому, что в нем чувствовалась глубина, которую невозможно было обнаружить в ком-либо другом в Хиллэндере.
Уолт постоянно брал книжки, но не те, которыми обычно зачитываются мальчишки в его возрасте – не «Властелина колец», или Роберта Хайнлайна, или даже Эрнеста Хемингуэя. Нет, он предпочитал современных драматургов вроде Юджина О’Нила, Теннеси Уильямса и Эдварда Элби[15]15
Американский драматург, испытавший сильное влияние «театра абсурда».
[Закрыть]. А Сэм Шепард[16]16
Американский деятель искусства, проявивший свой талант в литературе, театре, кинематографе и музыке.
[Закрыть] и вовсе был его героем.
– Говорят, он должен выиграть Пулитцера в этом году, – застенчиво сказала я однажды, когда Уолт взял «Город ангелов и другие пьесы». И Уолтер Пеннингтон Третий, ранее и не подозревавший о моем существовании, вдруг заговорил со мной.
Почти каждый день он подходил к моей конторке, и мы обсуждали пьесы вроде «Похороненного ребенка» и «Рта ковбоя».
– Он просто квинтэссенция американского мироощущения, – запальчиво тараторил Уолтер. – В его произведениях выражено нечто, обращенное к самым глубинам трагического менталитета американцев.
Вскоре он уже советовал мне почитать другие пьесы и новых драматургов. А когда возвращался, то с нескрываемым интересом выслушивал мое мнение. Я часто воображала, как мы с ним запрыгнем в поезд и отправимся в Нью-Йорк, чтобы посмотреть какую-нибудь авангардную постановку, а потом обсудить увиденное за чашечкой эспрессо в кофейне в Гринвич Виллидж. Славная фантазия, не правда ли? И порой я даже осмеливалась думать, что он и впрямь интересуется мной. С Уолтером Пеннингтоном Третьим была лишь одна проблема.
Он встречался с моей соседкой.
На сиськи этой очаровательной блондинки мне нечего было возразить, потому встречаться с Уолтом я не могла. Однако мне нравилось с ним дружить, и я всегда радовалась, когда он заходил ко мне в библиотеку. А иногда, если Алисы не было в комнате, он даже просматривал мою фонотеку, и мы, например, обсуждали, о чем может быть песня «Chinese Rock» «The Ramones»[17]17
Популярная панк-рок-группа из Нью-Йорка.
[Закрыть] или как же крут Марк Болан из группы «Т-Rex»[18]18
Британская глэм-рок-группа, солист которой – Марк Болан – считался иконой стиля. Болан погиб в автомобильной катастрофе в 1977 г.
[Закрыть]. Он всегда осведомлялся, какие альбомы я привезла из города в конце недели, а некоторые даже одалживал.
Мы постепенно сближались и посвящали друг друга в наши сокровенные мечты. Уолт рассказывал, что хотел бы стать драматургом, вместо того чтоб идти по проторенной политической дорожке, которую прочила ему овдовевшая мать (о смерти его отца знала вся страна).
– Мама ужасно огорчится, но меня совершенно не интересует политика, – жаловался он. – Даже не знаю, как ей сказать, что я не хочу поступать на политологию.
Но все это было слишком хорошо, чтобы быть еще и правдой. Нашу дружбу ожидал бесславный финал – и все благодаря Алисе.
Однажды Уолтер, как обычно, стоял у моей стойки и читал мне сцену из комедии, над которой он как раз работал. Мы оба засмеялись над остроумной строчкой, когда вдруг – бац! Кто-то швырнул увесистый том прямо мне под нос.
– Ты тут вообще-то должна работать, нет? Оформи мне эту книжку, – потребовал голос, принадлежавший Алисе. Она повернулась к Уолту: – А ты-то что тут делаешь? Я везде тебя ищу.
– Да я просто… – тут он запнулся, не зная, как продолжать.
– Ну, мне нужно закончить реферат о Шекспире, а то весь уикэнд пойдет насмарку, – рявкнула она. – И я была бы очень признательна тебе за помощь. Я не собираюсь жертвовать Весенними Играми ради этого зануды Шекспира.
Весенние Игры начинались с пятничного бала, после чего следовала пляжная вечеринка в субботу. Это было очень важное ежегодное событие, своего рода репетиция выпускного, и все приходили туда парами. Я разозлилась, представив себе эту несправедливость: Алиса, значит, будет кувыркаться в песке с Уолтом, а я тем временем буду просиживать штаны в общежитии. Чтобы отвлечься, я решила рассортировать возвращенные книжки.
– Джилл, наверное, уже закончила свой реферат, – сказала она, когда я отвернулась. – Так ведь, Джилл?
– Ну да, – ответила я. Мой реферат был готов еще неделю назад.
– И ей уже не нужно ни о чем волноваться, – сказала Алиса. – А с кем ты вообще-то идешь на Весенние Игры? – ехидно поинтересовалась она, хотя прекрасно знала, что меня никто не пригласил.
Мое молчание было как раз тем ответом, который ее удовлетворил.
– Ой, извини, – с издевательским сочувствием произнесла она. – Ну, может, в следующем году. – И тут она рассмеялась.
– Алиса, нехорошо так говорить, – робко взбунтовался Уолт, прежде чем она выволокла его наружу.
