Текст книги "Терзаемый (ЛП)"
Автор книги: К. М. Рудж
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Среди бесконечного писка аппаратов и горестных рыданий родных я едва слышу собственные мысли. Я всегда предпочитал приходить в дома людей, а не в больницы. Так спокойнее. Больше приватности.
Но если быть до ужаса честным, худшие места, куда мне доводилось попадать, – это аварии и самоубийства. От них у меня сводит желудок. Забавно, будучи ангелом смерти и всё такое, это не должно меня беспокоить – но беспокоит.
Прислонившись к прохладной шершавой стене рядом с больничной койкой, я всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину. Старик лежит на кровати, его хрупкое тело борется с раком мозга, и в резком свете флуоресцентных ламп он кажется почти прозрачным.
Семья старика окружает его, их присутствие – смесь утешения и душевной боли. Жена дрожащими руками крепко сжимает его хрупкие пальцы, голос дрожит, когда она шепчет слова поддержки рассказывая ему о том, как он наконец может исцелиться и освободиться от своей боли, и что ему больше не нужно беспокоиться о них.
Звуки её нежных заверений смешиваются со слабым шелестом бумажных салфеток и сдавленными рыданиями детей.
В углу комнаты на стульях сидят внуки, на их лицах отражаются замешательство и печаль. Маленькая девочка, не осознавая всей серьёзности момента, играет с плюшевой игрушкой, её смех слабо отражается от стерильных стен.
Бедняжка понятия не имеет, что происходит и почему все плачут. Она никогда не сможет сохранить воспоминания о своём прадедушке. Единственное, что останется о нём на память, – это фотографии и рассказы.
Это всегда самое трудное. Отнять важного человека у столь юной особы. У меня нет выбора, но всё также отстойно. Я пытался сделать что-то хорошее для Лили, когда дал ей больше времени побыть с отцом. Я не мог допустить, чтобы это разбило её хрупкое сердечко.
Но из-за этого я вляпался во множество дерьма, и теперь всё, что я могу сделать, – это отойти в сторону и наблюдать, как чужие жизни переворачиваются с ног на голову.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти к девочке, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но если я внезапно материализуюсь посреди комнаты, то заберу с собой не одну душу.
Я лезу во внутренний карман мантии и достаю песочные часы – осязаемый символ убывающего времени старика. Песчинки, бесшумно скользящие по узкому проходу, отмечают заключительную главу его жизни. С тяжёлым сердцем я подхожу к кровати, готовый проводить его уходящую душу.
Но как раз в тот момент, когда собирался поставить песочные часы рядом с ним, моё внимание привлекает тихий, отдалённый звук.
Повернув голову, я напрягаю слух.
– Векс, – слышу я. Громко и отчётливо. Лили.
Не могу сдержать ухмылку, когда понимаю, что она, должно быть, нашла цветок, который я оставил у неё на подоконнике. Что делает меня ещё счастливее, так это то, что она знает, что это был я.
Я оглядываюсь на старика, всё ещё цепляющегося за жизнь, и осторожно ставлю песочные часы рядом с его кроватью. Наблюдаю за ними. Жду, когда последняя песчинка упадёт на дно.
По-моему, эти песочные часы сломаны. Их следовало бы назвать «вечными часами», учитывая, с какой, блядь, медлительностью в них сыплется песок.
Когда последняя песчинка проскальзывает сквозь проход, в моей руке материализуется коса, её полированное лезвие сверкает в тусклом свете.
Резким взмахом острая сталь рассекает его тело, этот звук наполняет воздух. Когда я вынимаю клинок, эфирное сияние его души цепляется за него, волочась следом, как тонкий белый шар.
Душа мужчины парит рядом со мной, его широко раскрытые глаза тревожно обводят комнату, пытаясь понять смысл сюрреалистической сцены, разворачивающейся перед ним.
Когда моя коса растворяется в воздухе, я протягиваю руку и осторожно кладу её на его дрожащее плечо, чувствуя напряжение под кончиками пальцев. Его тело вздрагивает в ответ.
– Пора идти, – произношу я, сжимая его плечо.
– Что?… А как же… моя семья? – его вопрошающий взгляд встречается с моим, карие глаза отчаянно ищут ответы. Я смотрю на его плачущую жену, её скорбные рыдания эхом разносятся по палате, пока монитор издаёт протяжный писк. Воспоминания о нежных словах, которые она шептала ему, наполняют мой разум, и я снова встречаюсь с ним взглядом, слегка улыбаясь в ответ на его невысказанные страхи.
– С ними всё будет хорошо, – заверяю его.
Протягивая мне руку, он бросает последний взгляд на свою скорбящую семью, его пальцы дрожат, когда они переплетаются с моими. И в вспышке ослепительного света мы исчезаем.
Высадив новую душу в «экспрессе преисподней» – как я люблю его называть – я направляюсь на детскую площадку.
Стоя за высоким дубом, я внимательно наблюдаю за ней. Она сидит на качелях, её тело мягко покачивается на ветру. Ржавые цепи скрипят при каждом движении. Это те же качели, на которых она сидела будучи ребёнком, когда мы встретились впервые. Горько-сладкая улыбка появляется на моих губах, когда я смотрю на это зрелище.
Несколько минут я просто стою там, наблюдая за ней, восхищаясь ею из-за дерева. Боже, я чувствую себя извращенцем.
Встряхнув головой, чтобы привести мысли в порядок, я поправляю рукава и выхожу из-за дерева, сухие листья хрустят под моими ботинками. Когда подхожу, мой взгляд по-прежнему прикован к ней. Её длинные волнистые каштановые волосы развеваются на лёгком ветру, и я слышу тихую мелодию песни, слетающую с её губ.
Я останавливаюсь прямо за ней и прочищаю горло. Звук эхом разносится в тишине площадки.
Вздрогнув, она поворачивает голову в мою сторону и ахает от удивления, её глаза расширяются, когда мы встречаемся взглядами. Она отступает на шаг, не сводя с меня пристального взгляда.
– Срань господня, вы меня напугали… Я могу вам помочь? – выдыхает она, широко раскрыв глаза, когда смотрит на меня, но я ничего не говорю.
Одаривая её тёплой улыбкой, даю ей время осознать знакомое лицо перед ней.
Её губы приоткрываются, но она не произносит ни слова, пытаясь обрести дар речи. Она делает несколько осторожных шагов назад, не сводя с меня глаз. Затем, задыхаясь, шёпотом произносит:
– Векс.
Она не двигается, и на секунду мне кажется, что она совсем перестала дышать, как будто увидела привидение.
– Лили, – плавно говорю я, – давно не виделись.
– Т-ты… ты здесь?
– Я всегда был здесь, – тихо произношу, сокращая расстояние между нами. Я ожидаю, что она отступит, но она стоит на месте, не отводя взгляда. Я останавливаюсь перед ней, и она смотрит на меня снизу вверх. Её голубые глаза пронзают меня насквозь. Такая красивая.
Внезапно, без предупреждения, она обнимает меня за талию, крепко прижимая к себе. Я застигнут врасплох этим жестом, но, не колеблясь, отвечаю тем же, притягивая к себе ещё ближе.
– Почему ты здесь? – спрашивает она, и её голос приглушается моей грудью.
– Пришёл посмотреть, как у тебя дела, – отвечаю я, крепко обнимая её, наслаждаясь теплом, которое окутывает нас.
Обнимая её, я улавливаю её аромат, восхитительный аромат свежей малины, который щекочет мои чувства. Но наши объятия недолгие, так как она внезапно высвобождается из моих рук и с силой отталкивает меня. Звук удара её ладони о мою грудь эхом отдаётся у меня в ушах – резкий, жалящий звук, соответствующий силе её гнева.
– Где ты был?! – визжит она, голос полон отчаяния, и бьёт меня снова. Удар в грудь отдаётся вибрацией по всему телу. – Ты был нужен мне, а ты, блядь, бросил меня!
Я хмурюсь, замечая, что её глаза наполняются слезами. Я никогда не бросал её. Я всегда был рядом. Она просто не замечала. Я не позволял ей видеть меня. Но был рядом.
Я сохраняю молчание, глядя на неё сверху вниз. Точно не могу сказать ей, что всегда заботился о ней. Не могу сказать: «Я был рядом, просто ты не могла меня видеть, потому что я был невидимым», это прозвучит пиздец безумно.
Поэтому вместо этого молчу, позволяя ей выплеснуть свой гнев, выплеснуть на меня свои эмоции. Я хочу, чтобы она накричала на меня, ударила, плюнула в меня – что угодно, что помогло бы ей почувствовать себя лучше. Я заслужил это, а она заслужила объяснений. Но не сейчас. Пока нет.
– Прости, – наконец бормочу я мягким голосом, но она усмехается, с усилием вытирая слёзы.
– Прости? И это всё, что ты можешь сказать? – её слова, полные разочарования, повисают в воздухе.
Я не знаю, что должен сказать. Но не успеваю произнести и слово, она подходит ближе и впивается в меня взглядом.
– Где. Ты. Был? – требовательно спрашивает она, в её голосе слышатся гнев и обида.
– Я… э-э, у меня были неотложные дела, – запинаюсь на словах, расстроенный своей неспособностью ясно выразить мысли. Пиздец. Я вижу по её глазам, что она мне не верит.
– Неотложные дела, – повторяет она с сарказмом. – На… сколько? Десять лет?
Её слова жалят, и моё разочарование растёт. Это не её вина, она не может понять. Но я уже начинаю уставать от попыток объясниться.
– Я больше не мог быть рядом с тобой, – выпаливаю, тут же жалея об этом. Но уже слишком поздно брать свои слова обратно.
Её рот приоткрывается, и на мгновение я думаю, что она может ударить меня снова. Но она этого не делает. Я хотел быть с ней, остаться рядом, но не мог. Только не после того, что я сделал.
Если она когда-нибудь узнает, что я был причиной её боли – ну, ладно, не главной причиной, это всё равно должно было случиться, но дело не в этом. Если она когда-нибудь узнает, то никогда меня не простит.
Лили качает головой и отводит взгляд в сторону, погружённая в свои мысли, её глаза наполняются слезами.
– Просто уходи.
Я хмурюсь, делая неуверенный шаг вперёд. Протягиваю руки и кладу их на её дрожащие плечи, ощущая тепло и лёгкую дрожь под ладонями.
– Ты звала меня, – тихо шепчу, мой голос едва слышен из-за отдалённого шума уличного движения. Но она стряхивает мои руки, от её прикосновения у меня по коже пробегает холодок, и делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами.
– Это было ошибкой. Встреча с тобой была ошибкой, – её слова поражают меня с силой острого лезвия, пронзая насквозь.
Не говоря больше ни слова, она отворачивается, её шаги становятся всё тише, когда она идёт по тротуару, направляясь к своему дому. Я смотрю, как её силуэт исчезает вдали, и у меня в груди что-то сжимается. Мне ужасно хочется протянуть руку и притянуть Лили обратно, заставить остаться, но в этом нет смысла.
Мир вокруг меня, кажется, затаил дыхание, словно отражая важность момента. Уличные фонари излучают мягкий свет, отбрасывая удлинённые тени на тротуар, словно шепча друг другу секреты.
Может, она и оттолкнула меня, но в глубине души я знаю, что Лили нуждается во мне так же, как и я в ней. Нашу связь нелегко разорвать.
Я делаю глубокий выдох, чувствуя, как тепло покидает моё тело, и осматриваюсь по сторонам.
Мне нравится здешняя тишина. Всегда нравилась. Неудивительно, что она всегда приходила сюда одна. Это приятно.
Прежде чем успеваю насладиться покоем, в моём сознании вспыхивает внезапное видение – взгляд в тёмные глубины Подземного Мира. Это зрелище сопровождается холодком, словно ледяные мурашки ползут по моему позвоночнику. Воздух вокруг меня, кажется, становится холоднее, как будто духи умерших нашёптывают свои срочные послания.
Ещё одну душу нужно забрать в загробную жизнь.
Господи, можно мне хотя бы одну грёбаную минутку, пожалуйста? Клянусь, им придётся нанять временного работника, чтобы я мог взять отпуск.
Я не могу, нахуй, поверить. Он исчез с лица земли на десять лет, без каких-либо объяснений. Я знаю, что эта его отговорка – чушь собачья, и он хочет вернуться в мою жизнь, как ни в чём не бывало.
А чего, чёрт подери, он ожидал? Что я устрою ему вечеринку в честь возвращения и буду вести себя так, будто он не бросал меня, когда я больше всего в нём нуждалась?
У меня никого не было, и Векс это знал. Но это не помешало ему уйти, как будто все годы нашей дружбы были ничем. Неужели я ничего не значила? Я хочу вернуться туда и стереть с его лица эту невежественную ухмылку.
Единственное, что меня смущает, так это то, что прошло так много времени, но он ничуть не постарел. Он выглядит так же. Он… великолепен. Словно годы были добры к нему, сохранив его красоту, в то время как мою оставили увядать.
В детстве я видела только друга, того, кто общается со мной, того, кому нравится проводить со мной время. Но сейчас, когда этот сукин сын улыбнулся мне, у меня мурашки побежали по коже.
Срань господня.
Он, наверное, вдвое старше меня, и вот я думаю о том, как было бы здорово снова прикоснуться к нему… или почувствовать, как он прикасается ко мне. Уф… хватит.
Выбросив из головы грязные мысли, я направляюсь на кухню, чтобы заняться приготовлением ужина. Мама предупредила, что сегодня задержится. Несколько женщин, которые с ней работают, пригласили её куда-то выпить. Она хотела отказаться, но я уговорила её пойти выпустить пар. Я тоже не прочь выпить. Сегодня было слишком много всего.
Она сказала, что мне не стоит беспокоиться об ужине для неё, но я приготовлю на случай, если она проголодается, когда вернётся домой. Лично я всегда умираю с голоду после ночной выпивки.
Я выбрала спагетти с фрикадельками. Это всегда было моим любимым блюдом. Это первое, что мама научила меня готовить, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать.
Обсушив спагетти и переложив их в стеклянную миску, я возвращаюсь к плите, где жарятся фрикадельки.
От восхитительного запаха, разносящегося по кухне, у меня урчит в животе. Добавив соус маринара, обжариваю фрикадельки ещё 5 минут, затем выключаю плиту и добавляю фрикадельки и соус к спагетти, посыпав их базиликом и тёртым сыром пармезан.
Я всегда любила готовить. Но не думаю, что профессия шеф-повара когда-либо входила в мои планы. Готовить еду для себя и близких – это одно, но зарабатывать на жизнь кулинарией – нет, спасибо.
Кажется, это первый раз, когда я ужинаю одна. Дома мама всегда рядом, а в квартире – Ханна. Как будто я снова в четвёртом классе за «столом лузеров». Вот только никакой Трейси-Мегасучки тут нет.
После ужина я привожу себя в порядок и решаю посмотреть фильм. Уже одиннадцать, а мамы всё ещё нет, а это значит, что в кои-то веки она веселится. Эта мысль вызывает улыбку на моём лице, и я плотнее заворачиваюсь в свой белый пушистый плед на диване. Я решила посмотреть ужастик – «чудесная» идея, раз уж я дома одна.
Откидывая голову на подушки, я чувствую, как тяжелеют мои веки. Ненавижу, когда это происходит, особенно когда ты действительно хочешь досмотреть фильм до конца, но твои глаза так устали, что кажется, будто они слипаются.
Громкий стук в дверь сотрясает воздух, и я практически подпрыгиваю на месте. Это, наверное, мама, но зачем ей стучать? У неё есть ключи. Странно.
Я всё равно встаю с дивана и открываю входную дверь. Почему она не заперта? Я что, забыла её запереть?
Я ожидала увидеть маму, но здесь никого нет…
Ладно, теперь я начинаю паниковать.
Нахмурившись, выглядываю на улицу, чтобы убедиться, что там точно никого нет, закрываю дверь и запираю её на ключ. Кажется, пора спать.
В конце концов, смотреть фильмы ужасов в одиночестве было не самой лучшей идеей. Я всегда так. Набираюсь смелости посмотреть бог знает какой ужастик, а потом жалуюсь на то, что вздрагиваю от любого услышанного звука.
Как только поворачиваюсь, собираясь отправиться в постель, я натыкаюсь на что-то твёрдое, и когда открываю рот, чтобы закричать, большая рука накрывает его и прижимает меня к деревянной входной двери. Вот и всё, да? Сейчас я умру. Умный ход – забыть запереть дверь, дура.
Но когда я смотрю на нападавшего, меня захлёстывает волна облегчения. Эти серебристые глаза смотрят на меня сверху вниз, на его губах появляется ненасытная ухмылка. Моё облегчение быстро сменяется гневом.
Какая наглость у этого человека.
Очевидно, что у него проблемы с «личными границами». Эта хрень, возможно, и развлекала мой маленький детский мозг в восемь лет, но сейчас она меня не трогает. Если Векс думает, что, ворвавшись в мой дом, заставит меня простить и забыть о том, что он меня бросил, и это сработает, то ему блядски не повезло.
О чём, мать его, я вообще думала в детстве? Подружиться с незнакомым взрослым мужчиной, как будто это самая нормальная в мире вещь. Теперь, когда я стала взрослой, это звучит ебануто.
Я пытаюсь убрать его руку от своего рта, но он крепко держит меня и наклоняется вперёд, слегка касаясь своим носом моего.
– Ш-ш-ш.
Он медленно убирает руку, проводит пальцами по моей щеке, и отстраняется. Впервые я чувствую, что снова могу дышать. Моё сердце бешено колотится в груди, когда я смотрю на него снизу вверх.
– Что ты, блядь, делаешь? – наконец удаётся выдавить мне. Он хмурится, скрестив руки на груди, его взгляд блуждает по моему телу, прикрытому только тонкой белой майкой и шортами для сна.
Внезапно воздух вокруг нас становится холодным, отчего я начинаю дрожать. Я чувствую, как мои соски твердеют под майкой, и тут же замечаю, что его взгляд скользит к моей груди. Воздух кажется ледяным, но, ебать, моя кожа горит от того, как он смотрит на меня.
Я складываю руки на груди, чтобы прикрыться, и чувствую, как горят мои щёки. На его губах появляется хитрая ухмылка, он отводит взгляд и начинает расхаживать по гостиной, словно владеет этим грёбаным местом.
– Эм, прошу прощения. Как ты сюда попал? – спрашиваю, наблюдая, как он рассматривает семейные фотографии, украшающие стену над камином.
Векс не отвечает, только слегка поворачивается и смотрит на меня. Я усмехаюсь, глядя на него. Я не видела этого мужчину десять лет, а потом он просто появляется и расхаживает по моему дому как ни в чём не бывало.
Я чуть из кожи не выпрыгиваю, когда тишину нарушает звонок моего телефона. Прежде чем направляюсь в свою спальню, откуда доносится звонок, я поворачиваюсь к нему, бросая яростный взгляд:
– Ты! Убирайся. Просто исчезни. Ты же в этом профи, – я поворачиваюсь и направляюсь в свою комнату.
Это Ханна. Снова. Быстро хватаю телефон с кровати, но, но не успеваю ответить, как его вырывают у меня из рук.
– Эй! Отдай, – огрызаюсь на него. Я даже не слышала, как Векс подошёл ко мне.
Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах пляшет веселье, когда он поднимает мой телефон высоко над моей головой. Я ни за что на свете не прыгну ради этого, а даже если бы и подпрыгнула, никогда бы не достала такой высоты.
– Разве я не сказала тебе уходить? – шиплю сквозь стиснутые зубы, глядя на него снизу вверх.
– Ты забыла «пожалуйста».
Он, мать его, шутит? Я усмехаюсь, прикрывая веки и делая глубокий вдох. Когда открываю глаза, его взгляд прикован к моему, а на губах играет ухмылка.
– Уйди. Пожалуйста.
Он мгновение молчит, а потом его улыбка становится шире, и он шепчет:
– Нет.
Невероятно. Клянусь, я бы дала ему пощёчину. Но, судя по всему, он, вероятно, принял бы это за флирт. Отлично. Теперь я не могу выкинуть эту картинку из головы. Я даю ему пощёчину, он хватает меня, прижимает к себе и просит сделать это снова. Моя кожа горит от одной этой мысли.
Внезапно его улыбка гаснет, а глаза темнеют, скользя по мне.
– Пожалуйста, – тихо прошу, голос срывается, когда мы смотрим друг другу в глаза.
Он не произносит ни слова. Опускает мой телефон, отдаёт его мне, поворачивается и выходит из моей комнаты.
Я смотрю, как он уходит, и мне кажется, что моё сердце вот-вот выскочит из груди. Через несколько секунд я слышу, как хлопает входная дверь, и чувствую, что снова могу дышать.
Что, сука, это было?
Мне просто нужно было убраться оттуда. Если бы задержался ещё на секунду, я бы сделал именно то, чего она хотела. Прижал бы её к полу и умолял дать мне пощёчину.
Блядь, я бы позволил ей делать со мной всё, что она захочет. Возможность проникнуть в её разум и посмотреть, что там происходит, – это одновременно и благословение, и проклятие. Я могу остановиться, но с какой стати мне это делать? Мне нравится видеть, какие порочные мысли проносятся в её хорошенькой голове.
Пока я копался в мозгах дорогой Лили, я забыл забрать ещё одного человека на поезд душ. Упс. Теперь я по уши в дерьме. Не удивлюсь, если меня уволят. Ха, уволят. Забавно.
Последнего жнеца уволили аж… а, точно, 31-го Неваря.
Мотнув головой над собственной тупой шуткой, я направляюсь к Собору Эребуса.
Арк-жнецы чуть-ли не отшатываются, когда видят, что я приближаюсь. Практически слышно общий вздох, когда я вхожу на то, что они считают очередной бессмысленной лекцией. Они закатывают глаза, я вижу, даже если пытаются скрыть это за торжественными взглядами и псевдопрофессиональной озабоченностью. Всё по одному сценарию: очередная воодушевляющая речь о том, что пора взяться за ум, что я, оказывается, единственный отвечаю за поддержание «баланса жизни и смерти».
Будто это лично я виноват в переполненных душах и хаотической энергии, клубящейся на перекрёстках.
Пару сотен лет назад я был полностью предан этому. Нет, не просто предан – посвящён. Я верил в систему, в неотъемлемый порядок вещей. Моя цель была ясна: обеспечить чистым душам мягкую дорогу к мирной загробной жизни, которую они заслуживают, в Эфирном Царстве, а проклятые души… что ж, они найдут свой путь в Чистилище, чтобы искупить свои земные грехи.
Я гордился своей работой, испытывал тихое удовлетворение от осознания того, что играю решающую роль в грандиозном космическом механизме. Сейчас? Сейчас всё это ощущается… иначе. А жнецы – с их многострадальными несуществующими душами – не могут этого вынести.
Было несколько случаев, когда я случайно раскрывал себя и позволял нескольким людям увидеть меня. Ладно, женщинам. Я позволил нескольким женщинам увидеть меня, и, возможно, это не было случайностью.
Одно тянуло за собой другое, и в итоге я действительно занялся с ними сексом. Самый лучший, самый глупый поступок, который я когда-либо совершал, и лекции, которые я слушал после этого, были безумными. Я думал, сам дьявол сдерёт с меня кожу живьём.
Но с тех пор, как она вошла в мою жизнь, безэмоциональный ангел смерти почувствовал себя проклятой душой. Она заставила меня смотреть на людей иначе. Не просто как на души, которые надо забрать, и не как на людей, с которыми можно время от времени трахнуться.
Их эмоции стали тем, что я хотел узнать, прочувствовать. И это то, что она делает. Она заставляет меня чувствовать себя более живым эмоционально, чем я когда-либо буду физически.
Теперь я на волосок от того, чтобы у меня вырвали косу и бросили мою задницу в Чистилище вместе с другими бедными потерянными душами.
Я останавливаюсь перед большими чёрными железными дверьми и поправляю капюшон своей мантии. Выдыхаю, распахиваю двери, и вижу главного жнеца: высшего арк-жнеца, Офиэля, стоящего у Алтаря Душ.
Он выглядит раздражённым. Его пристальный взгляд пронзает меня, когда я направляюсь к нему. Его серебристые глаза приобретают оттенок красного, когда я подхожу ближе. Ага. Он в бешенстве.
– Сэр, – тихо говорю я, опускаясь перед ним на одно колено и склоняя голову.
– Встань.
Пиздец.
Скрипя зубами, я делаю, как он говорит, и выпрямляюсь, глядя прямо на него, и, клянусь, он вот-вот набросится на меня.
– Объяснись, – говорит он, складывая руки на груди, и делает несколько шагов ко мне, пока не оказывается прямо передо мной.
– Я… у меня нет никаких объяснений, сэр.
Он усмехается, качая головой. Что, блин, я должен был сказать? Я же не мог прямо заявить, что забыл про умирающего, потому что слишком увлёкся играми с разумом Лили.
– Так вот в чём дело? Человеческая девчонка, – говорит он, и мои глаза слегка расширяются. – Не очень-то весело, когда кто-то вторгается в твой разум, не так ли?
Я мысленно стону, когда он обходит меня.
– Мы уже говорили об этом раньше, Векслорн. Я говорил тебе держаться от неё подальше, но ты продолжаешь ослушиваться. Ты хочешь, чтобы тебя изгнали в Чистилище?
– Нет, сэр, – отвечаю, стараясь держать голову пустой, чтобы этот ублюдок снова не полез мне в мысли. Ебать. Лили так же себя чувствует, когда я это делаю? Теперь мне почти стыдно. Почти.
– Тогда держись от неё подальше. Мы не общаемся со смертными. Ты и так не придерживаешься канонов и, очевидно, не можешь себя контролировать, когда дело касается её. Держись. От неё. Подальше. Ты понял? – на этот раз он говорит немного резче, останавливаясь передо мной и удерживая мой взгляд.
– Понял.
Он отворачивается, поднимается по ступеням и исчезает за дверями позади алтаря.
Ага, конечно, я понял. Если он думает, что я буду держаться от неё подальше, то ему скорее повезёт отрастить себе долбаную душу. Я провёл последние десять лет, присматривая за ней и защищая. И ни за что не перестану.
Если из-за этого меня швырнут в Чистилище, что ж, пусть так. Но только после того, как я развращу её тело, разум и душу до такой степени, что её отправят туда вместе со мной.
О да, я позабочусь о её проклятой душе.
