Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"

Автор книги: Исабель Альенде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

У меня почти получилось стать такой же, как дед, но природа меня предала: у меня выступили груди – едва лишь пара слив над рёбрами – и мой план пошёл к чёрту. Взрыв гормонов для меня стал настоящей катастрофой. За какие-то недели я превратилась в закомплексованную девочку с пылающей от романтических мечтаний головой, чьей главной заботой было привлечь противоположный пол – задание не из лёгких, потому что мне не хватало даже минимального обаяния, и я постоянно ходила взбешённой. Я не скрывала своей ненависти к большинству знакомых мне мальчиков, поскольку и так казалось очевидным, что я куда умнее. (Я несколько лет училась прикидываться дурочкой для того, чтобы мужчины чувствовали себя на высоте. Нужно бы каждому увидеть, сколько труда для этого требуется!) Я провела эти годы, обуреваемая феминистскими идеями, которые бурлили в моём мозге, и мне было никак их не выразить структурированным образом. Ведь до сих пор ещё никто не слышал о чём-то подобном в моём кругу. В то же время мне хотелось быть как все остальные девочки, мои ровесницы, быть принятой, желанной, завоёванной, защищённой.

Моему бедному деду выпало на долю справляться с самым несчастным подростком в истории человечества. Ничто, кроме речей бедного старика, меня не утешало. Он говорил не так уж много. Иногда дедушка бормотал, мол, для того чтобы быть женщиной, я не плоха. Это не меняло факта, что он предпочёл бы внука, которого тогда обучал бы пользоваться своими рабочими инструментами. По крайней мере, ему удалось избавиться от моего серого костюма посредством простого метода сожжения одежды в патио. Устроив скандал, я в глубине души чувствовала благодарность, хотя была уверена, что будь я в той шмотке или нет, ни один мужчина никогда бы на меня не посмотрел. И, тем не менее, несколько дней спустя случилось чудо: передо мной объявился первый мальчик – Мигель Фриас. Я была в таком отчаянии, что схватилась за него как краб и больше не отпускала. Спустя пять лет мы поженились, у нас появились двое детей и мы жили вместе двадцать пять лет. Но лучше мне не забегать вперёд….

На ту пору дед снял траур и вновь женился на дородной даме с императорской внешностью, по чьим венам текла кровь немцев-колонистов, прибывавших весь XIX век из Шварцвальда заселять юг. В сравнении с ними мы казались дикими и подобающе себя вели. Вторая супруга моего деда была импозантной валькирией, высокого роста, белокожей и светловолосой – обладательница круглого фасада и запоминающейся кормы. Она вынужденно терпела мужа, который во сне постоянно шептал имя своей первой жены, и боролась с семейной политикой, не принимающей её всю целиком, и во многих случаях делала жизнь женщины невозможной. Я сожалею, что так случилось, потому что без неё старость патриарха была бы очень одинокой. Она была прекрасной хозяйкой дома и кухаркой; а также была женщиной властной, трудолюбивой, экономной и неспособной понять вывернутый смысл юмора нашей семьи. Её распоряжением из кухни исчезли вечные фасоль, чечевица и горох; она готовила утончённые блюда, которые её падчерицы поливали острым соусом, перед тем как попробовать. А ещё женщина вышивала первоклассные полотенца, которыми дети обычно отчищали глину с обуви. Я представляю, что для неё воскресные обеды с этими дикарями скорее были нестерпимой пыткой, и всё же она устраивала их десятилетиями, чтобы доказать, мол, что бы мы ни делали, нам её не победить никогда. В той борьбе по решимости она поставила точку.

Эта порядочная дама не участвовала в нашем с дедом сообщничестве, но составляла нам компанию по вечерам, когда мы слушали ужастик по радио с приглушённым светом: она безразлично вязала по памяти, а мы с дедом умирали от страха вперемешку со смехом. Старик смирился со средствами общения, у него было допотопное радио, которое он сам вынужденно настраивал ежедневно. С помощью некоего «мастера» установили антенну, а также несколько кабелей, соединённых с металлической решёткой, чтобы улавливать волны от инопланетян – ведь моей бабушки, способной вызывать их на сеансах, уже не было с нами.

В Чили существует институт «преподавателя», как мы называем любого (женщину при этом – никогда), у которого в распоряжении плоскогубцы и провод. Если речь идёт о ком-то особенно примитивном, такого мы нежно называем «руководитель Терека», другими словами, преподаватель-«сухарь», почётное звание, означающее почти то же, что и «магистр». Вооружившись плоскогубцами и проводом, человечку под силу создать всё: от простого рукомойника до турбины самолёта; его творчество и бесстрашие – безграничны. В течение большей части своей долгой жизни дед редко, и то вынуждено, обращался к подобным умельцам, потому что не только был способен починить любую неисправность, но также и смастерить свои собственные инструменты. Но в старости, когда нагибаться или поднимать тяжести уже стало непросто, он рассчитывал на «преподавателя», который, как правило, навещал его – они вместе работали, попивая джин. В Соединённых Штатах, где рабочая сила – дорогая, у половины мужчин есть гараж, полный инструментов, а люди с юности учатся читать руководство пользователя. Мой муж, по профессии адвокат, владеет пистолетом, который стреляет гвоздями, агрегатом, который режет камни, и ещё одним, рукав которого плюётся цементом. Мой дед был исключением среди чилийцев, потому что ни один представитель среднего класса из тех, что ближе к высшему, не был способен расшифровать руководство пользователя, и не марал руки в машинном масле. Для этого есть «преподаватели», у которых самые гениальные решения сочетаются со скромнейшими средствами и минимальной суетой. Я была знакома с одним таким – он упал с девятого этажа, устанавливая окно, и чудесным образом остался невредимым. Он поднялся на лифте не без синяков, чтобы попросить прощение за сломанный молоток. Мысль воспользоваться ремнём безопасности или потребовать возмещения убытков никогда не приходила ему в голову.

В глубине сада стоял домик моего деда, который, естественно, занимала прислуга и в котором меня расположили. Впервые в жизни у меня появились личное пространство и тишина – роскошь, без которой со временем я уже не жила. Я училась днём, а по вечерам читала книги по научной фантастике, которые брала в карманных изданиях за несколько сентаво в киоске за углом. Как и все чилийские подростки того времени, я ходила с Волшебной горой и Степным волком под мышкой, чтобы произвести впечатление. Не помню, как я читала эти книги. (Чили, возможно, единственная страна, в которой Томас Манн и Герман Гессе были вечными бестселлерами, хотя я себе не представляю, что у нас общего, например, с Нарциссом и Голдьмундом.) В библиотеке деда я наткнулась на коллекцию русских романов и полное собрание сочинений Анри Труайя, который писал длинные семейные саги о жизни в России до и во время Революции. Я перечитала эти книги не раз и годы спустя назвала сына Николасом в честь персонажа Труайя – молодого крестьянина, сияющего как утреннее солнце, который влюбился в супругу своего хозяина и пожертвовал жизнью ради неё. От этой столь романтичной истории, насколько я её помню, у меня даже сейчас льются слёзы. Вот такими были мои любимые книги, и такие они до сих пор: страстные персонажи, благородные причины, смелые мужественные поступки, идеализм приключений и, по возможности, отдалённые места с суровым климатом, как, например, Сибирь или какая-то африканская пустыня, то есть места, которые я даже не думаю посещать. Тропические острова, столь манящие отдыхающих в отпуске, – катастрофа для литературы.

А ещё я ежедневно писала маме в Турцию. Письма задерживались по два месяца, но мы никогда не считали это проблемой, ведь мы – маньяки эпистолярного жанра: мы писали почти ежедневно все сорок пять лет со взаимным обещанием, что по смерти одной из нас другая уничтожит кучу накопленных писем. Без этой гарантии мы бы не писали свободно. Мне бы лучше не думать о трагедии, которая произошла бы, попади наши письма, в которых мы говорили чушь о родственниках и об остальном мире, в неосторожные руки.

Я помню эти юношеские зимы, когда дождь затапливал внутренний двор и проникал под дверь дома, когда ветер угрожал разнести потолок, а мир сотрясали гром с молниями. Если бы я тогда осталась взаперти, читая книги всю зиму, моя жизнь была бы идеальной, но я была вынуждена учиться. Я, вымотанная и встревоженная, ненавидела ожидать автобуса, не зная, рассчитывать ли мне оказаться среди счастливчиков, которые удачно влезли в салон, или быть поверженной из оставшихся снаружи и обязанных ждать следующего. В вытянутом городе довольно трудно перемещаться с одного конца на другой; подниматься в автобус («микро») это как совершать самоубийство. После часового ожидания рядом с двадцаткой одинаково отчаявшихся граждан, иногда под дождём и стоя в грязной луже, человеку приходилось прыгать как заяц, когда приближался транспорт, кашляя и испуская дым из выхлопной трубы, чтобы попасть на подножку или уцепиться за одежду других пассажиров, которые удачно встали в дверях. Судя по логике, это изменилось. Прошло сорок лет, и Сантьяго уже город совершенно другой, чем был тогда. На сегодняшний день наши микроавтобусы быстрые, современные и часто ходят. (((Единственное неудобство в том, что водители соревнуются между собой, желая первыми добраться до остановки и посадить к себе максимальное количество пассажиров, из-за чего транспорт как бы летает по улицам, сметая попадающееся на пути. Они ненавидят школьников, поскольку ребята платят меньше, и пожилых, те долго садятся в транспорт и выходят из него – вот и делают всё возможное, что бы помешало людям даже подойти к транспорту. Желающий узнать темперамент чилийца непременно воспользуется общественным транспортом города Сантьяго и пропутешествует по стране на автобусе – опыт крайне поучителен, надо сказать. В наши «микро» садятся слепые певцы и продавцы иголок, календарей, марок святых и цветов, ещё ими не пренебрегают фокусники, жонглёры, воры, сумасшедшие и нищие. В целом, чилийцы – народ угрюмый и на улице не смотрят друг на друга, но в автобусах проявляют такую человеческую солидарность, словно бы находятся в бомбоубежищах Лондона времён Второй Мировой войны. И ещё скажем о движении пару слов: чилийцы, по своей природе застенчивые и дружелюбные люди, становятся дикарями, стоит им взяться за руль: так и лезут посмотреть, кто первым окажется на светофоре, петляют, меняя ряды, не сигнализируя об этом, криком и жестом оскорбляют друг друга. Большинство наших оскорблений оканчиваются на «он», так они звучат как французские. Рука, сложенная котелком так, словно человек просит милостыню, – прямой намёк на половые органы человека. Стоит это знать и не совершать неосторожность, понимая жест прямо и подавая монету.

У нас с дедом было несколько незабываемых путешествий на побережье, в горы и пустыню.))) Он пару раз брал меня с собой на овечьи фермы в аргентинскую Патагонию – настоящие скитания на поезде, джипе, запряжённой волами повозке, на лошадином хребте. Мы путешествовали к югу, объезжая великолепные леса с родными деревьями, где всегда идёт дождь. Мы плавали по безгрешным водам озёр, которые, точно зеркала, отражали заснеженные вулканы. Мы пересекали отвесную горную цепь Анд по тайным маршрутам, которыми пользовались контрабандисты. На другой стороне нас подобрали погонщики мулов – несколько мужчин-аргентинцев, людей суровых и молчаливых, с умелыми руками и потрескавшимися лицами, точно кожа сапог. На ночь мы расположились под звёздами, завернувшись в тяжёлые спальные мешки, подложив сёдла под голову в качестве подушки. Погонщики мулов забили барашка и пожарили его на шампурах, которого мы съели, запивая мате – этот зелёный горький чай нам подали в тыкве; она переходила из рук в руки, из которой все сосали через одну и ту же металлическую трубочку. Было бы проявлением невоспитанности с отвращением воротить лицо перед этой трубочкой, вымоченной в слюне и жёваном табаке. Мой дед не верил в микробов по той же причине, по которой не признавал призраков: он никогда не видел и тех, и других. На рассвете мы умывались заиндевевшей водой и могущественным жёлтым мылом, сделанном из овечьего жира и едкой соды. У меня осталось неизгладимое впечатление от этих путешествий, опыт и окружающий пейзаж которых даже спустя тридцать пять лет я описала, ничуть не сомневаясь, в своём втором романе Любовь и тьма, рассказав о побеге его главных героев.

Сумбурные юношеские годы

(((В детстве и юности я воспринимала маму жертвой, отчего очень рано поняла, что не готова повторить её судьбу. Мне казалось, что родиться женщиной – уже невезение, мужчинам куда легче. Думая так, я невольно стала феминисткой задолго до того, как услышала это слово. Желание быть независимой и чтобы тобой никто не командовал настолько старо, что, насколько я помню, оно всегда влияло на мои решения. Оглядываясь в прошлое, я понимаю трудную судьбу мамы, встретившей её, тем не менее, с большим мужеством. Тогда я считала маму слабой женщиной, ведь она зависела от окружавших её мужчин – отца и брата Пабло, контролировавших её расходы и отдававших приказы. На неё не обращали внимания лишь при недомогании, отчего она часто болела. Позже мама сошлась с дядей Рамоном, мужчиной с великолепными качествами, хотя не меньшим мачистом, чем мои дедушка, дяди и остальные чилийцы в целом.

Я чувствовала себя задушенной, в жёстких рамках системы, в которой жили все мы, особенно окружавшие меня женщины. Нельзя было сделать шага вне установленных правил, следовало вести себя как другие, стараться не выделяться или же подвергаться насмешкам. Предполагалось, что я обязана окончить среднюю школу, держать своего парня в узде, выйдя за него замуж до двадцати пяти лет – когда ты старше, это уже не актуально – и почти сразу же обзавестись детьми, чтобы никто не думал, что я прибегаю к противозачаточным средствам.))) Кстати об этом: мне стоит пояснить, что уже изобрели знаменитую таблетку, ответственную за сексуальную революцию, но в Чили говорят о ней шёпотом. Церковь это запрещает, а лекарство добывают только через друга-врача либеральных взглядов, причём в виду того, что всегда лучше предъявить свидетельство о браке. Незамужние были так горячи, что немногие чилийские мужчины вели себя столь вежливо, чтобы использовать презерватив. В туристических брошюрах надо было бы посоветовать гостям страны всегда носить в бумажнике хотя бы один, поскольку возможностей его использовать будет предостаточно. Для чилийца соблазнение любой женщины репродуктивного возраста – добросовестно выполняемая задача. Хотя в своём большинстве мои соотечественники нескладно танцуют, зато очень красиво говорят. Это они первыми обнаружили точку G на женских ушах, и искать её где-то ниже – потеря времени. Самый терапевтический опыт для любой подавленной женщины это пройтись перед строящимся зданием и убедиться, каким образом останавливается работа, а со строительных лесов свешиваются рабочие, чтобы с ней заиграть. Эта деятельность достигла уровня искусства, и существует годовой конкурс, чтобы награждать за лучшие комплименты по категориям: комплименты классические, творческие, эротические, комические и поэтические.

С детства меня научили быть тактичной и притворяться добродетельной. Говорю «притворяться», поскольку то, что делается втихаря, не важно до тех пор, пока об этом не узнают. В Чили мы страдаем особой формой лицемерия: мы закатываем скандал по любой оплошности ближнего, в то время как сами тайно совершаем дикие грехи. (((Откровенность нас несколько шокирует, мы – люди скрытные, в речи предпочитаем эвфемизмы (кормление грудью у нас «дать грудничку картошку»; пытка – «незаконное принуждение»). Мы хвастаемся, что мы крайне эмансипированные, хотя стоически терпим замалчивание тем, которые считаются у нас табу и не обсуждаются: от коррупции (мы её называем «недопустимым обогащением») до цензуры фильмов – упомянем лишь две. Раньше нельзя было крутить в кинотеатрах «Скрипача на крыше», теперь не показывают «Последнее искушение Христа», против которого выступают священники, а католики-фундаменталисты способны заложить бомбу в кинотеатр. «Последнее танго в Париже» мы увидели, когда Марлон Брандо стал тучным стариком, а мода на маргарин уже прошла. Самое сильное табу, особенно для женщин, – сексуальное табу.

Эмансипированные семьи, правда, не все, отправляли своих дочерей в университет – моя семья так не поступала. Мы считали себя интеллектуалами, хотя на деле были средневековыми дикарями. Моих братьев прочили в профессионалы – по возможности, юристами, врачами или инженерами, другие профессии считались второстепенными – меня заняли бы какой-нибудь декоративной работой, прежде чем я целиком отдамся браку и материнству. В те годы женщины-профессионалы были в основном выходцами из среднего класса, который составлял мощный костяк страны. Со временем это изменилось, и в наши дни уровень образования женщин порой превосходит таковой у мужчин.

Я неплохо училась, но поскольку у меня уже был молодой человек, никто, даже я, не думал, что я получу профессию. Я окончила среднюю школу в шестнадцать лет настолько смущённой и незрелой девчонкой, что никак не представляла свой следующий шаг, хотя всегда осознавала, что мне придётся работать, поскольку не бывает феминизма, не подкреплённого экономической независимостью.))) Как говорил мой дед: кто платит, тот и музыку заказывает. Я нанялась секретарём в Организацию Объединённых Наций, где копировала статистику по лесному хозяйству на больших листах в мелкую клетку. На досуге я не вышивала своё приданое. Я читала романы латиноамериканских авторов и дралась врукопашную со всеми мужчинами, кто только ни встречался на моём пути, начиная со своих деда и доброго дяди Рамона. Моё восстание против патриархальной системы лишь усугубилось, когда я пришла на рынок труда и убедилась в недостатках положения «быть женщиной».

А что же на писательском фронте? Полагаю, я в тайне желала посвятить себя литературе, но никогда не осмеливалась облечь в слова столь претензионный проект, поскольку в моём окружении это бы запустило лавину насмешек. Никто не интересовался тем, что говорят, и интересовались ещё меньше тем, что пишут. Я не знала значимых авторов, за исключением двух-трёх англичанок, старых дев, XIX века и национального поэта, Габриелу Мистраль, но она выглядела как мужчина. Писатели были людьми зрелыми, торжественными, далёкими и в своём большинстве мёртвыми. Лично я не знала никого, за исключением своего дядюшки, который обегал квартал, играя на шарманке, и опубликовал книгу о своих мистических опытах в Индии. В подвале лежал тот толстый роман в сотнях экземпляров, явно купленных дедом, чтобы пустить их в оборот, которыми мы с братьями пользовались в детстве, строя из них крепости. Нет, литература определённо не разумный выход для страны наподобие Чили, где презрение к интеллекту женщин всё ещё в самом рассвете. (((Благодаря беспощадной войне нас, женщин, зауважали наши поработители в определённых областях, но при нашей малейшей неосторожности мачизм тут же высовывает наружу свою волосатую голову.

Какое-то время я зарабатывала на жизнь секретарём, немного погодя вышла замуж за Мигеля, молодого человека, подаренного мне судьбой, и сразу забеременела нашей первой дочерью Паулой. Несмотря на свои феминистские теории, я была типичной чилийской супругой, самоотверженной и услужливой, точно гейша, которая превращает мужа в ребёнка своими предвосхищением и предательством. Например, достаточно сказать, что я была занята на трёх работах, содержала дом, заботилась о детях, и, как спортсмен, носилась целый день лишь бы выполнить кучу обязанностей, которые я на себя возложила, включая ежедневную ходку к своему деду. А по вечерам я ждала мужа, зажав зубами оливку из его мартини и приготовив костюм, который он наденет на следующее утро. В свои свободные минуты я до блеска начищала его обувь, стригла ему волосы и ногти, как любая Эльвира.

Вскоре я перевелась в офис, устроившись в информационный отдел, где вынужденно редактировала отчёты и поддерживала связь с прессой, и это мне было гораздо интереснее, чем пересчитывать деревья. Признаюсь, я не выбирала журналистику – чуть я отвлеклась, и она сама разом меня схватила. Это была любовь с первого взгляда, внезапная страсть, определившая добрую часть моей жизни. Телевидение Чили того времени – два чёрно-белых канала, зависящих от университетов. Телевидение каменного века, примитивнее и не придумать, и именно поэтому я в него проникла, прямо внутрь; киноэкраны – вот то единственное, что я видела.))) Я кинулась в карьеру журналистики, и при этом нерегулярно занималась в университете. В это время всё ещё существовало ремесло, которому обучали на улице, и была определённая терпимость к спонтанным личностям, как я. Тут самый случай объяснить, что в Чили большинство журналистов всё-таки женщины. Они самые подготовленные, заметные и храбрые в отличие от их коллег-мужчин, хотя почти всегда им выпадает работать под началом представителя сильного пола. Мой дед получил возмутительную новость; он полагал, что в журналистику идут только отморозки, никто в здравом уме не будет разговаривать с прессой, и ни один приличный человек не выбрал бы себе ремесло, чьё сырьё – шутки. Однако в тайне я верю, что он видел мои программы по телевизору, потому что иногда встречался какой-то значимый комментарий.

В эти годы тревожным способом росли кордоны бедноты вокруг столицы с их характерными картонными стенами, жестяными крышами и жителями в лохмотьях. Такие ясно просматривались по дороге из аэропорта, производя крайне плохое впечатление на гостей. Долгое время решением считалось возвести стену и их спрятать. Как говорил один политик тех времён: «Если есть нищета, её не замечают». А ещё, надо сказать, оставались маргиналы, несмотря на все усилия правительства по переселению жителей в более приличные районы, но так ничего и не изменилось. Приехавшие из деревни или из самых заброшенных провинций эмигранты массово искали работу и, оказавшись беззащитными, возводили свои жалкие лачуги.

(((Несмотря на преследование полиции, росло число жителей трущоб, причём организовано. Раз захватив землю, людей оттуда было уже не выгнать и не остановить поток вновь прибывающих. Ранчо выстраивались вдоль грунтовых улочек: пыльные – летом, непролазная грязь – зимой. Босоногие дети ватагами бегали между жилищами, а родители ежедневно уезжали в город на целый день, надеясь найти работу, чтобы «положить в горшок» – туманный термин, означавший что угодно: то несколько скромных купюр, то кости на бульон. Иногда я посещала эти жилища, поначалу с друзьями-священниками, и посильно помогала. Немного погодя, когда феминизм и политические волнения вытащили меня из моей скорлупы, я посещала их чаще и одновременно училась. Будучи журналистом, я делала репортажи и брала интервью, и этот материал помог мне лучше понять наш чилийский менталитет.

Среди наиболее острых проблем ввиду отсутствия надежды встречались алкоголизм и домашнее насилие. Не раз я видела женщин с побитыми лицами. Моё сострадание просто испарилось, ведь напавшему вечно находилось извинение: «был пьяным», «рассердился», «приревновал», «бьёт, значит, любит», «чем же таким я его спровоцировала…?». Меня уверяют в том, что ситуация не особо изменилась, несмотря на ряд превентивных мер. В словах очень популярного танго мужчина ждёт, пока подружка приготовит ему мате, после чего «наносит ей тридцать пять ударов ножом». Теперь полицию обязывают врываться в дома, не дожидаясь осторожного открывания двери или появления в окне трупа с тридцатью пятью ножевыми ранениями, но ещё многое предстоит сделать.))) А как они стоят за детей – и говорить нечего! В прессе постоянно появляется какой-то пугающий случай о замученных детях или умерших от побоев родителей. Согласно Межамериканскому Банку Развития Латинская Америка – цветник насилия и в мире стоит на втором месте после Африки. Насилие в обществе начинается с насилия в семьях. Нельзя подавить преступления на улице, если прежде не прекратить дурное обращение домочадцев, поскольку избитые дети становятся взрослыми насильниками. На самом деле об этом говорят, сообщают в прессе, существуют убежища, программы образования и полицейская защита для жертв, но в те годы это была запретная тема.

У населения классовое сознание, оно гордится своей принадлежностью к пролетариату, которому я удивляюсь на примере столь карьеристского общества, как чилийское. Позже я поняла, что карьеризм – собственность среднего класса. У бедных его нет даже в зародыше – они слишком заняты своими попытками выжить. В последующие годы у этих обществ появляется политическое образование, люди самоорганизуются, становясь плодородной основой для левых партий. Десять лет спустя, в 1970-м году, именно они стали определяющими на выборах Сальвадора Альенде, отчего сами пострадали в результате сильнейшей репрессии в годы военной диктатуры.

Я очень серьёзно занималась журналистикой, несмотря на своих коллег тех лет, считающих, будто я сочиняла свои репортажи. Я их не сочиняла, а лишь немного преувеличивала. (((Прошлые причуды всё ещё со мной: я до сих пор охочусь за новостями и историями, вечно хожу с карандашом и блокнотом в сумочке, чтобы записывать всё, привлекающее моё внимание. То, чему я научилась раньше, теперь мне очень помогает в литературе: работать под давлением, брать интервью, проводить исследование, эффективно пользоваться языком. Я не забываю, что книга – не самоцель. Как газета или журнал, она только средство общения, отчего я стараюсь вцепиться в шею читателя и не отпускать до конца. Конечно, мне это не всегда удаётся, читатель – субъект уклончивый.

Кто он, читатель? Когда американцы задержали в Панаме впавшего в немилость генерала Норьегу, у него обнаружили две книги: Библию и «Дом духов». Никто не знает, для кого пишется книга. Она – послание в бутылке, брошенной в море с надеждой, что когда-нибудь она достигнет другого берега. Я очень благодарна, когда кто-то, как, например, Норьега, находит книгу и читает её.

Между тем дядю Рамона назначили представителем Чили при ООН в Женеве. Наша с мамой переписка занимала меньше времени, чем когда одна из нас была в Турции, и время от времени мы даже разговаривали по телефону. Когда нашей дочери Пауле исполнилось полтора года, муж получил стипендию на обучение инженерному делу в Бельгии. Брюссель нарисовался на карте рядом с Женевой, отчего я так не хотела упускать возможность навестить своих родителей. Не обращая внимания на своё же обещание обосноваться на месте и ни за что не ездить за границу, мы собрали чемоданы и отправились в Европу. По многим причинам это было отличное решение, ведь я могла изучать радио и улучшать свой французский, на котором не говорила со времён Ливана. В тот год я открыла для себя Женское Освободительное Движение и поняла, что я не единственная ведьма в нашем мире – нас, таких, много.)))

В Европе о Чили слышали немного людей вообще; в мире страна вошла в моду спустя четыре года после выборов Сальвадора Альенде. Она вновь стала такой при военном перевороте 1973 года, с продолжающимся насилием над человеческими правами и, наконец, арестом бывшего диктатора в Лондоне в 1998 году. Каждый раз, когда нашу страну показывают в новостях, это неизменно связано со значимыми политическими событиями, за исключением, когда Чили недолго мелькает в прессе по случаю землетрясения. Если меня спрашивали о национальности, я вынужденно даю долгие объяснения и рисую карту, чтобы показать, что Чили находится не где-то в центре Азии, а на юге Америки. Часто нашу страну путают с Китаем, потому что их названия звучат одинаково. Бельгийцы, привыкшие к мысли о колониях в Африке, как правило, удивляются тому, что мой муж похож на англичанина, а я не негр. Порой меня спрашивали, почему я не ношу типичные наряды, которые, возможно, представляли себе внешним обликом Кармен Миранда в голливудских фильмах: юбка в горошек и корзинка с ананасами на голове. Мы объехали Европу от Скандинавских стран до юга Испании на развалившемся Фольксвагене, ночуя в палатках и питаясь сосисками, лошадиным мясом и жареной картошкой. Это был год ярого туризма.

Мы вернулись в Чили в 1966 году с нашей дочерью Паулой, которая в три года говорила правильно, как академик, и стала специалистом по соборам, и с Николасом в животе. В отличие от Европы, где повсюду встречались длинноволосые хиппи, разворачивались студенческие революции, и праздновалась сексуальная свобода, в Чили было очень скучно. Как-то раз я почувствовала себя приезжей, но вернулась к своему обещанию пустить корни и больше никуда отсюда не уезжать.

(((Едва родился Николас, я вернулась к работе, на этот раз устроившись в женский журнал «Паула», недавно появившийся на рынке. Это единственное печатное издание, пропагандировавшее феминизм и раскрывавшее темы, тщательно замалчиваемые до сих пор: развод, противозачаточные средства, домашнее насилие, супружеская измена, аборт, наркотики, проституция. Скажем больше, в то время слово «хромосома» произносили, краснея от стыда, – у нас была самоубийственная решимость.

Чили – лицемерная, застенчивая страна, щепетильная к чувственности; у нас даже есть креольское выражение, характеризующее такое поведение: мы – «патроны». У нас есть двойной стандарт. Распущенность мужчин ещё терпима, хотя женщинам всё же лучше делать вид, что их интересует не секс, а лишь любовь и романтика. На деле их свобода ничуть не меньше мужской, иначе с кем бы мужчины всё тогда бы проделывали? Девушкам вообще не стоит открыто подыгрывать мужчине в соблазнении – так поступать лучше незаметно. Предполагается, что когда девушка – натура «сложная», ухажёр не теряет своей заинтересованности и уважает её, а иначе, описывая слабый пол, используются не очень лестные эпитеты. Вот ещё одно проявление нашего лицемерия, очередной ритуал сохранения внешних приличий, ведь на деле нарушений супружеской верности, подростковых беременностей, внебрачных детей и абортов у нас не меньше, чем в любой другой стране. Моя знакомая, гинеколог, специализирующаяся на лечении одиноких беременных подростков, утверждает, что среди студенток подобное случается гораздо реже.))) В семьях с низкими доходами отцы делают упор на образование и предоставление возможностей именно сыновьям, а не девочкам. У этих девочек нет планов, их будущее серо, им не хватает образования и уверенности в себе. Кто-то кончает беременностью из-за полного небрежения. Обнаружив своё положение, они удивляются – ведь они по букве закона выполнили предупреждение «не ложиться» ни с кем. То, что случается с девушками за дверью, – не считается.