Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"
Автор книги: Исабель Альенде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Слоеный пирог (чужое, мной отредактированное)
Кто такие чилийцы? Мне трудно дать нам письменное определение, хотя я с первого взгляда узнаю соотечественника на расстоянии пятидесяти метров. Кроме того, я сталкиваюсь с ними на каждом шагу. В священном храме Непала, в джунглях Амазонки, на новоорлеанском карнавале, среди сверкающих ледников Исландии – да где угодно – везде можно встретить чилийца с его ни с чем не сравнимой походкой и певучим говором. Несмотря на то, что на вытянутой территории страны нас разделяют тысячи километров, мы все же слеплены из одного теста; у нас общий язык и похожие привычки. Единственное существующее различие – между высшим слоем общества – за редким исключением потомками европейцев – и аборигенами: аймара и кечуа на севере и мапуче на юге, которые борются за сохранение своей самобытности в мире, где для них остается все меньше места.
Я выросла на сказках о том, что в Чили нет расовых проблем. Я до сих пор не понимаю, как мы смеем произносить подобную ложь. Мы говорим не о расизме, а о «классовой системе» (нам вообще нравятся эвфемизмы), но фактически это одно и то же. Расизм и/или классовость не просто существуют, они прижились и пустили глубокие корни. Те, кто утверждает, что это давно в прошлом, ошибается: в этом я убедилась во время своей последней поездки, когда узнала, что одного из выдающихся учеников Юридического Института при Чилийском Университете не приняли на работу в известную адвокатскую контору, потому что он «не соответствует корпоративному имиджу». Другими словами, потому что он метис и носит фамилию мапуче. Клиенты фирмы не доверили бы ему представлять их интересы; и ни один из них не позволил бы своей дочери встречаться с этим человеком. Как и в других странах Латинской Америки, представители нашего высшего класса относительно белокожие люди, и чем ниже мы спустимся по крутой социальной лестнице, тем ярче проявятся индейские черты. Тем не менее, ввиду отсутствия других ориентиров, большинство чилийцев называют себя белыми; полной неожиданностью для меня оказался тот факт, что в Соединенных Штатах я «цветная». (Однажды, заполняя иммиграционный бланк, я расстегнула блузку, чтобы показать цвет моей кожи чиновнику-афроамериканцу, который собирался записать меня в последнюю расовую категорию своего списка, где значилось: «Другое». Молодой человек не увидел в этом ничего смешного).
Хотя чистокровных индейцев осталось совсем немного – около десяти процентов от всего населения – их кровь течет по венам нашего народа-полукровки. Большинство мапуче низкого роста, коротконогие, с удлиненным торсом, смуглой кожей, темными глазами и волосами, четко очерченными скулами. Они испытывают первобытное недоверие (надо сказать, заслуженное) к не-индейцам, которых называют «huincas», что означает не «белые», а «те, кто украл землю». Эти индейцы, которых насчитывается несколько племен, внесли огромный вклад в становление национального характера, однако раньше ни один уважающий себя человек ни за что не признался бы в том, что имеет к ним какое-либо отношение; их считали пьяницами, лентяями и ворами. Совсем не такого мнения был дон Алонсо де Эрсилья-и-Суньига, выдающийся испанский поэт и солдат, который посетил Чили в середине XVI века и написал «Араукану» – длинную эпическую поэму об испанском завоевании и яростном сопротивлении туземцев. В прологе он обращается к королю, своему господину, и говорит о том, что «… с чистой отвагой и упрямой решительностью они защитили и отстояли свою свободу, пролив во имя ее столько крови, как своей, так и испанской, что воистину немного осталось мест, которые не окрашены кровью и не усеяны костями…. И так много народа пало в этой борьбе, что для формирования нового войска даже женщины идут на войну и, сражаясь иногда не хуже мужчин, гибнут с невиданным мужеством».
В последние годы несколько племен мапуче подняли восстания, и страна больше не может продолжать игнорировать их. По правде говоря, индейцы сейчас в моде. Развелось полным-полно интеллигентов и защитников окружающей среды, рыскающих в поисках какого-нибудь предка с копьем, чтобы украсить свое генеалогическое древо; индеец-герой в роду выглядит гораздо интереснее, нежели тщедушный маркизик в пожелтевших кружевах, из которого придворная жизнь высосала все силы. Признаюсь, я тоже пыталась взять фамилию мапуче, чтобы похвастаться прадедушкой-вождем, как раньше покупались европейские дворянские титулы, однако, до сих пор мне так и не удалось это сделать. Я подозреваю, что именно так мой отец раздобыл свой фамильный герб: три тощие собаки на голубом фоне, насколько я помню. Этот герб хранился в подвале, и о нем никогда не упоминали в разговоре, потому что после провозглашения независимости от Испании все дворянские титулы упразднили, и ни над чем в Чили не смеются сильнее, как над попытками выдать себя за дворянина. В период работы в ООН моим начальником был настоящий итальянский граф, которому пришлось поменять свои визитки, потому что его геральдические знаки вызывали у всех приступы гомерического хохота.
Вожди аборигенов завоевывали свое место, совершая подвиги, демонстрирующие нечеловеческую силу и храбрость. Например, они взваливали на спину ствол дерева из девственного леса, и тот, кто продержится дольше всех, становился токи. Затем, как будто этого было недостаточно, они произносили на одном дыхании импровизированную речь, потому что, помимо физической силы, нужно было продемонстрировать умение связно и красиво говорить. Возможно, именно от них мы унаследовали страсть к поэзии… Власть победителя не оспаривалась до следующего соревнования. Изобретаемые виртуозными испанскими конкистадорами никакие пытки, даже самые ужасные, так и не сломили дух этих смуглых героев, которые умирали без единого стона, насаженные на копье, разрываемые на части четырьмя лошадьми или медленно поджариваемые на решетке для мяса. Наши индейцы не создали такой блестящей культуры, как ацтеки, майя или инки; они были мрачными, примитивными, вспыльчивыми и немногочисленными, но такими отважными, что продержались триста лет в состоянии войны: сначала против испанских колонизаторов, затем – против республики. Их усмирили в 1880, и более века о них ничего не было слышно, однако теперь мапуче – «люди земли» – вновь встали на защиту тех немногих земель, что у них еще остались, оказавшись перед угрозой постройки плотины на реке Био-био.
Формы художественного и культурного выражения наших индейцев так же скромны и незатейливы, как и все, что производится в государстве. Свои ткани они красят в растительные тона: коричневый, черный, серый, белый; их музыкальные инструменты звучат заунывно, словно песни китов; их танцы тяжелы, монотонны и так навязчивы, что со временем вызывают дождь; их ремесленные изделия красивы, но не так роскошны и разнообразны, как работы индейцев Мексики, Перу или Гватемалы.
Аймара, «дети солнца», очень отличаются от мапуче: это те самые боливийские индейцы, которые приходят и уходят, невзирая на границы, потому что эти земли всегда принадлежали им. Они очень приветливы и, хотя и заботятся о сохранении своих традиций, языка и верований, все же приспособились к культуре белых, особенно в том, что касается торговли. Этим они отличаются от немногочисленных групп индейцев кечуа, живущих в самых отдаленных зонах перуанских гор, для которых правительство остается врагом, как и во времена колонизации; война за независимость и создание Республики Перу не повлияли на их существование.
Несчастные индейцы Огненной Земли, южной точки Чили, давно пали жертвами войн и эпидемий; от тех племен осталась разве что горстка алакалуфов. Охотникам выплачивали вознаграждение за каждую пару ушей, принесенную в качестве доказательства убийства индейца; так колонизаторы очистили регион. Это были гиганты, которые жили практически без одежды среди суровых льдов, где только тюлени чувствуют себя как дома. > Я: (((Они не принесли в Чили африканскую кровь, которая подарила бы нам ритм и колорит. К нам не хлынул поток итальянцев, как в Аргентину, отчего мы не экстраверты, не тщеславные и не очень счастливые люди. Не приехали и азиаты по примеру Перу, которые уравновесили бы нашу торжественность и подарили бы нашим блюдам пикантность. Но я уверена в том, что если с четырёх сторон света съехались бы восторженные авантюристы, желая поселиться в нашей стране, гордые семьи кастильцев и басков смешивались бы с ними как можно меньше, не будь они сами северными европейцами. Скажем следующее: наша иммиграционная политика расистская до крайности. Долгое время мы не принимали азиатов, чернокожих и очень загорелых людей. В XIX веке какому-то президенту пришло в голову вывезти немцев из Шварцвальда и выделить им земли на юге, которые, естественно, принадлежали мапуче, а не ему, но на это за исключением законных владельцев никто не обратил внимания. Мысль была такова: тевтонская кровь улучшит наш народ-полукровку, привив ему дух трудолюбия, дисциплины, пунктуальности и организованности. Жёлтый цвет кожи и жёсткие волосы индейцев плохо принимались, и тогдашняя власть подумала, что немецкие гены нам не повредят. Ожидалось, что иммигранты вступят в брак с чилийцами, которые будучи скромными местными жителями от этого только выиграют, как подобное уже произошло в Вальдивии и Осорно, провинциях, которые и по сей день хвастаются высокого роста мужчинами, грудастыми женщинами, голубоглазыми детьми и штруделем, как у немцев. И поныне предрассудки относительно цвета кожи настолько сильны, что женщине достаточно иметь жёлтые волосы, и люди на улице обернутся и посмотрят, даже если у неё лицо игуаны. С раннего детства мне обесцвечивали волосы Байрумом, сладко пахнущей жидкостью. Нет другого объяснения чуду, что мои чёрные от рождения локоны за полгода стали золотистыми ангельскими кудряшками. Братьям такие крайности не потребовались, поскольку один у нас кудрявый мальчик, а другой – блондин.))) В любом случае эмигранты из Шварцвальда – влиятельные люди в Чили и согласно мнению большинства они освободили юг от варваров, превратив его в великолепный рай, каким он является в наше время.
После Второй Мировой войны к нам хлынул разнообразный поток немцев, чтобы искать спасения в Чили, где им так сочувствовали, что наше правительство не объединялось с Союзниками до самого последнего, когда уже было невозможно сохранять нейтралитет. Во время войны чилийская партия нацистов щеголяла в коричневой униформе, при флагах со свастикой и с руками вверх. Моя бабушка бегала за ними, кидаясь помидорами. Эта дама была исключением, потому что в Чили живёт настолько антисемитский народ, что слово «еврей» считалось ругательством. У меня есть друзья, которым полоскали рот водой с мылом, если они осмеливались его произносить. Чтобы к ним обратиться, говорили «израильтянки» или «иудеи» и почти всегда шёпотом. До сих пор существует таинственная Колония Дигнидад, полностью закрытое нацистское поселение, как если бы они были независимой нацией, которую не удалось уничтожить ни одному правительству, потому как полагали, что она рассчитывает на тайную защиту Вооружённых Сил. Во времена диктатуры (1973—1989 гг.) здесь располагался центр пыток, используемый спецслужбами. В действительности их начальник оказался беглецом от правосудия, обвинённым в насилии над малолетними и других правонарушениях. И всё же крестьяне из округи сочувствовали предполагаемым нацистам – ведь они содержали отличный госпиталь, оказывающий услуги населению. При входе в колонию есть немецкий ресторан, в котором предлагают лучшие местные кондитерские изделия. В заведении работают странные светловолосые мужчины – все сплошь с нервными тиками и глазами ящерицы, людям они отвечают односложно. Лично я не проверяла, мне об этом рассказывали.
(((В XIX веке сюда массой хлынули англичане, взяв под контроль морской и железнодорожный транспорт и также импорт и экспорт товаров. В нашей стране есть их потомки в третьем или четвёртом поколении, никогда не жившие в Великобритании, но считавшие её своим домом, которые непомерно гордились тем, что говорили по-испански с акцентом и узнавали новости из устаревших газет, поступающих к нам с большим опозданием. Мой дед, сотрудничая со многими компаниями, разводившими овец в Патагонии для английской текстильной промышленности, рассказывал, что никогда не подписывал контракта; хватало сказанного слова и рукопожатия. Англичане – «гринго», так мы обычно называем всех светловолосых, чей родной язык – английский – создали здесь школы, клубы, и научили нас кое-каким скучнейшим играм, включая бридж.
Мы, чилийцы, любим немцев за сосиски, пиво и прусский шлем, а ещё за гусиную походку, которую переняли наши военные для парадов; на самом деле мы скорее подражаем англичанам. Мы настолько ими восхищаемся, что считаем себя англичанами Латинской Америки, как и принимаем англичан за чилийцев Европы. В нелепой Фолклендской войне (1982 г.) вместо поддержки своих соседей аргентинцев мы встали на сторону британцев, благодаря чему их премьер-министр Маргарет Тэтчер близко подружилась со зловещим генералом Пиночетом.))) Латинская Америка никогда не простит нам подобной оплошности. Несомненно, у нас есть какие-то общие вещи с детьми светловолосого Туманного Альбиона: индивидуализм, хорошие манеры, понятие «честной игры», классовость, бережливость и плохие зубы. (Английская бережливость, разумеется, не касается королевской власти, которая такой же английский дух, как пустыня Мохаве для Лас-Вегаса.) Нас очаровывает эксцентричность, которой англичане обычно хвастаются, но нам не дано ей подражать, потому что мы слишком боимся быть смешными; напротив, мы старательно прививаем себе их явный самоконтроль. Говорю – явный, потому что в определённых обстоятельствах, как например футбольный матч, англичане и чилийцы одинаково сходят с ума и способны расчленить соперников. Точно так же, несмотря на славу уравновешенных, и те, и другие временами становятся зверски жестокими. Совершённые англичанами злодеяния на протяжении истории компенсируются учинёнными чилийцами и едва имеют под собой весомый повод и безнаказанность. Наша история усеяна примерами дикости. Не зря девиз нашей родины – «правом или силой» – фраза, которая всегда мне казалась особенно глупой. За девять месяцев революции 1891 года умерло больше чилийцев, чем за четыре года войны Перу с Боливией (1879—1883), многих расстреляли в спину или замучили, других бросили в море с привязанными к щиколоткам камнями. Метод заставить исчезнуть идеологических врагов, который повсеместно применяли различные латиноамериканские диктатуры в 70-е и 80-е годы ХХ века, в Чили имели место быть уже как век. Это не означает, что на всём континенте наша демократия была самой прочной и древней.
Мы гордились работоспособностью наших учреждений, наших неподкупных «полицейских», серьёзностью судей и тем, что ни один президент не разбогател при власти; наоборот, часто покидал дворец «Ла Монеда» беднее, нежели когда приступал к работе. С 1973 года мы больше не хвастаемся подобными вещами.
Помимо англичан, немцев, арабов, евреев, испанцев и итальянцев, к нашим берегам прибывают иммигранты из Центральной Европы, учёные, изобретатели, академики и какие-то истинные гении. Всех без исключения мы называем «югославами».
После Гражданской войны в Испании, удирая от разгрома, к нам прибыли беженцы. В 1939 году поэт Пабло Неруда по заданию чилийского правительства зафрахтовал судно «Виннипег», которое отчалило из Марселя, увозя интеллектуалов, писателей, артистов, врачей, инженеров и мастеров-ремесленников. Состоятельные семьи из Сантьяго приехали в Вальпараисо встречать «Виннипег» и были гостеприимны к путешественникам. Мой дедушка был среди них; за его столом всегда находили место для друзей-испанцев, которые часто заходили неожиданно. Тогда я ещё не родилась, хотя и росла, слушая рассказы о гражданской войне и песни, усеянные ругательствами увлечённых анархистов и республиканцев. Колониальную дремоту страны эти люди основательно встряхнули своими идеями, искусством и ремёслами, страданиями и страстями, своей экстравагантностью. Среди беженцев оказался каталонец, друг нашей семьи, который однажды отвёл меня взглянуть на линотип. Это был нервный и худощавый молодой человек с профилем яростной птицы, который не ел зелень, считая её пищей ослов, и жил с навязчивой идеей вернуться в Испанию после смерти Франко, не подозревая о том, что мужчина проживёт ещё лет сорок. Он был типографом по призванию и пах смесью чеснока и чернил. С дальнего угла стола я видела, как он ел без аппетита и разглагольствовал против Франко, монархии и священников, и притом никогда не смотрел в мою сторону, потому что одинаково ненавидел и детей, и собак. На удивление, однажды зимним днём каталонец объявил, что отведёт меня на прогулку, затем завернулся в длинный шарф, и мы молча пошли. Мы добрались до серого здания, пересекли металлическую дверь и двинулись по коридору, где громоздились огромные рулоны бумаги. Его стены сотрясал оглушительный шум. Тогда я увидела, как он преобразился, шаг стал лёгким, засверкали глаза, и он улыбнулся. Впервые он ко мне прикоснулся. Взяв за руку, он провёл меня перед изумительной машиной, разновидностью чёрного паровоза, со всеми механизмами на виду, выпотрошенной и ужасающей. Он коснулся её штырей, и с грохотом войны западали матрицы, образуя строчки текста.
– Чёртов немец-часовщик, эмигрировавший в Соединённые Штаты, придумал это чудо в 1884 году, – закричал он мне в ухо. – Это называется линотип. Перед тем как составить текст, строчки укладывали вручную, буква за буквой.
– Почему, чёрт побери? – спросила я тоже криком.
– Потому что двенадцать лет назад мой отец придумал такую же машину, и она работала во внутреннем дворе, и на это всем было до лампы, – ответил он.
Типограф никогда не вернулся в Испанию, он остался управлять словесным аппаратом, женился, у него внезапно появились дети, он перешёл на растительную пищу и приютил несколько поколений уличных собак. Воспоминание о линотипе и любовь к запаху чернил и бумаги остались со мной навсегда.
В обществе, в котором я родилась, ещё с сороковых годов существовали непреодолимые границы между социальными классами. Эти границы, уже более размытые, есть и теперь; они вечные, как великая Китайская стена. Раньше было невозможно подняться по социальной лестнице, по которой чаще спускались вниз, и для этого порой было достаточно переехать в другой район или неудачно жениться, под чем подразумевались не злодей или бессердечная женщина, а представитель низшего социального класса. Деньги почти ничего не стоили. Как никто не переходил в класс ниже, беднея, так никто и не попадал в высший класс, накопив или заработав, в чём убедились арабы и евреи – разбогатев до максимума, их всё равно не принимали в исключительные круги «порядочных людей». Так назывались находящиеся на вершине социальной пирамиды (это воспринимается как должное, полагаю, что все остальные – «сброд»).
Иностранцы слабо понимают, каким образом работает наша шокирующая классовая система, потому что все средства массовой информации относятся к ним дружелюбно и любезно. Худшим эпитетом в адрес военных, пришедших к власти в семидесятые годы, было «гнилые бунтари». Мои тёти считали, что быть пиночетистом – самый китч. Так они говорили, придерживаясь классизма, а не стремясь покритиковать диктатуру, с которой были полностью согласны. В наши дни мало кто осмелится говорить на людях слово «гнилой», поскольку оно звучит крайне оскорбительно, хотя у большинства оно вертится на языке. Наше общество как слоёный пирог, в котором каждый человек занимает своё место в своём социальном классе, обусловленными фактом его рождения. Люди представлялись – а в высшем классе так и есть до сих пор – двумя фамилиями, чтобы утвердить свои личность и происхождение. У нас, чилийцев, намётанный глаз, и, к какому классу принадлежит человек, мы определяем по физическим данным, цвету кожи, манерности и особенно по тому, как он говорит. В других странах акцент меняется от места к месту, в Чили он различный в зависимости от социального слоя. Обычно мы сразу же догадываемся и о подклассе; подклассов у нас примерно тридцать, согласно разным уровням пошлости, карьеризма, китча, недавно приобретённых серебряных изделий и т. д. Например, принадлежность человека к тому или иному слою узнаётся по курорту, где он проводит лето.
Процесс автоматической классификации, которым занимаются чилийцы при знакомстве, называется «распределение» и приравнивается к собакам, когда они нюхают друг у друга под хвостом. С 1973 года, года военного переворота, который изменил многое в стране, понятие «распределение» несколько усложнилось. Теперь ещё приходится догадываться, настроен ли говорящий «за» или «против» диктатуры. На самом деле очень немногие её поддерживают, но в любом случае лучше выяснить политическую позицию каждого, перед тем как высказать жёсткое мнение. Подобное происходит среди чилийцев, которые живут за границей, и там риторический вопрос – всего один: когда покинешь страну. Если это было до 1973 года, значит, человек от «правых» и бежал от социализма Сальвадора Альенде; если случалось между 1973 и 1978 годами – это явно политический беженец. А вот после этой даты, возможно, и «экономический эмигрант» – к ним относят тех, кто уезжает за границу в поисках работы. И всё же, самое сложное – это определить положение людей, остающихся в Чили, частично от того, что они не привыкли высказывать своё мнение.
Смотрящие в море сирены
Вернувшегося соотечественника никто не спрашивает, ни где был, ни что видел; посещающего нашу страну иностранца мы сразу информируем о том, что наши женщины самые красивые в мире, наш флаг победил в загадочном международном конкурсе, и у нас идеальный климат. Посудите сами: флаг такой же, как у Техаса, а наиболее отличительная черта нашего климата такова: пока стоит засуха на севере, люди на юге точно страдают от наводнения. И когда я говорю о наводнении, то имею в виду библейский потоп, который приводит к появлению множества мёртвых, тысяч пострадавших и разрушенной экономике. Они нужны для того, чтобы разбудить взаимопомощь, которая при нормальных обстоятельствах обычно стопорится. Нам, чилийцам, нравится режим чрезвычайной ситуации. В Сантьяго температура хуже, чем в Мадриде, летом мы умираем от жары, а зимой – от холода, но ни у кого нет кондиционера или приличного отопления, потому что нам его не оплатить, и вдобавок мы вынуждены признать, что наш климат не так хорош, как говорят. Когда воздух становится чересчур приятным, это явный знак, мол, сейчас затрясёт. У нас насчитывается более шестисот вулканов, и в некоторых всё ещё тёплая лава с прошлых извержений. У других наших вулканов – поэтические имена на языке мапуче: Пирепилан, снежный демон, Петроуе, место туманов. (((Время от времени спящие гиганты, не просыпаясь, сотрясаются, протяжно ревя. Тогда кажется, что вот-вот наступит конец света. Специалисты по землетрясениям говорят, что рано или поздно страна Чили исчезнет, скрытая под лавой либо унесённая на дно моря бурной волной, которые обычно бушуют в Тихом океане. Я надеюсь, что факт всё же не обескуражит потенциальных туристов, потому что реализация подобного прямо во время их посещения нашей страны маловероятна.
Женскую красоту мы, пожалуй, рассмотрим отдельно. Это волнующий комплимент на национальном уровне. Правда в том, что за границей я никогда не слышала, насколько, оказывается, эффектны чилийки, как это утверждают мои любезные соотечественницы. Они не лучше венесуэлок, выигрывающих все международные конкурсы красоты, или бразильянок, хвалящихся на пляжах своими мулатскими формами – и это лишь парочка наших соперниц. Согласно популярной мифологии, с незапамятных времён моряки бежали с кораблей, соблазнённые длинноволосыми русалками, которые из моря тщательно осматривают наши пляжи. Грандиозная лесть наших мужчин настолько многообещающая, что ради неё мы, женщины, с лёгкостью простим им многие вещи. Как мужчинам в чём-то отказать, если мы для них прекрасные создания? Раз в этом есть доля правды, то притяжение, пожалуй, некая смесь силы и кокетства, и перед ней способны устоять немногие мужчины, о чём они сами говорят, хотя в моём случае не всё прямо так и есть. Мои друзья считают, что любовная игра взглядов, недомолвок, полного раскрепощения и последующего сдерживания – после этих штучек они неизменно влюбляются. Я полагаю, всё это придумали не в Чили, а позаимствовали в Андалусии.)))
Я несколько лет работала в женском журнале, через который проходят самые востребованные модели и кандидатки на конкурс Мисс Чили. Модели в основном настолько худосочные, что бóльшую часть времени оставались неподвижными, уперев взгляд в одну точку. Они напоминали черепах, чем очень к себе привлекали. Любой, проходящий перед ними мужчина представлял себе, что красотки смотрят на него с изумлением. Эти красавицы казались туристками; по их венам текла явно европейская кровь – высокие, стройные, светловолосые и светлокожие. Так, это не типичная чилийка, которую мы встречаем на улице, метиска, брюнетка и низкорослая. Признаю, что новое поколение – девушки более вытянутые. Современные молодые люди кажутся мне гигантами (я, естественно, всего лишь метр пятьдесят ростом…). Почти все женские персонажи моих романов списаны с чилиек, которых я хорошо знаю, потому что работала с ними и для них несколько лет. Более, нежели сеньориты из высшего класса с длинными ногами и светлыми прядями, меня впечатляют деревенские женщины, зрелые, сильные, труженицы и земные. В молодости такие – страстные возлюбленные, а после – опора своих семей, добрые матери и хорошие подруги мужчин, которые таких часто не заслуживают. Под их крыльями находят приют собственные и чужие дети, друзья, родственники и близкие. Они живут вечно усталые и в услужении у кого бы то ни было, всё всегда откладывая, последние из последних, работают без передышки и преждевременно стареют, но не утрачивают способности смеяться над самими собой, романтичности в желании другого спутника жизни и живущее в сердце пламя бунтарки. У большинства наших женщин призвание мученицы. Они первыми встают обслуживать семью и последними засыпают; они гордятся тем, что страдают и жертвуют собой. С каким удовольствием они вздыхают и плачут, рассказывая друг другу о провинностях мужа и детей!
Чилийки одеваются просто, почти всегда в брюки, носят распущенные волосы и мало красятся. На пляж или вечеринку они ходят все одинаковые и напоминают клонов. Я просматривала старые журналы, с конца 60-х годов до сегодняшнего дня, и вижу, что в этом смысле мало что изменилось за сорок лет. Полагаю, что единственное отличие – объём причёски. У всех есть «чёрное платьице», синоним элегантности, с небольшими изменениями, которое сопровождает женщин с подросткового возраста до гроба. Причина, по которой я не живу в Чили, в том, что на родине мне бы было нечего надеть. В моём платяном шкафу достаточно вуалей, перьев и ярких вещей, словно бы для всего актёрского состава «Лебединое озеро». И ещё я наношу на волосы любую краску, какую только куплю, и никогда не выхожу из ванной, не подкрасив глаза. Вечная диета – символ статуса между нами, несмотря на различные опросы мужчин-респондентов, которые прибегают к таким терминам, как «нежная, пышная, есть за что схватиться», чтобы описать, каких женщин они предпочитают. Мы им не верим: они это говорят, чтобы нас утешить…. Вот почему мы закрываем свои выпуклости длинными свитерами или накрахмаленными леггинсами, в отличие от девушек с Карибских островов, которые гордо подчёркивают свою пышную грудь вырезами, а гладкую заднюю часть светящимся спандексом. Чем больше у женщины денег, тем меньше она ест: высший класс отличается излишней худобой. В любом случае, красота – вопрос линии поведения. Я помню одну сеньору с носом Сирано де Бержерака. Ввиду её небольшого успеха в Сантьяго, она уехала в Париж, где вскоре разместили её цветные фотографии в чалме и в профиль на восьми страницах самого изысканного журнала мод. С тех пор все последующие поколения не забывают об этой даме, как о символе слишком кудахтающей красоты чилийской женщины.
(((Есть легкомысленные люди, полагающие, что в Чили царит матриархат, – такие, возможно, обманулись выдающимися женщинами, которые, по всей видимости, обладают властью в нашем обществе. Это свободные и организованные личности оставляют свою фамилию, даже выйдя замуж, не уступают друг другу в профессиональной сфере, главные в семьях, которые часто сами и содержат. Они интереснее большинства мужчин, что не означает, будто в условиях патриархата у них нет поблажек. Изначально труд женщины и её ум не уважают; мы, женщины, прикладываем в два раза больше усилий, нежели любой мужчина, чтобы нас признавали хотя бы наполовину. Что уж говорить о литературном поприще! Ладно, об этом мы не говорим, потому что у меня сразу подскакивает давление. У мужчин экономическая и политическая власть, которая переходит от одного к другому наподобие эстафеты, а женщины тем временем, за некоторыми исключениями, всё больше маргиналы. Чили – шовинистическая страна, у нас густой от тестостерона воздух и то, что у женщин не оволосённое лицо, – просто чудо.
В Мексике шовинизм вопит о себе даже на фермах, у нас он хотя и скрытый, но от этого не менее пагубный. Социологи видят его причину в завоеваниях, но, поскольку это глобальная проблема, корни шовинизма зародились гораздо раньше. Несправедливо винить во всём испанцев.))) В любом случае я повторю, что там прочитала. Индейцы-арауканцы были полигамными и обращались с женщинами достаточно грубо. Они обычно оставляли их с детьми и отправлялись группами на поиски мест под охоту, где образовывали новые пары и рожали детей, которых затем опять покидали. Матери брали на себя ответственность за малышей как могли – обычай, который в определённой форме всё ещё живёт в психике нашего народа. Чилийки склонны принимать – хотя не прощать – уход мужчины, это явление им кажется повсеместным и имеет под собой чисто мужскую природу. В свою очередь испанские завоеватели в основном не привозили женщин, а вступали в связь с индианками, которые стоили куда меньше простой лошади. От этих неравных союзов появлялись забитые дочери, которых в своё время насиловали, и сыновья, которые со страхом восхищались своими отцами-солдатами, вспыльчивыми, взбалмошными, обладателями всевозможных прав, даже на жизнь и на смерть. Вырастая, молодые люди ассоциировали себя с отцами и никогда с побеждённой расой своей матери. Некоторые завоеватели доходили до того, что у них было по тридцать наложниц, не считая женщин, которых насиловали и сразу же бросали. Инквизиция ожесточалась на мапуче за их полигамные обычаи, но закрывала глаза на гарем из пленных индианок, которые сопровождали испанцев, потому что размножением метисов пополняли число подданных для испанской короны и душ для христианства. От тех насильственных объятий произошёл наш народ, и вплоть до сегодняшнего дня мужчины ведут себя так, словно бы сидят на лошади, смотря на мир сверху, – управляют и завоёвывают. В качестве теории это неплохо, правда?
