Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"

Автор книги: Исабель Альенде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

И. Альенде Моя придуманная страна

…по той или иной причине, я – печальный изгнанник. Так или иначе, я путешествую по территории и живу сам с собой там, далеко, в бесконечной сущности своей родины.

Пабло Неруда, 1972

Несколько слов в качестве вступления

Я родилась в годы Второй мировой войны, годы, окутанные пороховым дымом и полные смертей, и бóльшую часть своей жизни провела в ожидании, что наша планета расколется на части, когда кто-нибудь, безрассудно нажав кнопку, взорвет атомную бомбу. Никто не рассчитывал прожить долгую жизнь; мы носились туда-сюда, впитывая каждое мгновение перед наступлением апокалипсиса, и у нас, в отличие от современного человека, не было времени для копания в себе и ведения дневников. Я выросла в Чили, где любая природная склонность к самосозерцанию подавляется в зародыше. Девиз, определяющий стиль жизни города, следующий: «Спящую креветку сносит течением». В других, более софистских культурах, например, в Буэнос-Айресе или Нью-Йорке, посещение психолога – обычное дело; воздержание считается явным признаком необразованности или бескультурья. И тем не менее в Чили так поступают лишь опасные для общества сумасшедшие и строго в смирительных рубашках. Это всё же ушло в прошлое ещё в семидесятых годах с наступлением сексуальной революции. Возможно, существует какая-то связь…. В моей семье вообще не знали о терапии, хотя кое-кто из родственников – классический пример врачебной практики, поскольку заведомо глупа сама мысль доверять интимные вещи постороннему, которому ещё и платят за то, чтобы он выслушал человека. В этом деле помогут священники и тётушки. У меня мало опыта в глубоких раздумьях, но в течение последних недель я ловила себя на том, что думаю о прошлом с частотой, которая может быть объяснена только как признак преждевременной старости.

Эту лавину мыслей вызвали два недавних события. Первым было случайное наблюдение моего внука Алехандро, который удивил меня, разглядывая в зеркале сетку моих морщин, и сказал с жалостливым участием: «Не беспокойся, бабушка, тебе ещё жить не меньше трёх лет». И я прямо тут же решила, что пришло время по-другому взглянуть на свою жизнь, чтобы знать, как я хочу прожить эти три года, которые были мне так щедро дарованы. Очередным событием стал вопрос от незнакомца во время выездной конференции писателей, которую мне выпало открывать. Мне стоит пояснить, что я не принадлежу странной группе людей, путешествующих по отдалённым местам, которые ловят заразу, а затем публикуют книги, чтобы убедить простаков отправиться вслед за ними. Путешествовать – это абсурдное усилие, и тем более в места, где не предоставляют ночлег. Мой идеальный отпуск – в кресле под солнечным зонтиком в моём патио, за книгой о приключенческих путешествиях, которые я никогда не реализую, за исключением, когда вынужденно сбегаю от чего-либо. Я происхожу из Третьего Мира (а какой второй?) и мне стоит держаться за мужа, чтобы законно жить в первом. Я не намерена возвращаться в далёкое прошлое без явной на то причины. И, тем не менее, вопреки себе я скиталась по пяти континентам и даже прочувствовала на себе добровольное изгнание и статус беженца. Я что-то знаю о путешествиях, и поэтому меня попросили рассказать о них на конференции. Заканчивая свою краткую речь, я увидела, как молодой человек в зрительном зале поднял руку и спросил, какую роль играла ностальгия в моих романах. На секунду я лишилась дара речи. Ностальгия… по словарю – «тоска человека вдали от родины, грусть, вызванная воспоминанием о потерянном счастье». От вопроса я чуть не задохнулась, потому что до настоящего момента я не отдавала себе отчёт в том, что моя писанина – это моё же постоянное лекарство от грусти. Я была иностранкой почти всю жизнь – условие, которое я приняла, потому что у меня не было другого выбора. Несколько раз я вынужденно уезжала, порвав связи и оставив многое позади, чтобы начать всё заново где-то ещё. Я уже и не помню, где я только ни была паломницей. От стольких прощаний я утратила корни и была вынуждена взрастить новые, что я проделала мысленно за неимением географического места, где бы обосноваться. Но осторожно: память – лабиринт, где подстерегают минотавры.

Если бы меня недавно спросили, откуда я, я бы особо не думая ответила, что ниоткуда или латиноамериканка, а, возможно, и чилийка в глубине души. И, тем не менее, сегодня я говорю, что я американка не только потому, что об этом свидетельствует мой паспорт, или потому что это слово прижилось в Америке и на севере, и на юге. Или потому что муж, сын, внуки, большинство друзей, мои книги и мой дом на севере Калифорнии, но ещё и потому, что не так давно террористы разрушили башни-близнецы Всемирного торгового центра и с этих пор кое-что изменилось. В кризис нельзя занимать нейтральную позицию. Эта трагедия никак не вяжется с моим самоощущением. Я понимаю, что теперь я такая же, как и разношёрстное североамериканское население, а ведь раньше я была чилийкой. Я уже не чувствую себя чужаком в США. Увидев обрушение башен, у меня было ощущение, что я пережила схожий кошмар. По ужасающему совпадению – исторической карме – угнанные в США самолёты разбились во вторник 11 сентября, в тот же день недели и месяц, и в тот же утренний час, когда, в 1973 г., случился государственный переворот в Чили. Тогда имел место террористический акт, организованный ЦРУ против демократии. Картины пылающего здания, дыма, пламени и паника обоих событий похожи. В тот далёкий вторник 1973 г. рухнула моя жизнь, ничто уже не было так, как раньше, я потеряла свою страну. В роковой вторник 2001 г. тоже был решающий момент, ничто уже не было так, как раньше, но я приобрела свою страну.

Эти два вопроса – один от моего внука, а второй от незнакомца на конференции – породил настоящую книгу. Я до сих пор не знаю, как далеко я в ней зайду, момент пока неясный, а воспоминания всегда неясны, я вас умоляю остаться со мной ещё ненадолго.

Я пишу эти страницы на чердаке дома, стоящего на крутом холме, оберегаемая множеством витых дубов, созерцая бухту Сан-Франциско, но я происхожу из других мест. Ностальгия – мой порок. Ностальгия – меланхолическое, немного банальное чувство, как и нежность. Оказывается почти невозможным браться за тему, не впав в сентиментализм, но я попытаюсь. Если я, оступившись, окунусь в банальность, будьте уверены, что чуть дальше всё образуется. В моём возрасте – а я не моложе синтетического пенициллина – вспоминаются события полувековой давности. Я не думала об этом десятилетиями ни в детстве, ни в юности. На самом деле меня мало волновали периоды далёкого прошлого, когда мы с мамой смотрели альбомы с фотографиями, и я никого не узнавала за исключением бульдога с невероятным именем Пелвина Лопес-пан. Единственная причина, по которой мне это запомнилось, состояла в нашей, моей и бульдога, удивительной схожести. Есть и наша общая фотография, на которой мне несколько месяцев от роду и на которой мама указала стрелками «кто есть кто». Естественно, моя плохая память говорит, мол, это время было не таким уж счастливым, но полагаю, что это происходит с большинством смертных. Счастливое детство всего лишь миф; чтобы это понять, достаточно взглянуть на детскую сказку. В ней волк съедает бабушку, затем приходит лесоруб и вспарывает ножом брюхо бедному животному, вытаскивает оттуда живую и невредимую старуху. Он заполняет камнями нутро и тотчас зашивает кожу нитью и иглой, вызывая у волка страшную жажду. Он бежит к реке напиться, в которой, будучи слишком тяжёлым, и тонет. «Почему его не ликвидировали проще и по-человечески?» – думаю я. Разумеется, потому что в детском возрасте всё непросто и бесчеловечно. В те времена не было понятия «насилие над детьми», полагали, что лучший способ воспитания малышей – следующий: в одной руке ремень, а в другой – крест. Как и считается само собой разумеющимся право мужчины разобраться с женой, если на столе холодный суп. До всяких психологов и властей, вмешивающихся в проблему, никто не сомневался в благотворном влиянии хорошей взбучки. В отличие от братьев меня не били, но я всё равно жила в страхе, как и все остальные дети в ближайшем окружении.

В моём случае свойственное детству несчастье усугубилось кучей запутанных комплексов, которые даже не поддаются счёту. К счастью, они не нанесли мне ран, которые не вылечило бы время. Однажды я услышала слова знаменитой афроамериканской писательницы, которая с детства чувствовала себя не такой среди семьи и своего народа. Она добавила, мол, через это проходят почти все писатели, хотя никогда не уезжают из своего родного города. Вот, по её убедительным словам, неотъемлемое условие писательского труда: «без чувства неловкости за то, что ты не такая, не возникнет необходимости в писанине». Писанина в конечном счёте – попытка понять собственные обстоятельства и прояснить неразбериху жизни, беспокойство, не терзающее нормальных людей за исключением хронических хипстеров, многие из которых в конце концов становятся писателями, потерпев неудачу на других поприщах. Это для меня существенное облегчение: я не чудовище, есть много других, как я.

Я никуда не вписывалась – ни в семью, ни в социальный класс или религию, которые мне определила судьба. Я не принадлежала бандам, рассекающим на велосипеде по улицам, двоюродные братья не звали меня играть. В школе никто не обращал на меня внимания, а после я очень долго было той, кто не танцует на вечеринках: больше из скромности, чем из-за недостатков во внешности – так я считаю. Гордость взяла верх, я притворилась, что мне это неважно, но я бы продала душу дьяволу за то, чтобы принадлежать группе, в случае если бы сам Сатана появился со столь заманчивым предложением. Корень моей проблемы всегда тот же: неспособность принять то, что другим кажется естественным, и навязчивая склонность высказывать мнение, которое никто не слышит, – этого боится даже потенциальный претендент. (Я не желаю хвастаться, их всегда было немного.) Позже, в годы работы журналистом, у любопытства и дерзости были свои выгоды. Тогда впервые я стала частью общества, у меня был карт-бланш на нетактичные вопросы и право разглашать свои идеи, но это резко закончилось при государственном перевороте 1973 года, который дал волю неконтролируемым зверствам. Всего за одну ночь я стала иностранкой на собственной земле, пока наконец вынужденно не уехала, потому что я не стала бы жить и воспитывать детей в стране, где царил страх и не было места для инакомыслящих вроде меня. В то время любопытство и дерзость запретили указом. За пределами Чили я ждала годами, пока не установится демократия и я вернусь, но когда это произошло, я так не поступила, потому что уже вышла замуж за североамериканца, живущего неподалёку от Сан-Франциско. Я не стала снова жить в Чили, где на самом деле провела меньше половины своей жизни, хотя часто навещала страну. Чтобы ответить на вопрос незнакомца о ностальгии, мне лучше сослаться на мои годы, проведённые исключительно там. А чтобы это сделать, стоит упомянуть семью, потому что понятия «родина» и «народ» перемешались в моей голове.

Вытянутая страна

Начнём с начала, с Чили, этой отдалённой земли, которую немногие узнают на карте, потому что наша страна – самое далёкое место, куда удастся добраться, не упав с планеты. «Почему мы не продали Чили и не купили что-то поближе к Парижу…,?» – спросил один наш писатель. Никто случайно не заходит в эти места, какими бы затерянными они ни были, хотя многие приезжающие, влюблённые в землю и местных, остаются здесь навсегда. Здесь конец всех дорог, стрела от юга до юга Америки, четыре тысячи триста километров холмов, долин, озёр и морей. Так страну описывает Неруда в своём пылком стихотворении:

Ночь, снег и песок – такова форма

моей вытянутой родины,

вся тишина в её длинной линии,

вся её пена – морская борода,

а уголь дарит ей загадочные поцелуи.

Наша узкая территория как некий остров, отделённый от остального континента на севере – пустыней Атакама, самой сухой в мире, так нравится говорить нашим жителям. Это ложное утверждение, потому что весной часть лунного пейзажа, как правило, укутывает цветочное одеяло, напоминая собой чудесную живопись Моне. На востоке – горной цепью Анд, замечательным скалистым щитом и вечными снегами. На западе – крутыми берегами Тихого океана, а с юга – одинокой Антарктидой. У нашей страны резкая топография и различный климат, она усыпана причудливыми препятствиями и сотрясаема вздохами множества вулканов, которые, точно геологическое чудо, существуют на верхушках горной цепи и в морских глубинах, объединённые всеобъемлющим упрямством, присущим местным жителям.

Чилийцы по-прежнему связаны с землёй словно крестьяне, которыми мы были раньше. Большинство из нас мечтает о собственном куске земли, чтобы хотя бы посадить какую-то жалкую зелень. Самая главная газета, «Эль Меркурио», публикует еженедельный вкладыш, посвящённый сельскому хозяйству. Он в общих чертах информирует наш народ о последнем ничтожном жучке, появившемся на картофеле, или о надое молока, полученного от скотины, выращенной на определённом корме. Читатели, живущие среди асфальта и цемента, страстно проглатывают газету, хотя сами никогда не видели живой коровы.

Скажем с большим риском, что четыре резко отличающихся друг от друга вида климата имеют место быть вдоль всей моей ленточной Чили. Страну разделили на провинции с прекрасными названиями, которым военные, у кого есть определённые трудности с запоминанием, присвоили номера. Я отказываюсь их употреблять, потому что недопустимо, чтобы у нации поэтов была карта, усеянная числами, наподобие арифметического бреда. Мы говорим о четырёх крупных регионах, начиная с «большого севера», негостеприимного и сурового, оберегаемого высокими горами, которые занимают четверть нашей территории и прячут в своих недрах неисчерпаемые запасы минералов.

В детстве я ездила на север и этого не забыла, несмотря на то, что с тех пор прошло полвека. Чуть позже мне пару раз выпало пересечь пустыню Атакама и, хотя это, несомненно, чудесный опыт, воспоминания от первого раза всё равно самые стойкие. В моей памяти Антофагаста, которая на языке кечуа означает «деревня крупного солончака», не современный город сегодняшнего дня, а старый нищий порт, пропахший йодом и усеянный рыбацкими лодками, чайками и пеликанами. Антофагаста возникла в XIX веке точно призрак среди пустыни благодаря производству селитры, которая в нашей стране – один из главных продуктов на экспорт вот уже несколько десятилетий. Позже, когда изобрели искусственные нитраты, порт не утратил своей важности, потому что теперь экспортирует медь, а вот компании по производству селитры позакрывались одна за другой, и в пампасах остались только призрачные деревни. Те два слова, «призрачная деревня», возносят моё воображение ещё к первому путешествию.

Я помню, как вся моя семья, нагруженная тюками, поднялась в поезд, который двигался черепашьим шагом по беспощадно испепеляемой солнцем пустыне Атакама до Боливии. Солнце, мелкая галька, километры и километры призрачного одиночества, время от времени заброшенное кладбище, какие-то разрушенные здания из обожжённого кирпича или древесины. Стояла сухая жара, в которой не выживали даже мухи. Жажда была неутолимая; мы пили воду литрами, сосали апельсины и с грехом пополам защищались от пыли, забивавшейся в каждую щель. У нас трескались губы до крови, болели уши, и мы страдали от обезвоживания. По ночам здесь опускается жёсткий, точно стекло, холод, и луна в то же время освещает пейзаж голубым сиянием. Много лет спустя я посетила Чикикамата, главную шахту в мире по добыче меди открытым способом, огромный амфитеатр, где великое множество мужчин с кожей землистого цвета, точно муравьи, добывают минерал из камней. Поезд преодолевает более четырёх тысяч метров в глубь, а температура опускается до той, при которой стынет вода в стакане. Мы прошли по солончаку Юни, белому морю, где царила первозданная тишина и не летали птицы, и другим солончакам, где мы видели элегантных фламинго. Они казались цветными мазками на фоне кристаллов – этих драгоценных камней, образованных из соли.

Так называемая цивилизация Норте-Чико, которую, по сути, кое-кто не считает регионом, отделяет засушливый север от центральной плодородной зоны. Здесь находится долина Элки, духовный центр Земли, каковых немало и который, как говорят, волшебный. Загадочные силы Элки привлекают паломников, которые приезжают зарядиться космической энергией Вселенной, а многие остаются жить в эзотерических сообществах. Медитация, восточные религии, разрисованные по-разному гуру – чего только нет в Элки; это как угол Калифорнии. Там производят и наш писко, ликёр из винограда мускат – полупрозрачный, благотворный, спокойный, точно ангельская сила, которая исходит от этой земли. Вот основа писко сауэр, нашего сладкого и коварного национального напитка, который пьют, ничего не боясь, но второй стакан уже как удар, способный сбить с ног самого храброго. Название этого ликёра мы бесцеремонно взяли у города Писко, что в Перу. Если любое вино с пузырьками, как правило, называется шампанское, хотя подлинное шампанское – только в провинции Шампань, во Франции, полагаю, что и наш писко присвоил себе чужое имя. В Норте-Чико построили Ла-Силья, самую главную в мире астрономическую обсерваторию, потому что воздух здесь настолько чистый, что ни одна звезда – ни умершая, ни родившаяся – не ускользает от глаза гигантского телескопа. Именно об этом мне рассказывал тот, кто проработал в ней больше трёх десятилетий, и что самые знаменитые астрономы мира ждут годами своей очереди, чтобы тщательно исследовать Вселенную. Я заметила, что, пожалуй, глупо работать с учёными, глаза которых вечно устремляются исключительно в бесконечность и которые живут, оторванные от земных страданий. Мне сообщили, что на самом деле всё наоборот: астрономы – мелочные, как и поэты. И сказали, что они дерутся за мармелад на завтрак. Человек – удивительное существо.

Центральная долина – самый благополучный регион страны, земля винограда и яблок, где сконцентрированы промышленность и треть населения, которое живёт в столице. Здесь Педро Вальдивия основал город Сантьяго в 1541 году, потому что, ходя месяцами по засушливому северу, ему показалось, будто он достиг Эдемского сада. В Чили всё сосредоточено в столице, несмотря на усилия различных правительств, которые в течение полувека расширяли права и возможности провинций. Кажется, что не случается в Сантьяго, то не важно, хотя жизнь за его пределами во много раз приятнее и спокойнее.

Южная зона начинается в Пуэрто-Монт на сорока градусах южной широты, в привлекательном регионе с лесами, озёрами, реками и вулканами. Обильные дожди питают запутанную растительность джунглей, где произрастают наши родные деревья уже более тысячи лет и которым сегодня угрожает деревообрабатывающая промышленность. (((До юга простираются пампасы, страдающие от безжалостных ветров. А дальше страна превращается в череду пустынных островов, окутанных молочным туманом, – лабиринт фьордов, островков, каналов и воды, насколько хватает глаз. Последний город на суше – Пунта-Аренас, исхлёстанный всеми ветрами, жёсткий и гордый, расположенный напротив голых степей и снежных вершин.

Чили владеет частью ещё неизведанной Антарктики, мира льда и одиночества, бесконечной белизны, источника басней и места гибели людей. На Южном полюсе стоит наш флаг. Долгое время Антарктиде не придавали значения, хотя теперь известно, до чего много там скрыто полезных ископаемых и вдобавок, она – рай для морской фауны, чем и привлекательна любой другой стране. Летом её посещают люди, отправляясь в относительно комфортный круиз, который дороговат. Такое путешествие доступно состоятельным туристам да бедным, но решительно настроенным экологам.

В 1988 году мы присвоили себе загадочный остров Пасхи, «пуп земли» или Рапануи на паскуальском языке. Затерянный в бескрайних просторах Тихого океана, он располагается в двух тысячах пятистах милях от континентальной страны Чили и примерно в шести часах путешествия самолётом от Вальпараисо или Таити. Хотя я не уверена в том, что он нам принадлежит. Тогда капитану корабля вполне хватало установить флаг, и тем самым он законно захватывал часть планеты, жители которой, а точнее представители мирной полинезийской расы, с этим не соглашались.))) Так поступали европейские нации; Чили не оставалась позади. Для паскуальцев связь с Южной Америкой оказалась роковой. В середине XIX века большинство мужчин уехало в Перу на каторжный труд на залежи гуано, пока Чили закрывала глаза на судьбу забытых граждан. Таким было дурное обращение с бедными людьми, что в Европе развернулся международный протест. После долгой дипломатической борьбы последние пятнадцать выживших вернулись в свои семьи. Они заразились оспой, и болезнь быстро подкосила восемьдесят процентов оставшихся на острове паскуальцев. Судьба остальных не намного лучше. Овцы съели траву, превратив землю в голую щебёнку застывшей лавы, а бездействие властей – в нашем случае чилийского флота – погрузило жителей в нищету. За последние два десятилетия туризм и интерес учёных возродили Рапануи.

Разбросанные по острову стоят монументальные статуи из вулканической породы, и вес некоторых – более двадцати тонн. Эти моаи будоражили экспертов веками. Их высекли из склонов вулканов, а затем тащили по пересечённой местности, поднимали на часто недоступную платформу и ставили сверху шляпы из красного камня, это был титанический труд. Как они это делали? Нет следов продвинутой цивилизации, которая объяснила бы подобное достижение. Остров населяли две разные расы, и, согласно легенде, одна – арики – обладала высшим духовными силами, посредством которых поднимала моаи и переносила их без особых физических усилий до обрывистых алтарей. Жаль, что эта техника забыта. В 1940 году норвежский антрополог Тур Хейердал соорудил лодку, назвав «Кон-Тики», на которой плыл от Южной Америки до острова Пасхи, чтобы удостовериться в наличии связи между инками и паскуальцами.

Я отправилась на о. Пасхи летом 1974 г., когда был рейс раз в неделю, а туризм не существовал. Влюблённая в место, я осталась там на три недели дольше задуманного, отчего застала премьеру по телевизору и визит генерала Пиночета, который возглавлял военную хунту, вот уже как несколько месяцев заменившую демократию. Телевизор приняли с бóльшим энтузиазмом, чем новоиспечённого диктатора. Визит генерала был самым живописным, но это не повод вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что капризное облако с таким расчётом каждый раз располагалось над его головой, что как только он говорил перед народом, оно как следует его мочило. Целью события было передать права собственности паскуальцам, но никто не проявлял большого интереса, чтобы их получить. Издревле каждый знал, кто кому принадлежит, и местные не без основания боялись, что эта правительственная мера нужна лишь для того, чтобы усложнить им жизнь.

Чили также владеет островом Хуан Фернандес, куда в 1704 году забросило моряка-шотландца Александра Селькирка, который вдохновил Даниэля Дефо на роман Робинзон Крузо. Селькирк жил на острове более четырёх лет без дрессированного попугая и без общества коренного жителя по имени Пятница, согласно книге, пока его не спас другой капитан и не отвёз обратно в Англию, где его судьба тоже была не намного лучше. Упрямый турист после суматошного путешествия на лёгком самолёте или нескончаемой поездке на лодке посещал пещеру, где выживал шотландец, питаясь травой и рыбой.

Удалённость подарила чилийцам островное миропонимание и чудную красоту земли, которые воспитали нас самодовольными людьми. Мы считаем себя центром мира – и уверены, что Гринвичский меридиан непременно находился в Сантьяго – и отворачиваемся от Латинской Америки, которая всегда сравнивает нас с Европой. Мы – самодостаточные, остальная Вселенная существует только для того, чтобы потреблять наши вина и поставлять футбольные команды, с которыми мы победим.

Посещающему я советую не подвергать сомнению удивительные вещи, которые он услышит о стране, её вине и женщинах, потому что иностранцу не пристало критиковать – этим постоянно занимаются более пятнадцати миллионов коренных жителей. Если Марко Поло высадился бы на наших берегах после тридцати лет азиатских приключений, первое, что ему бы сказали, мол, наши пирожки гораздо вкуснее кухни Поднебесной. (А! Это очередная наша характеристика: мы возражаем без всяких на то оснований, но таким убеждённым тоном, что никто ни в чём не сомневается.) Признаюсь, что и я подвержена этому пугающему шовинизму. Первый раз, когда я посетила Сан-Франциско, и перед моими глазами оказались нежные золотистые холмы, величие лесов и зелёное зеркало бухты, я заметила то единственное, что всё напоминает чилийский берег. Чуть позже я убедилась, что самые сладкие фрукты, самые утончённые вина и самая изысканная рыба привезены, естественно, из Чили.

Чтобы увидеть мою страну сердцем, лучше почитать Пабло Неруду, национального поэта, который увековечил в своих стихотворениях гордые пейзажи, ароматы и рассветы, нудный дождь и достойную бедность, стоицизм и гостеприимство. Она – страна моих воспоминаний, причина моего одиночества, фон, который появляется в моих произведениях, и которая наполняет мои сны. Есть, разумеется, другие образы Чили: заносчивый материалист с мордой тигра, который живёт, считая полоски и причёсывая усы. Другой – удручённый, весь в зверских шрамах прошлого; тот, который представляется улыбающимся туристам и банкирам; тот, который смиренно ждёт следующего геологического или политического катаклизма. Чили отдаётся полностью.

Сгущённое молоко, шарманки и цыганки

Моя семья из Сантьяго, но это не объясняет всех моих травм, под солнцем есть города гораздо хуже. Там я выросла, но теперь едва узнаю родные места и теряюсь на улицах. Столицу основали солдаты мечами и лопатами в классическом стиле старых испанских городов: в центре – оружейная площадь, от которой отходят параллельные и перпендикулярные улицы. От этого осталось едва ли воспоминание. Словно безумный осьминог, Сантьяго расползается, простирая свои беспокойные щупальца по всем направлениям. Сегодня его населяют пять с половиной миллионов человек – они выживают в нашем городе, стараясь это делать как можно лучше. Это был бы красивый город, потому что он чистый и изобилует парками, если сверху не висела бы бурая шляпа загрязняющих веществ, которая зимой убивает младенцев в колыбелях, стариков в приютах и птиц в воздухе. Жители Сантьяго привыкли ежедневно сверяться с информацией о смоге точно так же, как ведут учёт рынка ценных бумаг и результатов футбольных матчей. В дни, когда данные слишком завышены, движение автотранспорта ограничивается согласно лицензионным номерам, дети не занимаются спортом в школах, а остальные граждане стараются практически не дышать. Первый дождь в году смывает атмосферную грязь и падает на город, точно кислота. Стоит пойти без зонта, вы почувствуете, будто вам капают в глаза лимонный сок; вы не волнуйтесь, от этого до сих пор ещё никто не ослеп. Не все дни такие, иногда уже на рассвете бывает ясно, и легко оценить волшебное зрелище заснеженных гор.

Есть, например, Каракас или Мехико – города, в которых богатые и бедные живут смешанно, но в Сантьяго чёткие границы. Разрыв между особняками богатых на горных склонах с охраной в дверях и четырьмя гаражами, и хижинами пролетарской бедноты, в которых живут скученно по пятнадцать человек в двух комнатах без ванны, – колоссальный. Когда я еду в Сантьяго, моё внимание всегда привлекает то, что часть города – чёрно-белая, а другая – красочная. В центре и среди рабочего люда всё кажется серым, деревьев здесь крайне мало, да и те чахлые, стены кривые, люди усталые. Даже бродящие среди мусорных баков собаки – блохастые дворняжки неопределённого цвета. Средний класс живёт в окружении пышных деревьев в скромных, но добротных домах. В кварталах богачей видна лишь растительность: особняки спрятаны за неприступными стенами, никто не ходит по улицам, а мастиффов отвязывают по ночам, чтобы охранять собственность.

В столице длинное, сухое и жаркое лето. В эти месяцы город покрывает желтоватая пыльца; солнце плавит асфальт и сказывается на настроении жителей Сантьяго, поэтому у кого есть возможность, стараются этого избежать. Когда я была девочкой, семья выезжала на пляж на пару месяцев – настоящее путешествие на автомобиле моего дедушки, нагруженного всевозможными тюками на решётке сверху и тремя укаченными малышами в салоне. (((Тогда дороги были плохие, отчего мы буксовали на автомобиле по горной местности то вверх, то вниз. По пути приходилось часто менять одну или две шины, отчего мы то снимали весь багаж, то заново клали вещи в машину. На коленях у деда лежал пистолет, которым раньше пользовались на дуэлях, поскольку он считал, что бандиты, как правило, поджидают на горном откосе Куракави с подходящим названием Склеп. Если бы они существовали на самом деле, думаю, что речь шла о каких-то бродягах, убежавших бы прочь при первом выстреле в воздух. На всякий случай мы миновали склон, молясь, – самый верный метод против нападений, тем более что зловещих бандитов мы не видели.

На сегодня не существует ничего подобного. До курортов отдыхающие легко добираются менее чем за два часа по живописным маршрутам. До недавнего времени плохими были только те дороги, которые вели на летние курорты состоятельных людей, боровшихся за сохранение собственных эксклюзивных пляжей. Людей охватил ужас, как только они увидели, что по выходным на автобусах приезжает всякий сброд со своими темнокожими детьми, арбузами, жареными цыплятами и радио, из которого льётся популярная музыка. Вот причина худшего состояния грунтовой дороги. Как сказал сенатор от правых: «Демократичная демократия нам ни к чему». Это изменилось. По стране проходит длинная артерия – Панамериканское шоссе – и оно соединяется с Австралийским шоссе, вливаясь в разветвлённую сеть асфальтированных безопасных дорог. На них уже не прячутся партизаны, ищущие кого-нибудь похитить, или банды наркоторговцев, защищающих свою территорию, – нет и коррумпированной полиции в жажде получить взятку, как то мы видим в других латиноамериканских странах, несомненно, гораздо более интересных, чем наша. Вас ограбят в центре города с большей вероятностью, чем на пустынной просёлочной дороге.)))