Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"

Автор книги: Исабель Альенде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Военный переворот не возник на пустом месте; поддерживающие диктатуру силы остались прежними, но мы их не ощущаем. (((Какие-то недостатки чилийцев, ранее глубоко скрытые, в то время всплыли во всех своих красе и величии. Невозможно организовать репрессии в одночасье и в таких огромных масштабах вне тоталитарной тенденции, живущей в определённой части общества. Видимо, не такие мы уж демократичные, как думали поначалу. Со своей стороны правительство Сальвадора Альенде не столь невинно, как мне бы хотелось его себе представить. Процветали некомпетентность, коррупция и высокомерие. В реальной жизни героев и злодеев часто путают. Я вас уверяю, что в демократических правительствах, среди которых и коалиция Народное Единство, никогда не было жестокости, что терпела страна при каждом вмешательстве военных в её дела.

Как и множество других чилийских семей, мы с Мигелем и двумя детьми уехали из страны, поскольку не хотели и дальше жить в условиях диктатуры. Стоял 1975 год. Страна, куда мы эмигрировали, – Венесуэла. Это, пожалуй, последняя оставшаяся демократия в Латинской Америке, сотрясаемая военными переворотами, и та, где была возможность получить визы и работать. Неруда говорит:

Как я могу жить так далеко

От того, что я любил, от того, что я люблю?

От времён года,

Окутанных паром и холодной дымкой?

(Любопытно, мне не хватало времён года моей родины – по ним я скучала больше всего. Среди вечной зелени тропиков я чувствовала себя иностранкой.)

В семидесятые годы Венесуэла переживала пик своего нефтяного богатства: чёрное золото текло из её недр нескончаемой рекой. Всё казалось таким лёгким: при минимальной работе и достаточных связях люди жили лучше, чем где-либо ещё. Деньги текли рекой и беззастенчиво тратились на вечное веселье: именно наш народ потреблял больше всего шампанского в мире. Для нас, переживших экономический кризис правительства Народного Единства и узнавших, что туалетная бумага – роскошь, Венесуэла, куда мы приехали, спасаясь от страшных репрессий, изумила, застав врасплох. Мы никак не смирялись с её праздностью, расточительством и свободой. Мы, чилийцы, люди столь серьёзные, трезвые, рассудительные, преданные законам и соблюдающие правила, были не в силах понять их безудержную радость и отсутствие дисциплины. Нас, привыкших к эвфемизмам, оскорбила их откровенность. Нас было несколько тысяч и практически сразу же к нам примкнули и бежавшие от «грязной войны» в Аргентине и Уругвае. На некоторых ещё были заметны следы плена, и, тем не менее, все – с побеждённым видом.

Мигель нашёл работу в провинции страны, а я осталась в Каракасе с двумя детьми, ежедневно умоляющими меня вернуться в Чили к своим бабушкам, дедушкам, друзьям, школе – одним словом, ко всему родному. Разлука с мужем оказалась роковой. Полагаю, это и есть начало распада нашей пары. И мы не были исключением: большинство пар, уехавших из Чили, в конце концов, расстались.))) Вдали от своей земли и семьи пара оказывается обращённой только к себе, лицом к лицу, обнажённой и уязвимой, без знакомого давления, общественных подпорок и обыденности, которые поддерживают её среди своих. Обстоятельства не помогают: усталость, страх, неуверенность, нищета, неразбериха. Если помимо того они ещё и географически врозь, как случилось с нами, то прогноз удручающий. Если им очень повезёт и их отношения прочны, любовь не умрёт.

У меня не получилось наняться журналисткой. То, что я раньше делала в Чили, мало пригодилось, частично из-за того, что беженцы, как правило, преувеличивают свои полномочия и, в конце концов, им уже не особо верят. Были ложные доктора, едва окончившие среднюю школу, а также настоящие врачи, которые в итоге стали таксистами. Я не знаток человеческой души, и там, как и в остальной Латинской Америке, ничего не достигается без связей. Я вынуждено зарабатывала на жизнь, где придётся, но об этом лучше не упоминать. Я не понимала темперамент венесуэльцев, я путала их глубокое чувство равноправия с дурными манерами, их благородство с педантством, их эмоциональность с незрелостью. Я приехала из страны, где насилие узаконено, но меня шокировала скорость, с которой венесуэльцы теряли контроль и переходили к действиям. (Однажды в кино сеньора достала пистолет из сумочки, потому что я случайно села туда, куда она хотела сесть раньше.) Я не знала обычаев; не обращала внимания, например, на то, что здесь редко говорят слово «нет», поскольку считают его грубым, скорее, предпочитают говорить «вернёмся к этому завтра». Я отправилась искать работу, у меня любезно взяли интервью, предложили кофе и распрощались со мной крепким рукопожатием и словами «вернёмся к этому завтра». Я пришла на следующий день, и повторилось ровно то же самое, что не менялось до тех пор, пока я, наконец, не отчаялась. (((Я чувствовала, что моя жизнь пошла под откос; мне было тридцать пять лет, и я уверилась в том, что мне больше ничего не остаётся, кроме как стареть и умирать со скуки. Теперь, вспоминая те времена, я понимаю, мол, у меня было много возможностей, хотя я их не видела. У меня не получалось танцевать в ритме остальных, я была отуманена и напугана. Вместо того чтобы, приложив усилия, узнать и полюбить землю, щедро меня принявшую, я была одержима мыслью вернуться в Чили. Сравнивая пережитый опыт изгнания со своим нынешним статусом иммигранта, я вижу значительную разницу в расположении духа. В первом случае человек вынужденно уезжает, то ли сбежав, то ли будучи выгнанным, отчего чувствует себя жертвой, у которой украли полжизни. Во втором – он пускается в приключение по собственному желанию с ощущением, что он – хозяин своей судьбы. Изгнанник смотрит в прошлое, зализывая свои раны, взор иммигранта обращён к будущему – он готов воспользоваться всеми доступными ему возможностями.

Мы, чилийцы, собрались в Каракасе, чтобы послушать диски Виолеты Парра и Виктора Хара, обменяться плакатами с изображениями Альенде и Че Гевары и многократно повторить всё те же слухи о нашей далёкой родине. На каждой встрече мы ели наши эмпанады-кулебяки. Меня уже от них тошнило, и по сей день я их не ем. Ежедневно приезжали новые соотечественники со своими ужасными историями и утверждениями, что диктатура вот-вот рухнет. Шли месяцы, и она не только не пала, но, казалось, всё крепла, несмотря на внутренние протесты и огромное международное движение солидарности. Больше ни путали Чили с Китаем (China), и никто не спрашивал, почему мы не носим шляпу-ананас. Благодаря фигуре Сальвадора Альенде и произошедшим политическим событиям наша страна появилась на карте. Была широко популярной знаменитая фотография, изображавшая военную хунту в центре которой – Пиночет, скрестивший руки, в тёмных очках и с выставленной вперёд бульдожьей челюстью, иными словами, подлинное клише латиноамериканского тирана. Строгая цензура прессы не позволяла большинству чилийцев внутри страны осознавать существование движения солидарности. Полтора года я жила под этой цензурой и не знала, что имя Альенде воспринимали за рубежом как символ, поэтому, уехав из Чили, я удивилась благоговейному уважению к своей фамилии. К сожалению, этот факт не помог мне найти работу, в которой я очень нуждалась.

Из Каракаса я написала дедушке, попрощаться с которым у меня не хватило смелости. Я бы не смогла ему объяснить причины своего бегства, утаив, что не подчинилась его указаниям не впутываться в проблемы. В письмах я рисовала идеальную картину нашей жизни, но даже без особой проницательности тоска распознавалась между строк. Отчего дед, должно быть, догадался о моём истинном положении. Вскоре наша переписка переросла в ностальгию в чистом виде, терпеливое упражнение по воспоминаниям о прошлом и об оставленной земле. Я перечитывала Неруду, которого цитировала в письмах к деду – бывало, он отвечал стихами других поэтов более ранней поры.

Не стоит вдаваться в подробности тех лет, упоминать о произошедших хороших вещах и плохих, как, например, неудавшиеся любови, усилия и боль, поскольку я об этом уже рассказывала. Ограничусь тем, что добавлю следующее: чувство одиночества и ощущение себя везде и вечно чужой лишь обострились. Я жила вне реальности, погрузившись в воображаемый мир, пока рядом росли мои дети, а брак разрушался. Я пыталась писать, но волей-неволей возвращалась к одним и тем же идеям. По вечерам, когда домочадцы ложились спать, я запиралась на кухне, и часами стучала по клавиатуре печатной машинки Underwood, заполняя одинаковыми предложениями страницу за страницей, которые затем рвала в клочья, как Джек Николсон в том ужасном фильме «Сияние», подарив половине населения кошмары, не проходящие месяцами. От тех усилий не осталось ничего за исключением измельчённой бумаги. Так прошли семь лет.

8 января 1981 года я начала очередное письмо дедушке, которому на ту пору был почти век, и он умирал. С первого предложения я поняла: это письмо не как другие и, возможно, оно никогда не попадёт в руки адресата. Я писала, надеясь выплеснуть тоску, поскольку мой старикашка, живой склад моих старых воспоминаний, вот-вот покинет наш мир. Без него, моего якоря в стране детства, определённо настало моё изгнание. Естественно, я писала о Чили и своей семье, теперь живущей далеко. У меня хватало материала со множеством анекдотов, которые я слышала, живя рядом с дедом все эти годы: протомачо, основатели нашего рода; бабушка, передвигавшая сахарницу, прибегая лишь к духовной энергии; тётя Роза, умершая в конце XIX века, чей призрак появлялся и играл на фортепиано по ночам; дядя, пытавшийся пересечь горный хребет на дирижабле, и много других персонажей, которых никак нельзя предать забвению. Когда я рассказывала эти истории детям, они смотрели на меня с жалостью и закатывали глаза к потолку. После долгих слёз из-за невозможности вернуться Паула и Николас окончательно обосновались в Венесуэле и не желали слышать о Чили и ещё меньше о своих чудаковатых родственниках. Они избегали и разговоров изгнанников о ностальгии, и неудачных попыток приготовить чилийские блюда из карибских ингредиентов, а также жалких церемоний наших импровизированных национальных праздников в Венесуэле. Мои дети стыдились быть иностранцами.

Вскоре я заблудилась на столь запутанном ландшафте, хотя ходила по нему постоянно целый год, к концу которого умер дедушка, а на кухонном столе лежал мой первый роман «Дом духов». Попросили бы меня тогда дать определение, я бы сказала, мол, это всего лишь попытка вернуть свою потерянную страну, воссоединить разъехавшихся, воскресить мёртвых и сохранить воспоминания, начавшие было меркнуть в водовороте изгнания. Надо заметить, это было далеко не мало…. Теперь я объясню проще: я умирала от желания рассказать эту историю.

У меня есть образ романтичного Чили, застывшего там, на начале 1970-х годов. Я довольно долго верила, что с возвращением демократии всё опять будет как прежде, но и этот замороженный образ был иллюзорным. Возможно, никогда не существовало самого места, по которому я так тоскую. Когда я приезжаю на родину, то невольно сравниваю Чили сегодняшнего дня с его сентиментальным образом, живущим во мне двадцать пять лет. Пробыв заграницей немало времени, я склонна преувеличивать достоинства и забывать неприятные черты нашего национального характера. Я забываю классовую дискриминацию и лицемерие высшего общества, не вспоминаю о том, насколько консервативно и сексистски настроено большинство нашего общества, и о подавляющем авторитете католической церкви. Меня и пугают обида и насилие, подпитываемые неравенством, и трогает всё хорошее, несмотря на то, что не исчезли такие вещи как непосредственная близость, характеризующая наши отношения, ласковые поцелуи при приветствии, извращённый юмор, вечно вынуждавший меня смеяться, дружба, надежда, простота, солидарность в несчастьях, доброта, неукротимая храбрость матерей, терпение бедных. Я сформировала идею своей страны, точно паззл, выбрав части, соответствующие моему видению и игнорируя остальные. Моя страна Чили поэтична и бедна, отчего я отвергаю свидетельства современного материалистического общества, в котором ценность человека меряется богатством, неважно как нажитом, и настаиваю на существовании повсюду признаков своей страны прошлого. Ещё я создала версию себя самой без национальности, или, скорее, сразу с чертами нескольких. Я принадлежу не какой-то одной территории, а нескольким – по крайней мере, в области художественной литературы, которую я пишу. Я не стремлюсь узнать, сколько лжи и правды в моих воспоминаниях, поскольку задача их разграничить выше моих сил. Моя внучка Андреа написала в школе сочинение, в котором сказала: «Мне нравилось воображение бабушки». Я спросила, что она имела в виду, и девочка не колеблясь ответила: «Ты помнишь то, чего никогда не было». Разве мы все не делаем то же самое? Говорят, что идущие в мозге процессы воображения и запоминания настолько похожи, что почти неразделимы. Кто определяет реальность? Разве всё не субъективно? Будь мы с вами свидетелями одного и того же события, мы и запомним, и расскажем о нём по-разному. Версия нашего детства со слов братьев и сестёр выглядит так, точно мы поодиночке существовали на разных планетах. Память обусловлена эмоциями; мы подробнее и лучше помним события, которые нас трогают, – радость рождения, удовольствие от ночи любви, боль приближающейся смерти, травма от раны. Рассказывая о прошлом, мы ссылаемся на значимые моменты – будь то хорошие или плохие – и оставляем за кадром огромную серую зону повседневности.

Если бы я никогда не путешествовала, пребывала в полной безопасности, окружённая собственной семьёй, приняла бы мировоззрение дедушки и его правила, оказалось бы невозможным воссоздать или приукрасить свою жизнь, поскольку её определили бы другие люди, сделав меня всего лишь очередным звеном в длинном генеалогическом древе. Переезды с одного места на другое вынуждали меня неоднократно корректировать свою историю, чем я поспешно и занималась, практически не осознавая, поскольку была слишком занята задачей просто выжить. Человеческие жизни похожи друг на друга, и их допустимо рассказывать в тоне, каким написан и телефонный справочник, если только кто-то вдруг не решит что-то в нём выделить или подкрасить. В моём случае я скорее отшлифовывала детали, создавая свою личную легенду таким образом, что когда я окажусь в доме престарелых, коротая дни в ожидании смерти, у меня будет материал, которым я развлеку других дряхлых постояльцев.

Я писала свою первую книгу, просто бегая пальцами по клавиатуре, как пишу и эту, другими словами, без какого-то плана вообще. Я провела минимальные исследования, поскольку всё необходимое сидело внутри меня, не в голове, а, скорее, где-то в груди, и это давило меня, словно нескончаемое удушье. Я рассказывала о Сантьяго времён юности своего деда так, будто я сама тогда же и родилась. Я точно знала, как зажигать газовую лампу ещё до появления в городе электричества, равно как знала и судьбу множества заключённых в Чили прямо в реальном времени. Я писала в трансе, словно мне кто-то диктовал, и всегда приписывала это благо своей бабушке, дышащей мне в ухо. Мне лишь раз подарили книгу, будто продиктованную из другого измерения, и это совпало с окончанием моих воспоминаний «Паула» в 1993 году. Тогда я без сомнения получила помощь от ласкового духа своей дочери. А на самом-то деле, кто же эти и другие, живущие со мной, духи? Я не видела их завёрнутыми в простыню и плывущими по коридорам дома, в общем, ничего интересного. Они, скорее, нападающие на меня воспоминания, которые я слишком лелею, отчего они материализуются. Подобное происходит со мной, с людьми, с Чили, этой мифической страной, которая от большой тоски заменила мне страну реальную. Это народ в моей голове, как считают внуки, – своеобразная сцена, на которой я по собственному желанию то добавляю, то убираю объекты, персонажи и ситуации. Лишь окружение остаётся истинным и неизменным; на фоне величественного чилийского пейзажа я не чужая. Эта тенденция преобразовывать реальность и изобретать память беспокоит меня, поскольку я сама не знаю, как далеко я зайду. Происходит ли то же самое с другими людьми? Увидь я вновь своих бабушек и дедушек или свою дочь хотя бы на мгновение, узнала бы я их? Уже очень вероятно, что и нет, ведь так часто ища способы сохранить их живыми, помня до мельчайших деталей, я изменила и украсила каждого достоинствами, которых, у них, пожалуй, не было. Я приписала им куда более сложную судьбу, чем они прожили на самом деле. Как бы то ни было, мне очень повезло, потому что моё письмо умирающему дедушке спасло меня же от отчаяния. Благодаря ему я обрела голос и преодолела забвение, этакое проклятие подобных мне бродяг. Передо мной открылся безвозвратный путь в литературу, по которому я шла, спотыкаясь, последние двадцать лет и намерена двигаться дальше, пока терпеливые читатели выносят моё творчество.

Хотя первый роман подарил мне вымышленную родину, я всё ещё тосковала по другой, той, что осталась позади. Военное правительство, точно скала, обосновалось в Чили, где у Пиночета была абсолютная власть. Экономическую политику «чикагских мальчиков», иными словами, экономистов, последователей Милтона Фридмана, навязали силой, а иначе бы и не вышло. У бизнесменов были огромные привилегии, рабочие же лишились почти всех своих прав. Внешне казалось, что диктатура несокрушима, хотя в реальности внутри страны росла мужественная оппозиция, которая в итоге восстановит утраченную демократию. Желая этого добиться, вынуждено отложили в сторону нескончаемые партийные ссоры и объединились в так называемое «Концентрасьон (сотрудничество)» – это произошло семь лет спустя. В 1981 году почти никто себе не представлял подобную возможность.

До этого времени моя жизнь в Каракасе, где мы пробыли десять лет, была полностью анонимной, хотя книги привлекли внимание людей. Наконец, я уволилась из школы, в которой работала, и погрузилась в неопределённое литературное поприще. В голове вертелся очередной роман, место действия которого в этот раз где-то на Карибах. Я думала, что с Чили закончено, и уже давно пора обосноваться на земле, постепенно становящейся моей приёмной родиной. Прежде чем взяться за роман «Ева Луна» я в обязательном порядке провела тщательное исследование. Чтобы описать запах манго или форму пальмы, я, придя на рынок, понюхала фрукт и, оказавшись на площади, осмотрела деревья, что излишне в случае с персиком или ивой у нас, в Чили. Чили во мне настолько глубоко, что я чувствую, словно знаю свою страну вдоль и поперёк, но если я пишу о каком-либо другом месте, мне всё же лучше его изучить.

В Венесуэле, великолепной стране решительных мужчин и красивых женщин, я наконец-то освободилась от дисциплины английских школ, строгости моего дедушки, чилийской скромности и последних черт формальности, в которой меня, порядочную дочь семьи дипломата, воспитали. Впервые я почувствовала себя комфортно в своём же теле и уже не обращала внимания на мнение других людей. Меж тем мой брак портился безвозвратно, и едва дети вылетели из гнезда, поступив в университет, пропал смысл совместного проживания. Мы с Мигелем развелись по-дружески. И оба чувствовали такое облегчение от нашего решения, что прощались друг с другом по-японски, реверансами, аж несколько минут. Мне было сорок пять лет, но, по-моему, я не выглядела плохо на свои годы, пока вечно оптимистичная мама не предупредила меня, что я проведу свои оставшиеся дни в одиночестве. Тем не менее, через три месяца в продолжительном книжном туре по Соединённым Штатам я познакомилась с Уильямом Гордоном, человеком, по словам моей ясновидящей бабушки, приписанным мне самой судьбой.

Народ (город) в моей голове

Ещё до вашего вопроса о том, как левак с моей фамилией предпочёл жить в империи янки, я скажу вам, что это никакой не результат плана. Как и почти все значимые события моей жизни, так получилось само собой. Окажись Вилли в Новой Гвинее, скорее всего, сейчас я жила бы там, одетая в перья. Думаю, что есть люди, планирующие свою жизнь. Что касается меня, я уже давно так не поступаю, поскольку никогда не достигаю собственных целей. Где-то раз в десять лет я оглядываюсь назад, понимая карту своего путешествия – если оно вообще определяется картой, но, скорее, больше напоминает тарелку лапши. Проживи человек достаточно долго и оглянись назад, станет очевидно, что он просто ходит по кругу. Мысль поселиться в Соединённых Штатах никогда меня не посещала. Я думала, что ЦРУ спровоцировало военный переворот в Чили с единственной целью – разрушить мою жизнь. С годами я стала скромнее. Единственная причина, по которой я примкнула к миллионам иммигрантов, гоняющихся за американской мечтой, – напавшее на меня сладострастие, причём с первого взгляда.

У Вилли было два развода за плечами и какие-то романы, которые уже почти забыты. Жизнь его было полной катастрофой, но он по-прежнему ждал высокую блондинку своей мечты, и тут появилась я. Едва он опустил глаза и увидел меня на фоне узорчатого ковра, я сказала, что в молодости была высокой блондинкой, чем удалось привлечь его внимание. А что меня зацепило в нём? Похоже, что он – сильная личность, из тех, кто, упав на колени, встаёт снова. Он отличался от среднестатистического чилийца: не жаловался, не обвинял других в своих проблемах, принял свою карму, не искал мамочку. Было ясно, что мужчина не нуждался в гейше, приносящей завтрак в постель и с вечера раскладывающей одежду на стуле на следующий день. Он не принадлежал спартанской школе в отличие от дедушки, отчего было очевидно, что человек наслаждался своей жизнью, в то же время обладая стоической крепостью. Мужчина много путешествовал, что для нас, чилийцев, людей замкнутых, всегда привлекательно. В свои двадцать он изъездил весь мир автостопом, ночуя на кладбищах, которые, по его словам, безопасны: ночью туда никто не ходит. В Вилли, человеке широких взглядов, терпимом и любознательном, смешалось влияние различных культур. Этот человек с татуировками говорил по-испански с акцентом мексиканского бандита. В Чили татуировки только у преступников, отчего я находила его крайне сексуальным. Мужчина с лёгкостью заказывал еду на французском, итальянском и португальском языках, вдобавок бормотал несколько слов на русском, тагальском, японском и севернокитайском. Через годы я поняла, что он всё выдумывает, но было слишком поздно. А ещё он говорил по-английски в той степени, в какой американец способен освоить язык Шекспира.

Мы провели вместе едва ли пару дней, а затем я вынужденно продолжила свой тур, по окончании которого я всё же вернулась в Сан-Франциско, чтобы понять, смогу ли я выкинуть его из головы. Это типичный чилийский менталитет; любой мой соотечественник поступил бы так же. Мы, чилийские женщины, яростно настроены в двух аспектах: защита наших детей и закабаление мужчины. У нас сильно развит инстинкт гнездования – любовных приключений нам мало, хочется обзавестись домом и, по возможности, детьми, какой ужас! Увидев меня, явившуюся без приглашения, в его дом, Вилли в панике пытался сбежать, хотя для меня он – несерьёзный соперник. Одна подножка, и я навалилась на него, точно боксёр. В итоге он нехотя признал, что я наиболее соответствую высокой блондинке, которую он мечтал урвать, и мы поженились. Стоял 1987 год.

Желая остаться с Вилли, я была готова пожертвовать многим, но не детьми или писательской деятельностью. Получив документы на жительство, я затеяла процесс переезда Паулы с Николасом в Калифорнию. Меж тем я влюбилась в Сан-Франциско, этот весёлый, толерантный, открытый, космополитический город – очень отличающийся от Сантьяго! Сан-Франциско основали искатели приключений, проститутки, торговцы и проповедники, прибывшие сюда в 1849 году, привлечённые золотой лихорадкой. Я захотела написать об этом потрясающем периоде жадности, насилия, героизма и завоеваний, – тема, идеально подходящая для романа. В середине XIX века самый безопасный путь в Калифорнию с восточного побережья Соединённых Штатов или Европы лежал через Чили. Корабли вынуждено пересекали Магелланов пролив или огибали мыс Горн. Это были опасные одиссеи, но ещё хуже пересекать североамериканский континент на повозке или ехать через джунгли Панамского перешейка – рассадник малярии. Чилийцы узнали о залежах золота много раньше до распространения этой новости в Соединённых Штатах и устремились туда, гонимые давней традицией добычи и любовью к приключениям. Мы дали имя своей тяге отправляться в путь, исследуя дорогу. Мы называем себя «собачники», поскольку бродим, точно дворняги, вынюхивая след, без чёткого курса. Нам нужно бежать, но стоит пересечь горный хребет, как мы по нему уже скучаем и, в конце концов, возвращаемся. Мы хорошие путешественники и ужасные эмигранты: ностальгия идёт за нами по пятам.

В семье и жизни Вилли царил беспорядок, но вместо того, чтобы сбежать, как поступил бы разумный человек, я атаковала «в лоб и по-чилийски», согласно боевому кличу солдат, взявших губу Арика в XIX веке. Я решила отвоевать своё место в Калифорнии и в сердце своего будущего мужа во что бы то ни стало. В Соединённых Штатах все, за исключением аборигенов, произошли от прибывших из других мест, и это мой случай тоже. ХХ век – время иммигрантов и беженцев. Никогда прежде мир не видел, как люди массово покидали родные места, переезжая в другие, где спасались от насилия и нищеты. Я со своей семьёй тоже часть диаспоры; это не так плохо, как кажется. Я знала, что не смогу окончательно ассимилироваться, я была слишком старая, чтобы влиться в знаменитый плавильный котёл янки. На вид я – чилийка, мечтаю, готовлю, занимаюсь любовью и пишу на испанском языке. У большинства моих книг определённый латиноамериканский колорит. Я убеждена, что никогда не стану своей в Калифорнии, но я к этому не стремилась. В лучшем случае я хотела получить водительские права и выучить английский язык настолько, чтобы заказывать еду в ресторане. Я не подозревала, что добьюсь гораздо большего.

У меня ушло несколько лет на то, чтобы привыкнуть к Калифорнии, но процесс меня развлекал. Мне очень помогло написание книги о жизни Вилли «Бесконечный план», поскольку сам процесс вынудил меня объездить Калифорнию и изучить её историю. Я помню, насколько поначалу меня оскорбляла прямота гринго, пока я не поняла, что на самом деле их большинство – люди всё же вежливые и обходительные. Я просто не верила в то, насколько американцы по своей натуре гедонисты, пока сама не заразилась их атмосферой и, в конце концов, не оказалась в джакузи в окружении ароматических свечей, тогда как мой дедушка от подобного распутства переворачивался в гробу. Я столь сильно прониклась культурой Калифорнии, что занимаюсь медитацией и хожу на терапию, хотя постоянно жульничаю. Пока медитирую, я придумываю истории, чтобы развлечься, а на сеансах терапии сочиняю другие, чем не утомляю психолога. Я влилась в ритм этого необычного города; нашла свои любимые места, в которых провожу время, просматривая книги, гуляя и разговаривая с друзьями. Мне нравится моя обыденность, времена года, высокие дубы, окружающие мой дом. А этот аромат чашки чая и долгий вой сирены по ночам, возвещающей плавающим судам о тумане в заливе. Я жадно жду индейку на День Благодарения и великолепие китча на Рождество. Также я участвую на обязательном пикнике 4 июля. Кстати, этот пикник очень эффектен, как и всё остальное в наших краях: быстрая езда, расположение на заранее зарезервированном месте, эта расстановка корзин, поглощение еды, удары по мячу и чуть ли не полёт обратно домой, чтобы только избежать пробок. В Чили на подобный проект у нас бы ушло три дня.

Чувство времени у североамериканцев, надо сказать, особенное: у них, крайне нетерпеливых, всё должно быть быстро, даже еда и секс, к чему все остальные относятся церемонно. Эти два термина гринго вообще непереводимы: snack и quickie, то есть приём пищи стоя и любовь на бегу… зачастую тоже стоя. Самые популярные их книги – руководства: как стать миллионером за десять лёгких уроков, как за неделю сбросить пятнадцать фунтов, как пережить развод и т. д. Люди вечно ищут короткие пути и уход от неприятностей, как например: уродство, старость, ожирение, болезни, бедность и любого рода неудачи.

Пристрастие американцев к насилию никогда не перестанет меня шокировать. Можно сказать, что я жила в интересных обстоятельствах: я видела революции, войну и городскую преступность, не говоря уже о зверствах военного переворота в Чили. В наш дом в Каракасе проникали воры раз семнадцать; вынесли буквально всё – от консервных ножей до трёх автомобилей, два из которых угнали прямо с улицы, а третий, сорвав с петель гаражную дверь. К счастью, у нападавших не было дурных намерений; однажды мы даже нашли их благодарственную записку, прикреплённую на холодильник. По сравнению с другими местами на земле, где даже ребёнок порой наступает на мину по дороге в школу и теряет обе ноги, Соединённые Штаты – безопасная страна, точно монастырь, хотя здешняя культура помешана на насилии. Это доказывает спорт, игры и искусство, не говоря уже о фильмах-ужастиках. Американцы не хотят насилия в жизни, но нуждаются испытать его в ответ. Они любят войну, развернувшуюся не на их собственной территории.

А вот расизм меня не шокировал, и пусть Вилли утверждает, мол, это самая серьёзная проблема страны, поскольку лично он все сорок пять лет терпел классовую систему Латинской Америки, в которой бедные и метисы, африканцы и коренные жители живут строго изолированно, что считается в порядке вещей. В Соединённых Штатах, по меньшей мере, есть осознание конфликта, и большинство американцев практически всю свою жизнь борются с расизмом.

Когда Вилли приезжает в Чили, то становится любопытным объектом для моих друзей и ребятни на улице из-за своей несомненной внешности иностранца, подчёркиваемой ещё австралийской шляпой с ковбойскими сапогами. Ему нравится моя страна, он говорит, что всё здесь напоминает Калифорнию сорокалетней давности, но в Чили он – чужой, как и я в Соединённых Штатах. Я понимаю язык, но у меня нет лингвистической хватки. В случаях наших встреч с друзьями я едва ли участвую в разговоре, поскольку не знаю ни событий, ни людей, о которых говорят. Я не смотрела те же фильмы, будучи молодой, не танцевала под эпилептическую гитару Элвиса, не курила марихуану, не выходила на улицы с протестами насчёт вьетнамской войны. Мне не интересны политические сплетни, поскольку я не вижу особой разницы между демократами и республиканцами. Являясь иностранкой, я не участвовала в главном увлечении американцев любовным скандалом президента Клинтона. Ведь увидев по телевизору раз сто нижнее бельё Левински, мне уже стало всё равно. Даже бейсбол для меня загадка – совершенно не понимаю такой страсти к группе толстяков, ожидающих мяча, который не приходит и не придёт. Я не вписываюсь в среду местных: одеваюсь в шёлк, американцы же носят спортивную обувь; я заказываю стейк, а местные налегают на тофу и зелёный чай.