Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"
Автор книги: Исабель Альенде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Моё детство было невесёлым, хотя интересным. Я не скучала благодаря книгам дяди Пабло, холостяка на ту пору и всё ещё живущего с нами. Он был неутомимым читателем; тома его книг кучами лежали на полу – все в пыли и паутине. Он крал книги из библиотек и у друзей без зазрения совести, поскольку полагал, что весь напечатанный материал – за исключением его собственного – был достоянием человечества. Дядя разрешал мне их читать, потому что любой ценой предполагал наделить меня своей жадностью к чтению. Он подарил мне куклу, когда я закончила читать «Войну и мир», толстую книгу с микроскопическими буквами. В доме не было цензуры, но дед не разрешал зажигать свет в моей комнате после девяти вечера, поэтому дядя Пабло подарил мне фонарь. Лучшие воспоминания тех лет – книги, которые я проглатывала под простынями с фонарём. Мы, чилийские дети, читали романы Эмиля Сальгари и Жюля Верна, Сокровище молодости и сборники назидательных историй, которые поощряли послушание и чистоту, считая их наивысшими добродетелями. Мы просматривали журнал Пенека, который выходил еженедельно по средам. Со вторника я ждала у двери и не допускала, чтобы он попал в руки братьев раньше, чем ко мне. Я поглощала журнал как аперитив, а затем увлекалась более сочными блюдами, например романами «Анна Каренина» и «Отверженные». На десерт я лакомилась волшебными сказками. Эти великолепные книги позволяли мне убегать от более чем тоскливой реальности дома, погружённого в траур. В нём мы, дети, как и коты, считались обузой.
(((У мамы, ныне одинокой молодой женщины, появились поклонники благодаря разводу с папой и спокойной жизни со своим отцом. Я считала, их было десяток-два. К неоспоримой красоте мамы добавлялся её неземной и уязвимый вид некоторых девушек ушедшей эпохи, которых нет и тени в наше время, когда женщины поднимают тяжести. Её хрупкость оказалась очень привлекательной, рядом с которой даже слабак чувствовал себя сильным мужчиной. Мама была из тех, кого хочется защищать, тогда как я – скорее танк в полной боевой готовности. Вместо того чтобы одеться во всё чёрное и рыдать о том, что её бросил легкомысленный муж, как от неё ожидали, мама развлекалась как могла, поскольку в то время дамам запрещали в одиночку ходить даже в чайный салон, не говоря уж о кино. Представляющие какой-либо интерес фильмы цензура классифицировала как «не рекомендуемые молодым девушкам», а значит, их смотрели исключительно в компании мужчин-родственников, отвечающих за моральный ущерб, который якобы нанесёт кино чувствительной женской психике. Сохранилось несколько фотографий тех лет, на которых мама очень похожа на младшую сестру актрисы Авы Гарднер. Она обладала природной красотой: сияющей кожей, лёгким смехом, классическими чертами лица и огромной врождённой элегантностью – более чем достаточно поводов у дурных языков, чтобы не оставлять маму в покое.))) Если её платонические поклонники пугались лицемерного сантьягского общества, представьте себе скандал, который бы разразился, когда бы узнали о любви мамы к женатому мужчине – отцу четверых детей и племяннику епископа.
Среди многих кандидатов мама выбрала самого уродливого. Рамон Уидоборо походил на зелёную жабу, но от поцелуя с любовью становился принцем, как то бывает в сказках, и теперь я клянусь, что он – красавец. Тайные взаимоотношения существовали всегда, в этом мы, чилийцы, – народ опытный, но этот роман был вовсе не тайным, и скоро стал секретом Полишинеля. Не в силах сдержать свою дочь или помешать скандалу, дед решительно положил этому конец и привёл возлюбленного к себе домой, противостоя всему обществу и церкви. Епископ лично явился всё уладить, но дед любезно проводил его обратно к двери под тем предлогом, что они с дочерью разберутся со своими грехами лично. Со временем этот возлюбленный стал моим отчимом, несравненным дядей Рамоном, другом, советчиком и единственным настоящим отцом. Хотя когда он только заселился в наш дом, я считала его своим врагом и изо всех сил годами устраивала ему невыносимую жизнь. Спустя пятьдесят лет он уверяет, мол, это правда, что я никогда не объявляла ему войны. Он так говорит из чистого благородства, чтобы успокоить мою совесть, потому что я хорошо помню свои планы насчёт его медленной и болезненной смерти.
Возможно, Чили – единственная страна в галактике, где не существует развода, потому что никто не осмеливается идти наперекор священникам, несмотря на то, что 71% населения требует его уже давно. (((И даже депутат, не раз разведённый и быстро меняющий женщин, не перечит священникам. Отчего год за годом так и дремлет закон о разводе в папке ожидающих решения вопросов, но даже при его одобрении останется столько неоднозначностей и оговорок, что скорее захочется убить спутника жизни, нежели развестись. Моя лучшая подруга, уставшая ждать аннулирования своего брака, ежедневно просматривала раздел «некрологи» в прессе, надеясь увидеть там имя мужа. Она так и не осмелилась молиться о том, чтобы человека наконец-то настигла заслуженная смерть, но если бы она добровольно попросила об этом отца Уртадо, он, несомненно, устроил бы всё в лучшем виде. Юридические уловки уже более века помогают множеству пар расторгать браки. Так поступили мои родители. Хватило связей моего деда и его завещания, чтобы словно по волшебству исчез мой отец, а маму по закону объявили одинокой с тремя незаконнорожденными детьми, точнее, «предполагаемыми», как их называет тот же закон. Отец молча подписал бумаги, как только человека убедили в том, что ему не придётся содержать детей. Процедура аннулирования такова: ряд лжесвидетелей тщетно клянутся перед судьёй, а тот притворяется, что верит всему слышанному. Чтобы добыть необходимую бумагу, нужен юрист, считающий, что время – деньги, поскольку получает почасовую оплату, отчего заинтересован в продолжительности процедуры. Адвокат признаёт незаконным аннулирование брака только при обоюдном согласии супругов, ведь если кто-либо из них не поддержит обман, что имело место между моим отчимом и его первой женой, судебного дела не будет. В результате мужчины и женщины сочетаются браком и разводятся вообще без документов – так поступало большинство моих знакомых.))) Пока я пишу свои размышления, это в третьем тысячелетии, закон о разводе всё ещё не принят, несмотря на то что президент Республики аннулировал первый брак и опять женился. Такими темпами мама и дядя Рамон, восьмидесятилетние старики, которые живут вместе уже далеко за полвека, умрут, так и не узаконив своё положение. Им обоим это уже не важно, хоть они могут, но не женятся; предпочитают, чтобы их запомнили легендарными любовниками.
Дядя Рамон работал в Министерстве внешних отношений, как и отец, на короткое время он обосновался в надёжном доме деда в качестве незаконного зятя, а затем отправился по делам дипломатии в Боливию. Это было начало пятидесятых годов. Мама и мы, дети, поехали за ним.
Перед самим путешествием я жила с убеждением, что все семьи – как моя, что Чили – центр Вселенной и что у остального человечества наш внешний вид и их родной язык – кастильский. Английский и французский языки – только школьные дисциплины, как геометрия. Едва мы пересекли границу, первое, что закралось мне в душу, – необъятность мира. И я поняла, что никто, ни один человек, не знал о том, до чего особенной была моя семья. Я быстро почувствовала, как это – быть отверженной. Как только мы оставили Чили и отправились по странам, из одной в другую, я стала другим ребёнком в квартале, чужой в школе. Я, иначе одевающаяся чудачка, даже не говорила, как все остальные. Мне не терпелось вернуться к себе, на знакомую территорию в Сантьяго. Когда, несколько лет спустя, это, наконец, произошло, я тоже там не прижилась. Я слишком долго пробыла за границей. Быть иностранкой, кем я была всегда, означает, что мне следует прилагать куда больше усилий, нежели коренным жителям, отчего я постоянно начеку и вынуждена развивать гибкость, чтобы приспособиться к различному окружению. У этого условия есть некоторые выгоды для человека, который зарабатывает на жизнь, наблюдая: ничего мне не кажется естественным, почти всё меня удивляет. Я задаю глупые вопросы, но иногда они адресованы адекватным людям, и так я получаю темы для своих романов.
Честно говоря, черта Вилли, которая меня больше всего привлекает, это его вызывающее и доверчивое поведение. Он не сомневается ни в себе самом, ни в обстоятельствах. Он всегда жил в одной стране, умеет покупать по каталогу, голосовать по почте, открывать пачку аспирина и знает, куда звонить, если затопит кухню. Я завидую его самоуверенности: ему вполне комфортно в своём теле, со своим языком, в своей стране и жизни. Есть определённая свежесть и невинность в людях, которые всегда остаются на одном и том же месте и рассчитывают на своих единомышленников по всему миру. В отличие от тех из нас, кто, развиваясь, не раз сталкивался с суровой нуждой. Поскольку нам не хватает корней и свидетелей прошлого, нам стоит доверять памяти, чтобы продолжить наши жизни; но память всегда расплывчата, и полагаться на неё неуместно. У событий моего прошлого нет чётких границ, они испаряются, словно бы моя жизнь – череда иллюзий, мимолётных образов, дел, которые я не понимаю или понимаю наполовину. У меня вообще нет никакой ясности. Мне не удаётся прочувствовать Чили как географическое место с определёнными ценными характеристиками, территорию ограниченную и реальную. Я вижу страну, как видят деревенские дороги в сумерках, когда тени от тополей обманывают зрение, и пейзаж кажется всего лишь сном.
Люди самодовольные и серьёзные
Моя подруга говорит, что мы, чилийцы, бедные, но чувствительные до мозга костей. Разумеется, она ссылается на нашу необоснованную восприимчивость, которая всегда на пределе, на нашу торжественную гордость, нашу склонность правдоподобно прикидываться дурачками при первой возможности. С чего это у нас такие характеристики? Полагаю, что они совсем чуть-чуть связаны с Испанией, нашей матерью-родиной, которая подарила нам смесь страсти и суровости, ещё стольким же мы обязаны крови страдальцев-арауканцев, а в остальном вправе винить судьбу.
Во мне течёт немного французской крови со стороны отца и без сомнения есть что-то от туземцев; достаточно взглянуть на меня, чтобы догадаться, но в основном моё происхождение – кастильско-баскское. Основатели семей наподобие моей стремительно утверждали династии, для чего кое-кто приписал себе аристократическое прошлое, хотя на самом деле они были пахари и испанцы, искатели приключений, спустя несколько веков прибывшие из Америки, держа одну руку впереди, а другую позади. От голубой крови, как говорится, ничего у них не было. Они – амбициозные труженики, которые захватили самые плодородные земли в окрестностях Сантьяго и сосредоточились на том, чтобы стать видными людьми. Поскольку они приехали сюда раньше и быстро разбогатели, то могли себе позволить смотреть сверху вниз на прибывших позже них. Они женились друг на друге и, будучи добрыми католиками, плодили многочисленное потомство. Нормальных детей устраивали на земле, в министерства и в чины духовенства, и никогда в торговлю, которая была для людей другого класса. Кто был менее умственно одарён, готовился поступать в военно-морской флот. Часто даже одного ребёнка прочили в президенты Республики. У нас в стране целые племена президентов, словно бы этот пост наследовался, потому что чилийцы голосуют за известного человека. В семье Эррацуриц, например, было три президента, тридцать с лишним сенаторов и я не знаю, сколько депутатов – и это помимо нескольких иерархов церкви. Добродетельные дочери «известных» семей выходили замуж за двоюродных братьев или превращались в блаженных с сомнительными чудесами; своенравных дочерей перевоспитывали в монахинь. Это были люди старой закалки, набожные, честные, самодовольные и скупые, но, в общем, доброго расположения духа не столько из-за характера, сколько из желания претендовать на рай. Люди жили в страхе Божием. Я росла с убеждением, что каждую привилегию преподносят как естественную последовательность длинного списка ответственностей. Этот социальный класс чилийцев держит определённую дистанцию с себе подобными, потому что занимает место на Земле, чтобы служить примером суровой ответственности, которую несёт с христианской преданностью. И, тем не менее, я проясню, что несмотря на различные происхождения и фамилии, ветвь семьи моего деда не образовала часть этой олигархии, которая наслаждалась всем наилучшим притом, что ей недоставало денег или земель.
Характеристика чилийцев в общем и их потомков от кастильцев и басков в частности – знаменитая трезвость, существующая в противовес буйному нраву, столь свойственному остальной Латинской Америке. (((Я росла среди многочисленных тётушек, двоюродных сестёр деда и мамы, носивших чёрные балахоны до пят, в которых они щеголяли, «перешив» из тряпок своих мужей, – обременительный процесс, требующий распороть костюм, отгладить его детали, которые затем сшить вновь в другом порядке, дав вещи новую жизнь. Отличить жертв было нетрудно по нагрудному карману пиджака справа, тогда как в привычном варианте он слева. Результат был жалким, хотя затраченные усилия показывали, до чего бережливой и хозяйственной была добрая сеньора. Бережливость и хозяйственность – фундаментальные понятия в моей стране, в которой лень – прерогатива мужчин. Мужчинам это прощается, как терпеливо относятся и к их алкоголизму, поскольку в них видят неизбежные биологические особенности: кто уж кем родился…. Понятно, что с женщинами всё обстоит иначе. Даже состоятельные чилийки не красят ногти, ведь это бы означало, мол, они не работают руками, а слыть ленивой – наихудший эпитет, какой только можно получить. В старые времена, садясь в автобус, вы видели большинство женщин за вязанием; ныне это не так, потому что из США поступают тонны товара секонд-хенд, а из Тайваня – дешёвка из полиэстера, так что вязание – уже скорее история.
Существовало мнение, что наша хвалёная трезвость – наследие вымотанных испанских завоевателей, приехавших в страну полумёртвыми от голода и жажды и скорее от отчаяния, нежели подстрекаемые жадностью. Этим храбрым капитанам – последним, кому достались трофеи Конкисты – пришлось пересечь горный хребет Анд по зыбким перевалам, преодолеть пустыню Атакама под беспощадно палящим солнцем, противостоять роковым волнам и ветрам мыса Горн. Награды почти не было, поскольку Чили, как и другие места региона, не предлагала возможности непомерного обогащения.))) Шахт с золотом и серебром насчитывалось по пальцам одной руки, и люди вырывали валуны, прикладывая колоссальные усилия, да и климат не подходил для благополучных посадок табака, кофе или хлопка. Наша страна всегда была наполовину бедной: в лучшем случае поселенцы надеялись на спокойную жизнь, посвящённую сельскому хозяйству.
Прежде показуха считалась неприемлемой, как я уже сказала. К сожалению, это изменилось, по крайней мере, среди жителей города Сантьяго. Они стали настолько напыщенными, что ходят на авторынок по воскресеньям с утра, везут тележку с самыми дорогими продуктами – икра, шампанское, стейк – долго прохаживаются туда-сюда, чтобы другие восхитились их покупками, а затем оставляют товар в проходе и потихоньку, с пустыми руками, убираются оттуда. Также я слышала, что приличный процент мобильных телефонов – из дерева; и нужны лишь для того, чтобы хвастаться. Годами ранее это было немыслимо; единственными, живущими в особняках, были новоявленные богачи-арабы, и никто в здравом уме не наденет шубу, хоть на улице будет стоять полярный холод.
Позитивный аспект такой скромности – ложной или подлинной – это, конечно, неприхотливость. Никаких празднований пятидесятилетних юбилеев с выкрашенными в розовый цвет лебедями, никаких свадеб в имперских тонах с четырёхэтажными тортами, никаких вечеринок с оркестром для щенков, как в других столицах нашего роскошного континента. Национальная трезвость была отличительной чертой, которая исчезла с развитием капитализма до победного конца в последние два десятилетия, когда быть богатым и казаться таковым стало модно. Я надеюсь, что вскоре мы вернёмся к тому, что было. У нашего народа настойчивый характер. Рикардо Лагос, действующий президент Республики (на начало 2002 г.) живёт с семьёй в съёмном доме в скромном квартале. Когда его навещают почётные гости, представители других наций, то изумляются ограниченным размерам дома, и их восхищение только растёт при виде знатной особы, готовящей напитки, и первой леди, помогающей накрывать на стол. Хотя «правые» не прощают семью Лагос за то, что они – «не люди, как они», сами не перестают восхищаться её непритязательностью. Эта пара – типичный представитель среднего класса в устоявшемся понимании, вышедший из школ и государственных бесплатных университетов, обыватели и гуманитарии. Семья Лагос – чилийцы, которые выросли в ценностях равенства и социальной справедливости, кого не задевает одержимость материализмом. Надо полагать, что пример послужит тому, чтобы покончить раз и навсегда с забытыми тележками на авторынке и деревянными телефонами.
Мне приходит в голову, что эта трезвость, столь упрочившаяся в моей семье, как и склонность скрывать радость или благополучие, коренится в стыде, который мы чувствуем при виде окружающей нас нищеты. Нам казалось, что иметь больше, чем другие, – не только божественная несправедливость, но и разновидность личного греха. Мы должны каяться и совершать дела милосердия, чтобы это возместить. Покаяние – это ежедневно есть фасоль, чечевицу или нут и мёрзнуть зимой. Дела милосердия – семейная деятельность, которая лежит исключительно на женщинах. Сызмальства мы, девочки, ходили за руку с матерями или тётями и распределяли одежду и еду среди бедных. Этого обычая нет в помине более пятидесяти лет, но помогать ближнему – до сих пор является обязанностью, и чилийцы берут её на себя с радостью, как это подобает в стране, в которой всегда представится возможность её исполнить. В Чили бедность и солидарность ходят рука об руку. (((Нет сомнения в огромном неравенстве между богатыми и бедными – оно наблюдается во всей Латинской Америке. Каким бы бедным ни был наш чилийский народ, здесь люди более-менее хорошо образованные, информированные и знают свои права, хотя не всегда могут ими воспользоваться. И тем не менее, бедность постоянно высовывает наружу свою уродливую голову, особенно во времена кризиса. Желая проиллюстрировать национальную щедрость, я представлю вашему вниманию несколько абзацев письма мамы из Чили. В нём она описала зимнее наводнение 2002 года, за время которого половину страны океан омыл грязной водой, вперемешку с глиной.
Дождь не переставал идти несколько дней подряд. Внезапно он прекращается, но мы по-прежнему мокнем от дождя, и когда министр внутренних дел сообщает об улучшении погоды, на нас обрушивается очередной, похожий на ураган, ливень и срывает с него шляпу. Вот ещё одно тяжёлое испытание для нашего народа. Мы видели истинное лицо нищеты в Чили, бедность, выдающую себя за нижнюю границу среднего класса, страдающего больше всего, поскольку ещё на что-то надеющегося. Эти люди всю жизнь работают ради приличного жилья, но предоставляющие им работу предприятия мошенничают: снаружи дома отделывают чересчур красиво, но экономят на водостоках, отчего при дожде и жильцов заливает, и постройки разваливаются, точно панировочные сухари. Единственное событие, отвлекающее от катастрофы, – чемпионат мира по футболу. Футболист Иван Заморано, наш кумир, пожертвовал тонну еды и живёт среди людей, которых затопило, развлекая детей и показывая мастер-классы.))) Ты себе не представляешь сцены боли, всегда есть те, у кого меньше средств, те, кто страдает от худших погодных условий. Будущее видится в чёрных красках, потому что шторм затопил поля с зеленью, и ветер разнёс целые плантации с плодовыми деревьями. На Магеллановых островах тысячами умирают овцы, пойманные волками в снегу. Конечно, солидарность чилийцев видна повсюду. Мужчины, женщины и подростки, по колено в воде и все в иле, заботятся о детях, делятся одеждой и в целом поддерживают население, кого вода утащила к ущельям. На Площади Италии устроили огромный тент; приезжают автомобили и, не останавливаясь, кидают свёртки с одеялами и едой в руки ожидающих студентов. Вокзал Мапочо сделали огромным убежищем для пострадавших. Не забыли и о сцене, на которой артисты из Сантьяго, рок-группы и симфонический оркестр лично разворачивают свою деятельность, заставляя танцевать онемевших от холода людей, которые так на мгновение забывают о своём несчастье. Этот урок смирения очень велик. Президент в сопровождении жены и министров обегают убежища и предлагают утешение. Лучшее в том, что министр здравоохранения Мишель Бачелет, дочь убитого диктатурой, вынуждает армию работать для пострадавших. Забравшись в боевую колесницу, едет рядом с главнокомандующим, помогая день и ночь. Наконец-то! Каждый делает, что может. Вопрос в том, чтобы посмотреть на деятельность банков, которые в нашей стране замешаны в скандале по коррупции.
Как раньше чилийца раздражал чужой успех, так же замечательно он чувствует себя перед несчастьем. Тогда наш соотечественник прячет свою мелочность и резко становится самым солидарным и благородным человеком в мире. Есть несколько годовых марафонов по телевизору, посвящённых делам милосердия. Все, даже самые скромные, кидаются в правдивое соревнование, чтобы посмотреть, кто даст больше. Случаев оспорить публичное сопереживание хватает сполна на нашу нацию, которую постоянно встряхивают неизбежности, губительные для основ жизни, наводнения, утаскивающие целые народы, гигантские волны, забрасывающие лодки на середину площади. Мы готовы к мысли, что жизнь непредсказуема, и всегда ждём, что на нас свалится очередное несчастье. Мой муж – человек ростом метр восемьдесят и с плохо гнущимися коленями – не понимает, отчего я храню бокалы и тарелки на самых нижних полках в кухне, откуда он что-то берёт, лишь прижав спину к полу, пока землетрясение 1988 года в Сан-Франциско не разбило соседский сервиз, сохранив наш в целости.
Не все бьют себя в грудь с чувством вины и творят дела милосердия, чтобы возместить экономическую несправедливость. Ничего такого. Наша серьёзность широко восполняется обжорством; в Чили жизнь крутится у стола. Бóльшая часть знакомых мне предпринимателей с диабетом, потому что их бизнес-встречи обязательно проходят с завтраком, обедом и ужином. Документы подписываются минимум за чашкой кофе с печеньем или за рюмкой.
Верно и то, что мы ежедневно едим овощи, меню меняется по воскресеньям. Типичный воскресный обед в доме деда начинался с внушительных тортов, мясных пирожков с луком, способных вызвать изжогу даже у самого здорового. Затем подавали касуэлу, убийственный суп из мяса, кукурузы, картошки и зелени; следом шёл сытный гарнир из морепродуктов, чей восхитительный аромат наполнял дом. По окончании на столе появлялась целая коллекция десертов, перед которыми невозможно было устоять – среди них недоставало только торта из бланманже или мягкого мороженого по старинному рецепту тёти Купертины. Всё сопровождалось литрами нашего злосчастного писко сауэр и несколькими бутылками добротного красного вина с годовой выдержкой в подвале дома. Провожая, нам давали ложку молока магнезии. Всё это увеличивалось в пять раз, когда праздновали день рождение взрослого. Мы, дети, не заслуживали такого почитания. Я никогда не слышала, как упоминали слово «холестерин». Мои родители, которым уже за восемьдесят, употребляли девяносто яиц, литр сливок, полкило сливочного масла и два килограмма творога за неделю. Они здоровые и свежие, точно дети.
Те семейные собрания были не только поводом, чтобы поесть и попить до обжорства, но и чтобы подраться на совесть. При втором стакане писко сауэр уже на весь квартал слышались крики и оскорбления среди моих родственников. После чего каждый уходил к себе, клянясь больше не общаться, но в следующее воскресенье никто не осмеливался пропустить очередную встречу, мой дед этого бы не простил. Понимаю, что данный пагубный обычай сохранился в Чили, несмотря на то, что в другом плане многое сильно изменилось. Эти обязательные сборища меня пугали всегда, но оказалось, что теперь, в своём зрелом возрасте, я сама ими занимаюсь в Калифорнии. Мои идеальные выходные – это полный дом людей, готовить еду на ораву и под конец дня шумно общаться.
Стычки родственников не разглашались. Личная жизнь – роскошь людей из состоятельных классов, потому что бóльшая часть чилийцев её лишена. Семьи класса ниже среднего живут скученно, во многих домах несколько человек спят в одной и той же кровати. В случае если в доме более одной комнаты, разделяющие перегородки настолько тонкие, что из соседней комнаты слышно всё, вплоть до вздохов. Чтобы заняться любовью, приходится прятаться в невероятных местах: общественных банях, под мостами, в зоопарке и т. д. Ввиду того, что решение жилищной проблемы затягивается на годы или как повезёт, мне приходит в голову, что правительство обязано предоставлять бесплатные мотели отчаявшимся парам – так мы избежим множества психических проблем.
Каждая семья рассчитывает на какую-то халяву, но наш девиз ещё тот – сплотиться вокруг паршивой овцы и избежать скандала. С колыбели нас, чилийцев, учат, что «грязное бельё стирают дома» и не принято говорить о родственниках-алкоголиках, о тех, кто в долгах, тех, кто бьёт жену или сидит в тюрьме. Всё скрывается: от тёти-клептоманки до двоюродного брата, который соблазняет старых дев, чтобы выманить у них нищенские накопления. Особенно молчат о тех, кто поёт в кабаре одетыми под Лайзу Миннелли, потому что в Чили любой выпендрёж в вопросах сексуальных предпочтений непростителен. Общественное обсуждение последствий СПИДа стоит драки, потому что никто не желает признавать причины. Также не узаконивают аборт, самую серьёзную проблему в сфере здоровья страны, надеясь на то, что если не касаться какой-то темы, она исчезнет сама собой.
У мамы есть кассета со списком пикантных анекдотов и семейных скандалов, но она не даёт мне её слушать – боится, что я раскрою содержание плёнки. Она мне обещала, что по своей смерти, когда ей определённо не будет грозить апокалиптический стыд за своих родителей, я унаследую запись. Я росла, окружённая секретами, загадками, шепотками, запретами, делами, о которых не следовало упоминать вообще. У меня благодарный долг перед спрятанными в шкафу бесчисленными скелетами, потому что они взрастили во мне литературные зачатки. В каждой написанной истории я раскрываю какой-то один.
В моей семье не распространялись слухи – в этом мы несколько отличались от заурядного «человека чилийского», потому что национальный спорт нашей страны – перемывать косточки только что вышедшему из комнаты человеку. Этим мы отличаемся и от наших кумиров, англичан, кто, как правило, не озвучивает личных комментариев. (Я знакома с одним бывшим солдатом британской армии, женатым мужчиной, отцом четверых детей и дедом нескольких внуков, который решился на операцию по смене пола. С ночи до утра он появлялся одетым как сеньора, и абсолютно никто в его деревне английской глубинки, где он прожил сорок лет, не заметил ничего такого). Среди нас даже есть специальное слово, когда плохо говорят о ближнем: «оголять», чья этимология явно восходит к понятию «свежевать цыплят» или прошерстить отсутствующего. У нас это настолько прижилось, что никто не уходит первым, поэтому прощание в дверях затягивается навечно. В нашей семье, напротив, внедрённая дедом норма не судачить плохо о других достигла той крайности, что он никогда не говорил маме причины, по которым возражал против её брака с человеком, со временем всё же ставшим моим отцом. (((Она отказывалась повторять слухи о своём поведении и характере, поскольку им не было доказательств. Не желая оболгать имя жениха, мама рискнула будущим дочери. В итоге, ничего не зная, она вышла замуж за человека, совершенно не заслужившего такую женщину. С годами я вытравила из себя эту семейную черту и не брезгую ни сплетнями, ни разговорами о людях за их спиной, к тому же в своих книгах я раскрываю чужие секреты. Вот отчего половина родственников со мной не разговаривает.
Если семья с вами не общается – это нормальное явление. На великого писателя Хосе Доносо так давила семья, что он вынуждено исключил из своих мемуаров главу о необыкновенной прабабушке, которая, овдовев, открыла подпольный игорный дом, и им управляли привлекательные девушки. По слухам запятнанная фамилия помешала её сыну стать президентом, и столетия спустя его потомки это тщательно скрывают. Жаль, что она не была моей прабабушкой. Будь она моей родственницей, я непременно и с оправданной гордостью воспользовалась бы этой историей. Сколько манящих и захватывающих романов можно написать с такой прабабушкой!)))
О пороках и добродетелях
(((Многие мужчины в моей семье изучали право, хотя, насколько я помню, ни у кого нет диплома юриста. Чилийцы обожают законы, и чем они заковыристее, тем лучше. Нас, пожалуй, больше всего увлекают бумажная волокита и хождение по инстанциям. Если что-то делается просто, мы сразу же считаем это незаконным. (Например, я всегда сомневалась в том, что наш с Вилли брак действителен, поскольку не прошло и пяти минут как мы его заключили, оба расписавшись в книге. В Чили на эту бюрократическую волокиту ушло бы несколько недель.) Чилиец – человек закона, в стране нет лучшего бизнеса, чем нотариальная контора: мы хотим, чтобы всё имелось на бумаге, с печатями и в нескольких экземплярах. Мы люди закона настолько, что генерал Пиночет хотел войти в историю не узурпатором власти, а законным президентом, и ради этого он был вынужден менять конституцию. По иронии, каких много в истории нашей страны, созданные президентом законы, призванные увековечить его на посту, поймали в ловушку самого президента. Согласно написанной им конституции, пост предстояло занимать ещё восемь лет – хотя он уже несколько лет был у власти – до 1988 года, когда придёт пора голосования, на котором решится: работает ли президент дальше либо устроят очередные выборы. Он проиграл плебисцит, в следующем году выборы прошли не в его пользу, отчего он вынуждено передал президентские регалии своему оппоненту, кандидату от демократов. Иностранцам трудно объяснить, как именно закончилась диктатура, безоговорочно поддерживаемая Вооружёнными силами, правыми и большинством населения. Политические партии упразднили, Конгресс распустили, пресса подверглась цензуре. Как не раз утверждал генерал, «в стране и лист не сдвинется без его на то разрешения».
