Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"

Автор книги: Исабель Альенде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

И как бы тогда демократическое голосование одержало вверх? Такое возможно разве что в Чили. Более того, в законе есть лазейка, через которую сейчас пытаются его судить вместе с военными, обвиняемыми в нарушении прав человека, несмотря на то что на стороне президента сам Верховный Суд, и широкий закон по амнистии годами защищает членов Правительства за все их незаконные действия. Оказывается, задержали сотни людей, убивать которых военные отказываются. Поскольку они не явились, то считаются похищенными. В подобных случаях не предусмотрен состав преступления, отчего даже амнистия не прикрывает военных.

Какими бы абсурдными ни были установки, любовь к ним выказывают лучшие представители раздутого бюрократического аппарата нашей многострадальной родины. Бюрократия – рай для «заурядного чилийца» или «серого кардинала». В ней он прозябает в своё удовольствие, полностью защищённый от ловушек воображения, отлично спрятанный на своём посту вплоть до дня выхода на пенсию, но до первой неосторожности в попытке изменить положение вещей, в чём нас заверяет социолог и писатель Пабло Хунеус (скажем мимоходом, он ещё тот чилийский чудак, к счастью не имеющий ничего общего с моей семьёй). С первого дня пребывания в должности государственный чиновник должен понимать, что какой-либо намёк на инициативу тут же положит конец его карьере. На своём посту он не для того, чтобы выслуживаться, скорее ему следует достойно выказать свою некомпетентность. Бумаги с марками и штемпелями перемещают туда-сюда лишь затем, чтобы медлить с решением вопроса. Если бы проблемы разрешились, бюрократия лишилась бы власти, и большинство честных людей стали бы безработными. И наоборот: как только ситуация ухудшается, государство увеличивает бюджет, нанимает больше людей, снижая тем самым безработицу, в результате чего все счастливы. Чиновник злоупотребляет данной ему властью, считая общество своим врагом, которое платит ему той же монетой. Было неожиданностью убедиться в том, что в Соединённых Штатах для передвижения по стране хватает одних водительских прав, и большинство бюрократических процедур оформляется по почте. В Чили дежурный сотрудник потребует от заявителя свидетельство о рождении, справку об отсутствии судимости, об уплате налогов, об участии в голосовании и о том, что человек ещё жив. Да хоть он пинайся, доказывая свою живучесть, в любом случае ему лучше предъявить «свидетельство о жизни». Вся проблема в создании правительством ведомства по борьбе с бюрократией. Теперь у граждан появилась возможность жаловаться на дурное с собой обращение и обвинять бездарных чиновников… на гербовой бумаге в трёх экземплярах, конечно. Недавно мы пересекали границу с Аргентиной на туристическом автобусе, и мы вынужденно потеряли полтора часа, пока шла проверка наших документов.

Было бы гораздо проще перейти старую Берлинскую стену.

Кафка был чилийцем.)))

Я считаю нашу одержимость законностью видом страховки от агрессии, живущей внутри нас. Без кнута закона мы бы перебили друг друга до полусмерти. Жизнь научила нас следующему: когда мы теряем самообладание, то способны на любую дикость, поэтому мы стараемся вести себя осторожно, прикрываясь пачкой документов с печатями. По возможности мы избегаем столкновений, ищем компромисс и при первом выпавшем нам случае прибегаем к голосованию. Мы обожаем голосовать. Если в школьном дворе собираются несколько сопляков, чтобы поиграть в футбол, первым делом пишут правила и выбирают президента, судью и казначея. Это отнюдь не говорит о нашей терпимости, мы даже очень нетерпимы: мы маниакально хватаемся за наши мысли (я – типичный случай). Нетерпимость прослеживается повсюду: в религии, в политике, в культуре. Любого, кто осмелится не согласиться, затопчут с оскорблениями либо засмеют. В случае если человека не удаётся заставить замолчать, предпринимаются радикальные методы.

Мы чтим обычаи и традиции, предпочитаем плохо знакомое хорошему неизвестному, хотя в остальном мы всегда за нововведения. Мы считаем, что всё идущее из-за границы естественно лучше нашего, и нам стоит это попробовать – с электронного переключателя последней модели до экономических или политических систем. Мы проводим добрую часть ХХ века, пробуя различные формы революции, мы колеблемся от марксизма до дикого капитализма, проходя по каждому промежуточному оттенку. Надежда на то, что изменения в правительстве улучшат нашу судьбу, приравнивается надежде выиграть в лотерею – у неё нет под собой разумного основания. В глубине души мы прекрасно знаем, что жизнь не легка. У нас страна землетрясений, как нам не быть фаталистами. Ввиду обстоятельств нам не остаётся другого средства, как тоже быть немного стоиками, но нет нужды делать это достойно, мы жалуемся в своё удовольствие.

В случае с моей семьёй полагаю, что мы все как спартанцы, так и стоики. Согласно предсказанию деда, лёгкая жизнь ведёт к раку и, наоборот, неудобства полезны для здоровья. Он советовал холодный душ, трудно пережёвываемую пищу, матрасы с комками, места третьего класса в поездах и тяжёлую обувь. Теорию полезного для здоровья неудобства ему вложили в голову в нескольких британских школах, куда меня определила судьба на бóльшую часть детства. Если человек пройдёт через этот тип образования, то после благодарен даже самым незначительным удовольствиям. Я из типа людей, которые неслышно шепчут молитвы, когда из ключа бьёт горячая вода. Я ожидаю жизнь с проблемами, и когда несколько дней нет тоски или боли, я волнуюсь, поскольку это явно означает, что небеса готовят мне худшее несчастье. И, тем не менее, я совершенно не нервная, а наоборот; в моём обществе на самом деле приятно находиться. Мне не надо многого, чтобы быть счастливой, в основном достаточно струи горячей воды из ключа.

Много говорят, что мы завидуем, что нам не даёт покоя чужая победа. Это так, но объяснение заключается не в зависти, а в здравом смысле: успех не норма. Человеческое существо даже биологически устроено для поражений, доказательство этому следующее: ноги вместо колёс, локти, а не крылья и метаболизм, а не батареи. Зачем мечтать об успехе, если мы спокойно прозябаем на наших неудачах? Зачем делать сегодня то, что лучше сделать завтра? Или делать хорошо, если сойдёт и так себе? Мы ненавидим, когда соотечественник на голову выше остальных за исключением, если это происходит в другой стране – в таком случае счастливчик становится чуть ли не национальным героем. Местный победитель тоже падает в пропасть; ведь у нас существует молчаливое соглашение, чтобы сбить с него спесь. Этот спорт у нас называется «раздеть»: схватить ближнего за куртку и сдёрнуть ту вниз. Несмотря на «раздеть» и на заурядность окружающих, время от времени кому-то удаётся высунуть голову над водой. Среди нашего народа появляются особенные мужчины и женщины: два лауреата Нобелевской премии Пабло Неруда и Габриела Мистраль, авторы-исполнители Виктор Хара и Виолета Парра, пианист Клаудио Аррау, художник Роберто Матта, романист Хосе Доносо, и это я говорю лишь о тех, кого помню.

Чилийцы радуются похоронам, потому что с мёртвыми уже не конкурируешь и не устраиваешь «разбор полётов» за спиной. Мы не только ходим толпами на погребения, на которых стоим часами и слушаем, по меньшей мере, пятнадцать речей, но и отмечаем дни рождения покойных. Очередное наше развлечение – рассказывать и слушать небылицы, и чем они более жуткие и грустные, тем лучше. Этим и пристрастием к выпивке мы похожи на ирландцев. Мы очень зависимы от телесериалов, потому что беды и несчастья главных героев нам представляется весомым извинением тому, чтобы поплакать над собственными горем и неудачами. Я росла, слушая драматические сериалы по радио на кухне, несмотря на то, что дед его запрещал, потому что считал злым инструментом, из которого несутся шутки и пошлости. Дети со служанками не отлипали от бесконечного сериала «Право родиться», который длился несколько лет, насколько я помню.

Жизнь персонажей сериала намного важнее таковых членов нашей семьи, несмотря на то, что за сюжетом не всегда легко уследить. Например: сердцеед соблазняет женщину и оставляет её в интересном положении; затем из мести женится на хромой девушке и тоже бросает её «в ожидании пищащего», как мы говорим в Чили. Он тотчас сбегает в Италию, чтобы воссоединиться с первой супругой. Полагаю, это называется троебрачие. Между тем хромая оперирует ногу, идёт в парикмахерскую, наследует капитал, становится руководителем большой фирмы и привлекает новых поклонников. Когда сердцеед возвращается из Италии и видит богачку на двух ногах одинаковой длины, то раскаивается в своём вероломстве. И тогда начинаются проблемы у сценариста, который распутывает старый клубок, чем стала вся история. Первая соблазнённая вынуждено делает аборт, чтобы не оставлять незаконнорожденных, прыгающих по телевизору из канала в канал. Девушка убивает несчастную итальянку, чтобы сердцеед – кто предполагается положительным героем сериала – вовремя остался вдовцом. Это позволяет бывшей хромой выйти замуж в белом, несмотря на то, что уже не скрыть огромное пузо. Вскоре она, естественно, рожает мальчика. Никто не работает, все живут своими страстями, женщины ходят с накладными ресницами и в коктейльных платьях с самого утра. На протяжении этой трагедии почти все попадают в больницу; показывают роды, несчастные случаи, акты насилия, наркотики, молодёжь, которая сбегает из дома или из тюрьмы. Не обходится и без слепых, сумасшедших, состоятельных, которые вновь беднеют, и нищих, которые богатеют. Много страданий. На следующий день после особенно драматической серии телефоны страны заняты подробностями. Подруги за мой счёт звонят из Сантьяго в Калифорнию, чтобы обсудить сериал. Единственное, что, пожалуй, не менее важно, чем последняя серия мыльной оперы, – визит Папы, но он произошёл лишь раз за всю нашу историю, и есть большая вероятность, что не повторится.

Помимо похорон, болезненных историй и сериалов мы обсуждаем преступления, которые всегда являются интересной темой для беседы. Нас очаровывают психопаты и убийцы; если они из высшего общества, тем лучше. «У нас плохая память на государственные преступления, но мы никогда не забываем грешки ближнего», – заявил известный журналист. Самое громкое убийство в истории совершил некий сеньор Барселo, который убил жену после того, как за годы совместной жизни жутко с ней обращался, и тотчас он утверждал, что произошёл несчастный случай. Он обнял жену, как сказал сам, и у него выскочила пуля, которая пробила ей голову. Мужчина так и не объяснил, откуда в его руке оказался заряженный пистолет, нацеленный ей в затылок, но свекровь начала активно мстить за свою несчастную дочь. Я её не виню, я бы сделала то же самое. Эта женщина принадлежала самому видному обществу Сантьяго и привыкла добиваться своего. Она опубликовала книгу, осудив зятя, после чего его приговорили к смерти, далее она заявилась в офис президента Республики и не дала его помиловать. Мужчину расстреляли. Он был первым из тех немногих преступников из высшего общества, которых казнили, поскольку это наказание припасали для людей, которым не хватало связей и хороших адвокатов. На сегодняшний день смертную казнь у нас отменили, как и в любой приличной стране.

Я росла и среди семейных анекдотов, рассказанных моими дедушками, дядями и мамой, крайне полезными для написания романов. Сколько в них от правды? Не так уж важно. В час воспоминаний никто не хочет констатации фактов. Достаточно легенды, наподобие той грустной истории о появившемся на сеансе по спиритизму и указавшем бабушке расположение сокровища, спрятанного под лестницей. По ошибке в планах собственности, а не по злобе духа сокровища так и не нашли несмотря на то, что снесли половину дома. Я постаралась выяснить, как и когда произошли эти печальные события, но никто в моей семье не интересовался документами, и если я слишком расспрашивала родственников, они возмущались.

Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто мы – люди с одними недостатками, мы рассчитываем и на добродетели. Посмотрим, дайте же мне подумать хотя бы об одной…. Например, мы – народ с душой поэта. Это не наша вина, а окружающего пейзажа. Кто родился и живёт на природе, как у нас, не воздерживается от написания стихов. В Чили вы поднимаете камень, и вместо ящерицы оттуда выходит поэт или народный автор-исполнитель. Мы ими восхищаемся, уважаем и терпим их странности. В прежние времена на политических митингах народ декламировал вслух стихи Пабло Неруды, которые все мы знали наизусть. Мы предпочитаем его стихи о любви, потому что у нас слабость на романтические отношения. Мы неравнодушны и к различным несчастьям: злость, тоска, разочарование, скорбь; наши вечера долгие и, полагаю, они объясняют наш выбор заунывных тем. Если кто-то терпит поражение в поэзии, всегда остаются другие формы искусства. Все знакомые мне женщины – пишут, рисуют, лепят скульптуры или занимаются различными ремёслами в редкие минуты досуга. Искусство вытеснило вязание. Мне подарили столько картин и керамических изделий, что у меня уже автомобиль в гараж не помещается.

О нашем характере я добавлю, что мы – люди нежные, ходим, расточая поцелуи направо и налево. Взрослых мы приветствуем искренним поцелуем в правую щёку; дети целуют старших, когда уходят и приходят и, кроме того, из уважения говорят им «дядя» и «тётя», как в Китае, и даже школьным учителям. Пожилые люди безжалостно зацелованы и даже против их воли. Женщины целуются друг с другом, несмотря на обоюдную ненависть, и целуют всех мужчин своего окружения. Их не удерживают ни возраст, ни социальный класс, ни гигиена. Только мачо в репродуктивном возрасте, скажем, между четырнадцатью и семьюдесятью годами, не целуют друг друга, за исключением отцов и сыновей, зато похлопывают друг друга по плечу и вволю обнимаются, что нам всем так отрадно видеть. У нежности немало иных проявлений: с открытия дверей дома, чтобы принять внезапно пришедшего до того, чтобы разделить между собой имеющееся у кого-то одного. Людям не приходит в голову хвалить то, как одет другой, потому что человек, естественно, снимет вещь и её подарит. Остатки еды со стола тактично вручают гостям с собой, как и не ходят в гости к кому-то домой с пустыми руками.

Первое, что говорят о чилийцах, это то, что мы гостеприимные: ведь мы сразу же распахиваем объятия и двери наших домов. Я слышала, как часто рассказывали, что, мол, приезжих иностранцев, которые просят помощи, чтобы определиться с адресом, лично сопровождает специалист и, если люди выглядят крайне потерянными, он даже способен пригласить их к себе домой и предложить еду, а в крайнем случае даже переночевать. Тем не менее я признаюсь, что моя семья не особенно дружелюбная. Мой дядя никому не разрешал дышать около себя, а дедушка набрасывался с палкой на телефон, поскольку считал проявлением неуважения, когда ему звонят без его на то согласия. Он жил, раздражаясь на почтальона, потому что сотрудник приносил корреспонденцию, которую он сам не выписывал. Дядя не распечатывал письма, на которых, бегло взглянув, не видел отправителя. Мои родственники чувствовали себя выше остального человечества, хотя причины этому кажутся мне туманными. Согласно складу ума моего деда нам всегда лучше доверять нашим ближайшим родственникам – остальное человечество весьма подозрительное. Он был ярым католиком, хотя и врагом исповеди, потому что подозревал священников и утверждал, что способен напрямую обратиться к Богу за прощением своих грехов. То же самое он навязывал жене и детям. Несмотря на этот необъяснимый комплекс превосходства, в нашем доме всегда хорошо принимали посетителей, какими подлецами они бы ни были. В этом смысле мы, чилийцы, как арабы пустыни: гость священен и единожды оговорённая дружба становится неразрывной связью.

Нельзя войти в жилище, будь оно богатым или бедным, отказавшись есть и пить, хотя предложат только «кусманчик». Это ещё одна национальная традиция. Поскольку кофе всегда слабый и дорогой – даже Нескафе здесь роскошь – мы пьём больше чая, нежели всё население Азии. В своём последнем путешествии я, восторженная, удивилась, что к нам, наконец-то, пришла культура кофе, и теперь любой, готовый заплатить, найдёт себе эспрессо и капучино, как в Италии. Добавлю мимоходом для спокойствия потенциальных туристов, что мы повсюду располагаем и безупречными общественными банями, и бутилированной водой. Уже вряд ли свалишься с колитом при первом глотке воды, как то было ранее. В определённой мере я об этом сожалею, потому что люди, выросшие на чилийской воде, обладают крепким иммунитетом ко всей известной заразе и ещё неизведанной. Я спокойно пью воду из реки Ганг без видимых эффектов для здоровья, а вот муж, напротив, если чистит зубы где-то за пределами Соединённых Штатов, он подхватывает тиф. В Чили мы не столь утончённые в вопросах чая – любой тёмный отвар и немного сахара кажется нам вкусным. Помимо того, что существует множество местных трав, которым приписывают лечебные свойства, на случаи настоящей хвори у нас есть «собачья вода» – обычная кипячёная вода в чашке со щербинкой. Первое, что мы предлагаем посетителю, это «кусманчик», «водичку» или «винишко». В Чили мы говорим уменьшительными словами, что соответствует нашему стремлению стать невидимыми и нашему ужасу перед хвастовством, пусть даже только на словах. Далее мы предлагаем то, что у нас есть покушать, пресловутый «горшочек вари», – он означает, что хозяйка дома вырвет хлеб изо рта детей, чтобы отдать его гостю, который обязан съесть угощение. Если речь идёт о формальном приглашении, то вполне ожидаем чересчур обильный банкет; при этом преследуется цель оставить гостей с расстройством желудка на несколько дней. Конечно, женщины всегда выполняют тяжёлую работу. Теперь у нас модно, когда мужчины готовят еду, и это истинное несчастье, потому что пока они пожинают лавры, женщине выпадает на долю отмывать горы пригоревших горшков и грязных тарелок. Типичная кухня проста, потому что земля и море – щедрые. Не существует ни фруктов, ни морепродуктов вкуснее наших, в этом я, пожалуй, поклянусь. Чем труднее достать ингредиенты, тем сложнее и острее еда, как это происходит в Индии или в Мексике, где существуют триста способов приготовления риса. У нас всего один, и нам кажется, что его вполне хватает. Творчество, которое нам не нужно, чтобы изобретать оригинальные блюда, мы применяем к названиям, которые у иностранцев вызывают худшие подозрения. У нас встречаются и клейкие безумцы, и головной сыр, и кровавая чистота, и жареные мозги, и дамские пальчики, и рука королевы, и вздохи монахини, и завёрнутые детки, и рваные трусы, и обезьяний хвост и т. д.

Мы – люди с чувством юмора и с удовольствием смеёмся, хотя в глубине души очень серьёзные. О президенте Хорхе Алессандри (1958-1964 гг.), холостяке-невротике, который пил лишь минеральную воду, не разрешал курить в своём присутствии, ходил зимой и летом в пальто и шарфе, люди восхищённо говорили: «До чего печальный дон Хорхе!» Это нас успокаивало, потому что вот он, знак того, что мы в хороших руках: в руках человека серьёзного, а ещё лучше, в руках подавленного старика, который не теряет время на бесполезную радость. Это не означает, что несчастья кажутся нам забавными; мы оттачиваем чувство юмора, когда дела идут плохо, и как всегда, нам скорее кажется, что они идут плохо, мы часто смеёмся. Так мы немного восполняем наше призвание на всё жаловаться. Популярность персонажа меряется вызываемыми им у народа шутками; говорят, что президент Сальвадор Альенде придумывал шутки о себе самом – некоторые даже вгоняли человека в краску – и занимался их распространением. Много лет я вела колонку в журнале и юмористическую программу на телевидении – они были вполне терпимы, потому что особо ни с кем не конкурировали, поскольку в Чили меланхолики все – даже клоуны. Годами позже, когда я уже публиковала похожую колонку в венесуэльской газете, всё вскоре прикрылось, и у меня образовалась куча врагов, потому что у венесуэльцев прямолинейный и менее жестокий юмор.

Моя семья отличается розыгрышами, но ей не хватает утончённости в вопросах юмора. Единственные шутки, которые они понимают, – это немецкие сказки о доне Отто. Взглянем на одну: некая очень элегантная сеньорита случайно пукнула и, чтобы это скрыть, шумно затопала. Тогда дон Отто ей говорит (с немецким акцентом): «Ты сломаешь туфлю, сломаешь другую, но никогда не прозвучишь так, будто вляпалась в фуфло». Написав это, я плачу от смеха. Я пытаюсь рассказать об этом мужу, но рифма непереводима, и даже в Калифорнии у расистской шутки нет ни малейшего изящества. Я росла среди шуток галисийцев, евреев и турков. У нас чёрный юмор, мы не упускаем случай подтрунить над остальными, кто бы они ни были: глухонемые, отсталые, эпилептики, чернокожие, гомосексуалисты, священники, «неработающие» и т. д. Наши шутки затрагивают все религии и расы. Впервые услышав выражение «политически корректный» в сорок пять лет, я так верно и не объяснила своим друзьям и родственникам в Чили, что оно означает. Однажды я захотела раздобыть в Калифорнии собаку из тех, которых специально обучают для слепых, но отстранённых от непосредственного дела, поскольку животные не прошли суровую тренировку. В своём заявлении я неудачно упомянула о том, что хотела бы себе собаку-«отказника», и в ответ по электронной почте меня сухо просветили, что термин «отказник» уже не используется, и теперь говорят, что животное «поменяло род занятий». Кто-нибудь попробует объяснить это в Чили!

Мой смешанный брак с американцем-гринго не так уж и плох. Мы приходим к компромиссу, хотя бóльшую часть времени ни один из нас не понимает того, что говорит собеседник, потому что мы всегда готовы предоставить друг другу презумпцию невиновности. Главное неудобство состоит в том, что мы не разделяем единого чувства юмора. Вилли всё ещё не верит в изящное звучание кастильского языка, а со своей стороны я никогда не знаю, какого чёрта смеётся он. Единственное, что нас единодушно развлекает, – спонтанные речи президента Джорджа У. Буша.

Где рождается ностальгия

Я часто говорю, что для меня ностальгия ведёт отсчёт с военного переворота 1973 года, когда моя страна настолько изменилась, что уже невозможно её узнать, но на самом деле стоит начинать задолго до него. Моё детство и юность отмечены путешествиями и прощаниями. Мне не удавалось обосноваться в каком-то одном месте, я тут же вынужденно собирала чемоданы и отправлялась в другое.

В девятилетнем возрасте я оставила дом детства и с особой грустью простилась со своим незабываемым дедом. Чтобы я чем-то занималась в путешествии до Боливии, дядя Рамон подарил мне карту мира и полное собрание сочинений Шекспира, переведённых на испанский язык, которые я поспешно проглотила, перечитала не раз и до сих пор храню. Меня очаровывали эти истории о ревнивых мужьях, которые убивали своих супруг платком, королях, кому их враги загоняли яд в уши, любовниках, которые кончали собой из-за непорядочных связей. (До чего другой была бы судьба Ромео и Джульетты, общайся они по телефону!) Шекспир для меня начался с кровавых и страстных историй, опасный путь для авторов, кому выпало жить в эру минимализма. В тот день, когда мы высадились в порту Вальпараисо, в направлении к провинции Антофагаста, где мы сели бы в поезд до Ла-Паса, мама дала мне тетрадь с наставлениями начать дневник путешественника. С тех пор я писала почти каждый день; это самая сильная привычка из тех, что у меня есть. По мере продвижения поезда менялся пейзаж, и вместе с ним что-то рвалось внутри меня. С одной стороны, я чувствовала любопытство к новому, которое проносилось у меня перед глазами, а с другой – непреодолимую грусть, которая затвердевала внутри меня. В боливийских деревушках, где останавливался поезд, мы покупали кукурузу в початках, пресный хлеб, казавшийся гнилым чёрный картофель и вкусные сладости. Всё это нам предлагали боливийские индианки в разноцветных шерстяных юбках и чёрных, грибовидной формы, шляпах, какие носят англичане-банкиры. Я отмечала всё в тетради с цепкостью нотариуса, словно бы уже тогда предчувствовала, что лишь писанине под силу прочно обосновать меня в реальности. Из окна мир виделся нечётким сквозь пыль на стёклах и с размытыми очертаниями из-за спешки поездки.

Эти дни встряхнули моё воображение. Я слышала сказки о духах и демонах, которые кружились в заброшенных деревнях, о мумиях, украденных из осквернённых могил, о холмах из человечьих черепов – некоторым было более пятидесяти тысяч лет, такие выставляли в музей. На уроках истории в школе я выучила, что по этим пустошам месяцами ходили первые испанцы, которые прибыли в Чили из Перу в XVI веке. Я представляла себе эту горстку воинов с бредовыми глазами в красных доспехах, скачущих на вымотанных лошадях, в сопровождении множества пленных индейцев, несущих продовольствие и оружие. Это был подвиг неоценимой смелости и безумных амбиций. Мама прочла нам несколько страниц об исчезнувших атакаменьо и ещё несколько о кечуа и аймара, рядом с которыми мы заживём в Боливии. Хотя я не догадывалась, в этом путешествии началась моя судьба бродяги. Дневник существует до сих пор – просто мой сын прячет его и отказывается показывать, поскольку знает, что я его разорву. Я раскаялась во многих, написанных мною в молодости, вещах: пугающих стихотворениях, трагических историях, записках самоубийцы, любовных письмах, сочинённых несчастными возлюбленными, и особенно в том банальном дневнике. (Берегитесь, начинающие писатели: не всё написанное стоит хранить как пособие для будущего поколения.) Дав мне ту тетрадь, мама предчувствовала, что волей-неволей я утрачу свои чилийские корни и что за неимением места, где бы их закрепить, я была вынуждена сделать это на бумаге. Начиная с этого мгновения, я пишу всегда. Я переписывалась с дедушкой, дядей Пабло и родителями некоторых подруг – терпеливыми сеньорами, с кем делюсь своими впечатлениями о Ла-Пасе, о его коричневых горах, непробиваемых индейцах, столь тощих на вид, что их лёгкие словно бы постоянно наполняются пеной, а разум – галлюцинациями. Я писала не своим ровесникам, а лишь взрослым, потому что они мне отвечали.

В детстве и юности я жила в Боливии и Ливане, следуя судьбе дипломата, «мужчины-шатена с усами», о котором мне не раз заявляли цыганки. Я выучила что-то по-французски и по-английски; также я употребляла пищу подозрительного вида, не задавая вопросов. Мягко говоря, моё образование было хаотичным, но я восполняла огромные пробелы информации, читая с прожорливостью пираньи всё, что мне попадалось под руку. Я путешествовала на кораблях, самолётах, поездах и автомобилях и всегда строчила письма, в которых то, что я видела, невольно сравнивала со своим единственным и вечным ориентиром: Чили. Я не разлучалась ни с фонарём, который служил мне для чтения даже в самых неблагоприятных условиях, ни с дневником, в котором я описывала свою жизнь.

Проведя два года в Ла-Пасе, мы со всевозможными вещами отправились в Ливан. Годы в Бейруте для меня стали временем одиночества, проведённым дома взаперти и в школе. Как я скучала по Чили! Когда девочки, мои ровесницы, танцевали рок-н-ролл, я читала и строчила письма. Я приехала и узнала о том, что на свете живёт Элвис Пресли, когда он уже растолстел. Я одевалась в строгий серый костюм, чтобы действовать на нервы маме, которая всегда была изящной кокеткой, а сама, тем временем, грезила наяву о принцах, упавших со звёзд, которые спасли бы меня от пошлой жизни. На переменах в школе я с книжкой зарывалась в дальний угол патио, чтобы скрыть робость.

Приключения в Ливане резко оборвались в 1958 году, когда туда высадились североамериканские морские силы Шестого флота, чтобы вмешаться в насильственные политические события, которые чуть погодя разворошили страну. Гражданская война началась месяцами ранее, слышались выстрелы и крики, на улице была суматоха, а в воздухе царил страх. Город разделился на религиозные сектора, которые сталкивались друг с другом с накопленными веками недовольствами, пока армия пыталась навести порядок. Одна за другой закрывали свои двери школы, за исключением моей, потому что наш чересчур спокойная директор решила, что война – это не её забота ввиду того, что в ней не участвовала Великобритания. К сожалению, эта интересная ситуация продлилась недолго: дядя Рамон, испугавшись, что всё обернётся восстанием, отправил маму с собакой в Испанию, а детей обратно в Чили. Позже его и маму направили в Турцию, а мы остались в Сантьяго: мои братья в закрытой школе, а я с дедом.

Я приехала в Сантьяго в пятнадцатилетнем возрасте, в смятении, потому что, живя заграницей, провела несколько лет, не поддерживая старые дружеские связи и не общаясь с двоюродными братьями. Кроме того у меня был иностранный акцент, что в Чили считается проблемой, где людей «распределяют» по социальным классам по манере говорить. Сантьяго шестидесятых годов мне кажется достаточно провинциальным по сравнению, например, с великолепием Бейрута, который хвастался тем, что он – Париж Среднего Востока, но это не означало, что там спокойный ритм; им там даже не пахло, поскольку тогда нервы жителей Сантьяго были на пределе. Жизнь была неудобной и трудной, бюрократия подавляющей, расписания транспорта продолжительные, но я приехала с решением принять этот город в своём сердце. Я устала прощаться с местами и людьми и желала укрепиться на месте и никуда не ездить. Полагаю, что я влюбилась в страну из-за историй, которые рассказывал мне дед, и из-за способа, которым мы вместе обегали юг. Он научил меня истории и географии, показывал мне карты, заставлял читать национальных авторов, исправлял мою грамматику и орфографию. Как учителю ему не хватало терпения, хотя строгости было не занимать; он багровел от гнева, видя мои ошибки. А если оставался довольным моими заданиями, то награждал куском сыра Камамбер, который зрел в шкафу. При открывании дверцы запах гнилых солдатских сапог распространялся на весь квартал.

Мы с дедом жили душа в душу, потому что нам обоим нравилось молчать. Мы часами сидели рядом, читая или смотря на то, как дождь хлещет по стеклу, не чувствуя необходимости в разговоре. Полагаю, что у нас была взаимная симпатия и уважение. Пишу это слово – уважение – с определённым колебанием, потому что мой дед – авторитарный шовинист, он привык обращаться с женщинами как с нежными цветами, но мысль об их умственном превосходстве не приходила ему в голову. Я была мрачной соплячкой и пятнадцатилетней бунтаркой, которая обсуждала с ним всё на равных. Это ранило его любопытство. Он улыбался, развлекаясь, когда, защищаясь, я доказывала своё право на такие же свободу и образование, как у моих братьев, но, по меньшей мере, он меня слушал. Стоит упомянуть, что впервые он услышал слово «мачист» из моих уст. Он не знал значение понятия, и когда я объяснила ему смысл, то дед умирал от смеха. Мысль о том, что власть мужчин, такая естественная, как сам воздух, которым мы дышим, как-то называется, показалась ему гениальнейшей шуткой. Когда я полезла к деду с расспросами о той власти, он не отмалчивался. Всё же я думаю, что дед понял и, возможно, восхищался моим желанием быть похожей на него, сильной и независимой женщиной, а не жертвой обстоятельств, как моя мама.