Текст книги "Моя придуманная страна (ЛП)"

Автор книги: Исабель Альенде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Стоит чуть выехать из Сантьяго, как пейзаж становится сельским: пастбища, окружённые тополями, холмами и виноградниками. Посещающему я советую здесь задержаться, чтобы купить фрукты и зелень в торговых точках вдоль шоссе или немного отклониться и заехать в деревеньки в поисках дома, где полощется белая тряпка, – там предложат свежеиспечённый хлеб, мёд и яйца цвета золота.

По всему побережью есть пляжи, живописные деревни и бухты с сетями и лодками, где встречаются сказочные сокровища нашей кухни. Во-первых, морской угорь, король моря, в жакете из блестящей чешуи; затем сибас с сочным белым мясом в сопровождении стайки из сотни других рыб, более скромных, но таких же вкусных. Прямо за ними следует большой выбор морепродуктов: крабы, устрицы, моллюски, гребешки, морские ушки, креветки, морские ежи и многие другие. Некоторые из них столь подозрительного вида, что ни один иностранец не осмеливается их попробовать, как, например, морской ёж или усоногий рак, – йод и соль, натуральная морская сущность. Настолько хороша наша рыба, что вовсе не обязательно знать рецепт, чтобы её приготовить. Кладём нарезанный лук на глиняную панель или в посуду фирмы Pyrex. На лук выкладываем свежеобработанную рыбу, сбрызнутую лимонным соком, добавляем несколько ложечек сливочного масла, солим, перчим. Затем помещаем в разогретую печь до готовности мяса, но так, чтобы оно не стало сухим. Подаём с хорошо охлаждённым нашим белым вином и наслаждаемся рыбой в обществе лучших друзей.

Каждый год в декабре мы с дедом отправляемся купить индейку к Рождеству, которую крестьяне вырастили к рождественским каникулам. Я будто вижу своего старика, волокущего хромую ногу, спеша на пастбище, чтобы поохотиться на местных птиц. Ему стоило рассчитать переход, чтобы преодолеть его. Чуть позже дед прижимался к земле, цеплялся за неё до тех пор, пока кто-то старался связать верёвкой птичьи лапы. Затем он давал чаевые крестьянину, чтобы он забил индейку подальше от глаз детей, которые иначе отказались бы её пробовать в тушёном виде. Оказывается, нелегко свернуть шею созданию, с которым уже установились личностные отношения, в чём мы убедились в тот раз, когда дед привёл козу, чтобы откормить её во внутреннем дворе и зажарить на свой день рождения. Коза умерла от старости. Вдобавок, животное оказалось не самкой, а самцом. Едва у него выросли рога, как, желая предать, он на нас бросился.

У Сантьяго моего детства, с его душой деревни, были замашки на большой город. Всё было известно. Кто-то не пришёл на воскресное богослужение? Новость разносилась быстро, и уже до среды священник звонил в дверь грешника, чтобы выяснить причину. Мужчины ходили напомаженные гелем для волос, накрахмаленные и тщеславные; женщины – с булавками в шляпе и в лайковых перчатках; элегантность была необходимым условием для того, чтобы выйти в центр или в кино, которое до сих пор называлось «биографичным». В немногих домах был холодильник – в этом смысле дом моего дедушки считался современным – и ежедневно к нам приходил горбун, чтобы чинить нужные для холодильника блоки со льдом и крупной солью. В нашем холодильнике, прослужившим сорок лет вообще без починки, был шумный мотор от подводной лодки, который время от времени сотрясал дом своими приступами кашля. Кухарка доставала метлой трупы котят, убитых электрическим током, которые туда забивались, ища тёплое место. По сути, это был хороший профилактический метод, потому что на крыше рождались дюжины котят, и если бы холодильник не бил их электрическим током, они бы захватили нас полностью.

В нашем доме, как в любой чилийской семье, были животные. Собаки приобретались по-разному: переходили по наследству, их преподносили как подарок. Животных находили то здесь, то там искалеченными, но ещё живыми, или те просто следовали за ребёнком прямо от школы, а потом уже не было способа от них избавиться. Так было всегда и, надеюсь, что уже не изменится. Я не знаю ни одного нормального чилийца, который бы покупал собаку; единственные, кто так поступает, – фанаты Кеннел Клуб, но на самом деле никто не воспринимает их всерьёз. Большинство наших местных собак зовут Черныш, хотя они и другого цвета, а котов обобщённо называют Мисифу или Чучо. Тем не менее, в нашей семье питомцы получили традиционные библейские имена: Баррабaс, Саломея, Каин за исключением собаки сомнительного происхождения. Её звали Корья, потому что она появилась, когда началась эпидемия кори. В городах и деревнях моей страны бегают своры собак без хозяина, которые составляют не стаи голодающих и брошенных, как им подобные в других частях мира, а формируют организованные сообщества. Эти смирные, немного сонные, животные довольны своим социальным положением. Как-то я прочла исследование, автор которого утверждает, что если все существующие породы собак смешать в свободном порядке, то через несколько поколений появится единственный тип. Это будет сильное и хитрое животное, среднего размера – шерсть короткая и жёсткая, идеальная морда и своенравный хвост, иными словами, обычная чилийская дворняжка. Полагаю, мы до этого ещё дойдём. И также, когда все расы людей сплачиваются в одну, в результате получаются низкорослые люди неопределённого цвета. Как мы, чилийцы, – гибкие, устойчивые, смирившиеся с перипетиями жизни.

В те времена хлеб подвозили дважды в день в булочную на углу, откуда его завёрнутым в белую тряпку приносили домой. Запах хлеба только что из печи и ещё тёплого – пожалуй, самое стойкое воспоминание из детства. Молоко исключительно в виде пенистых сливок продавалось в розлив. Висящий на шее лошади колокольчик и наполнявший улицу аромат стойла объявляли о прибытии повозки молочника. Служащие выстраивались в очередь со своей тарой и покупали чашкой, которой молочник отмерял продукт, погружая свою волосатую руку до самого дна больших бидонов, вечно облепленных мухами. Иногда мы покупали на несколько литров больше, чтобы сделать бланманже – мягкое мороженое, – которое месяцами хранилось в холодном полумраке подвала дома, где держали и вино, разлитое по бутылкам. Начинали разводить костёр во внутреннем дворе на дровах и угле. Вверху на штативе висел обыденный чугунный горшок, куда кидали ингредиенты в пропорции одна чашка сахара на четыре чашки молока, для запаха добавляли две щепотки ванили и цедру лимона, и терпеливо кипятили часами, время от времени перемешивая содержимое огроменной деревянной ложкой. Мы, дети, смотрели издалека, ожидая окончания процесса и охлаждения мягкого мороженого, чтобы поскрести горшок. Нам не разрешали подходить ближе, и каждый раз только повторяли печальную историю сладкоежки, который упал прямо в горшок и, как нам объясняли, «растворился в кипящей сладости так, что даже не нашли его костей». Разлив пастеризованное молоко по бутылкам, домохозяйки надевали выходные платья и фотографировались рядом с выкрашенным в белый цвет грузовиком, которым заменили поломанную повозку, как в голливудских фильмах. Сегодня в продаже есть не только жирное молоко, обезжиренное и ароматизированное, но покупают и готовое бланманже; поскольку его уже никто не делает дома.

Летом по скромному кварталу проходили ребята с корзинками черники и мешками айвы, чтобы приготовить сладости. Появлялся и мускулистый Гервасио Лонкимай, который растягивал металлические пружины раскладушек и стирал шерсть из матрасов – маета, которая длилась три-четыре дня, потому что шерсть сохла на солнце, а затем непременно её расчёсывали вручную перед тем, как опять засунуть внутрь. О Гервасио Лонкимае шептались так, что будто его арестовывали за то, что он перерезал горло сопернику, – слух, наделивший его ореолом непререкаемого престижа. Служанки предлагали ему лимонад – утолить жажду, и полотенце – вытереть пот.

Шарманщик, всегда один и тот же, оббегал улицы до тех пор, пока мой дядя не купил у него инструмент. Он сам вместе с жалким попугаем выходил, играя лёгкую музыку и раздавая листочки на удачу, к ужасу моего деда и остальных членов семьи. Понимаю, что мой дядя таким способом стремился соблазнить двоюродную сестру, но план не принёс ожидаемого результата. Девушка быстро вышла замуж и уехала куда подальше. В конце концов дядя кому-то подарил музыкальный инструмент, а попугая оставил у себя. Птица оказалась вспыльчивой и, кому стоило отвлечься и приблизиться, того сильно клевала в палец, но моему деду попугай был рад, поскольку дед ругался как пират. Устрашающий попугай прожил с ним двадцать лет, и кто знает, сколько ещё жил до него. Это был пернатый Мафусаил. По кварталу проходили и цыганки, обманывая простаков путанным кастильским языком и глазами, перед которыми невозможно было устоять и которые видели весь мир. Они ходили вечно по двое или по трое, с полдюжиной замызганных малышей, висящих на юбках. Цыганки наводили на нас ужас. Поговаривали, мол, они воровали маленьких детей, запирали их в клетки, чтобы малыши выросли уродцами, которых затем как диковинку продавали в цирки. Они напускали сглаз, если им не подавали милостыню. Им приписывали волшебную силу: цыганки заставляли исчезать драгоценности, не притрагиваясь к ним, и напускать на людей вшей, бородавки, облысение. От цыганского влияния портились зубы. Так было во всём, но мы охотно подставляли ладони прочитать нашу судьбу. Мне всегда говорили одно и то же: усатый брюнет увезёт меня далеко. Поскольку я не помню ни одного возлюбленного с такой внешностью, полагаю, это относилось к моему отчиму, у которого как раз были тюленьи усы и который возил меня по многим странам в своих дипломатических поездках.

Очаровательный древний дом

Первое воспоминание о Чили – незнакомый мне дом. Он – прототип моего первого романа «Дом духов», в котором появляется в качестве особняка, приютившего племя семьи Труэба. Эти выдуманные люди своей тревожностью напоминают семью моей мамы; я бы не сообразила описать таких персонажей. Вдобавок, нет никакой необходимости, ведь с моей семьёй воображения и не требуется. На мысль о «большом доме на углу», который присутствует в книге, меня навела бывшая резиденция на улице Куэто, где родилась мама и которую не раз вспоминал дедушка – по-видимому, он сам жил в этом доме. В Сантьяго таких домов уже нет – их уничтожил прогресс и рост населения, но они до сих пор сохранились в провинциях. Я представляю его себе так: огромный и сонный, разрушающийся от жизнедеятельности членов семьи и временами неаккуратного использования, с высокими потолками и узкими окнами, с тремя внутренними дворами – в первом росли апельсины и жасмин, и пел фонтан; во втором был заросший сорняками огород, а в третьем царил вечный беспорядок из помывочных корыт, разных конур, курятников и захламлённых комнат для прислуги, напоминавших тюрьму в подземелье. Чтобы вечером отправиться в душ, выходили на экскурсию с лампой, борясь с потоками воздуха и паутиной, на скрип дерева и беготню мышей просто закрывали глаза. (((Жилище с входами с двух улиц было одноэтажным домом с мансардой, в котором сосредотачивалось племя прадедов, тётушек – старых дев, двоюродных братьев и сестёр, служанок, бедных родственников и гостей. Они поселились в нём навсегда, да так, что никто не осмеливался их выгонять, потому что в Чили на стороне «близких» стоит сам кодекс гостеприимства. Признаки сомнительной подлинности, конечно, были – моей семье их хватало всегда. Есть люди, утверждающие, что в тех стенах страдали души, но мой пожилой родственник как-то признался в том, что в детстве наряжался в потрёпанную военную форму и пугал тётю Купертину. Бедняжка старая дева никогда не сомневалась в том, что ночным гостем был сам дон Хосе Мигель Каррера, «отец народа», приходивший к ней просить денег на мессу за спасение своей воинской души.

Дяди по материнской линии по фамилии Баррос – двенадцать эксцентричных братьев – вполне нормальные люди. Поженившись, некоторые из них с супругами и детьми остались в доме на улице Куэто. Среди них была и моя бабушка Исабель, выйдя замуж за дедушку Агустина. Супруги жили в курятнике чудаковатых родственников, а после смерти прадедов купили дом, в котором несколько лет растили и воспитывали четверых детей. Дед модернизировал жилище, но его жена по-прежнему страдала астмой из-за влажности помещений. К тому же в район подались бедняки, отчего «зажиточные люди» массово хлынули на восток города. Поддавшись социальному давлению, он построил современный дом в квартале Провиденсия, находившемся в те времена за стенами, но предполагалось, что в дальнейшем он будет процветать. Мужчина не прогадал – через несколько лет квартал Провиденсия стал самым элегантным жилым районом столицы, которая давно уже не такая, потому что склоны холмов заселял средний класс, а истинные богачи забрались на горный хребет, где гнездятся кондоры.))) На самом деле Провиденсия – это беспорядок транспорта, торговли, офисов и ресторанов, где в основном живут пожилые в старых многоквартирных домах, но в те времена район граничил с полями, где у состоятельных семей была сельская жизнь с чистым воздухом и летними водоёмами. Об этом доме я поговорю чуть дальше; а пока вернёмся к моей семье.

Чили – современная страна с пятнадцатью миллионами жителей, но с остатками племенного менталитета. Это практически не изменилось, несмотря на рост населения, особенно в провинциях, где каждая семья по-прежнему живёт своим кругом – большим или маленьким. Мы разделены на кланы, объединённые либо интересом, либо идеологией. Их члены похожи друг на друга, одинаково одеваются, думают и действуют как один. Они, конечно, защищают друг друга, отстраняясь от остальных. Например, клан фермеров (я имею в виду хозяев земли, а не скромных крестьян), врачи, политики (неважно какой партии), предприниматели, военные, дальнобойщики и, наконец, все остальные. Над кланами у нас стоит семья, нерушимая и святая, никто не пренебрегает своим долгом перед ней. Например, дядя Рамон обычно звонит мне по телефону в Калифорнию, где я живу, чтобы сообщить о смерти троюродного дяди, которого я не знала и который оставил дочь в сложной ситуации. Молодая девушка хочет изучать сестринское дело, но у неё нет средств это осуществить. Дяде Рамону, как самому старшему члену клана, полагается связаться с любым, у кого были кровные узы с покойным, от ближайших родственников до самых отдалённых, чтобы оплатить учёбу будущей медсестре. Отрицать это было бы подло, что помнило бы несколько поколений. Учитывая важность для нас значения семьи, я выбрала свою как главную нить настоящей книги, так что если я подробно остановлюсь на нескольких её членах – это естественно, поскольку есть причина, хотя подчас это только моё желание не утратить кровные узы, которые связывают меня и с землёй. На примере своих родственников я показываю определённые пороки и добродетели чилийского характера. В качестве научного метода это, возможно, и неприемлемо, но с точки зрения литературы у него есть некоторые выгоды.

Дед, происходивший из небольшой семьи, пострадавшей от преждевременной смерти отца, влюбился в девушку-красавицу по имени Роза Баррос, но она загадочно умерла перед свадьбой. От неё осталась лишь пара фотографий в коричневых тонах, со временем выцветших, на которых черты лица едва различимы. Годы спустя дедушка женился на Исабель, младшей сестре Розы. В Сантьяго тех времён принадлежащие одному социальному классу знали друг друга, так что браки, хотя и не устраивались как в Индии, тоже всегда были семейным делом. Деду казалось логичным, что его примет семья Баррос как жениха дочери – ведь не было причины поступить по-другому.

В молодости дед Августин был худым, с орлиным носом, торжественный и гордый. Он носил чёрный костюм, перешедший от покойного отца. Он принадлежал древней кастильско-баскской семье, но в отличие от своих родственников был бедным. О его родственниках говорить не стоит, за исключением дяди Хорхе – доброго парня и изящного, точно принц, с гарантированным блестящим будущим, охмурённым несколькими девушками на выданье. У него была слабость влюбиться в «посредственную» женщину, как в Чили называют самоотверженный класс ниже среднего. В другой стране, пожалуй, есть возможность влюбиться без трагедии, но в их окружении не обходится без остракизма. Она обожала дядю Хорхе пятьдесят лет, но носила изъеденную молью лисью накидку, красила волосы в морковный цвет, постоянно курила и пила пиво прямо из бутылки – исчерпывающие причины, по которым моя прабабка Эстер объявила ей войну и запретила своему сыну упоминать о девушке в её присутствии. Он молча подчинился, но на следующий день после смерти матери женился на своей возлюбленной, которая на ту пору стала зрелой женщиной с больными лёгкими, хотя и очаровательная. Они любили друг друга в нищете так, словно ничто и никогда их не разлучит. Через два дня после его сердечного приступа её нашли мёртвой в кровати, одетой в старый халат супруга.

Мне стоит сказать несколько слов о прабабке Эстер, поскольку я думаю, что её мощное влияние и есть объяснение кое-каких аспектов характера её детища и в некотором смысле она представляет собой непреклонную главу семьи, как это было и не изменилось по сей день. В нашей стране у фигуры матери мифологические пропорции, так что меня не удивляет покорное поведение дяди Хорхе. Мать-еврейка и итальянская мама – неопытные по сравнению с чилийскими матерями. Я только что случайно обнаружила, что супруг доньи Эстер ничего не соображал в бизнесе, он потерял землю и деньги, которые унаследовал; кажется, что кредиторами были его собственные братья. Увидев разрушение, он уехал в деревенский дом и разорвал себе грудь, выстрелив из ружья. Я скажу, что недавно узнала этот факт, поскольку семья скрывала его сотню лет, и об этом до сих пор упоминается исключительно шёпотом. На самоубийство смотрели как на особенно презренный грех, потому что тело нельзя было похоронить в освященной земле на католическом кладбище. Желая избежать позора, родственники одели труп в лёгкий пиджак и шляпу-цилиндр, усадили в конный экипаж и увезли в Сантьяго, где покойного погребли по-христиански благодаря народу и священнику, закрывшему на это глаза. Этот факт разделил семью на прямых потомков, уверенных в том, что связь с самоубийством – это клевета, и потомков братьев умершего, которые наконец получили его добро. В любом случае вдова впала в депрессию и оказалась в нищете. Когда-то она была весёлая и красивая женщина, мастерски играла на фортепиано, но со смертью мужа оделась в строгий траур, закрыла инструмент на ключ и с этого дня и впредь выходила из дома только в церковь на ежедневную службу. Со временем артрит и полнота превратили её в чудовищную статую, запертую в четырёх стенах. Раз в неделю приходил настоятель и причащал её на дому. Мрачная вдова внушала своим детям мысль, что весь мир – сплошная долина слёз, и мы здесь только для того, чтобы страдать. Прикованная к инвалидному креслу, она осуждала чужие жизни; ничто не ускользало от её соколиных глаз и пророческих речей. Для съёмок фильма «Дом духов» из Англии в студию в Копенгагене пришлось переехать одной крупногабаритной, точно кит, актрисе, подходящей на эту роль, для чего в самолёте арендовали несколько сидений, на которых расположилась невообразимая тучная плоть. Она появляется на экране едва ли миг, хотя это производит незабываемое впечатление.

(((В отличие от доньи Эстер и её детей, людей торжественных и серьёзных, дяди по материнской линии – все как один весёлые, жизнерадостные, расточительные, с умом ставили на лошадей, музицировали и танцевали польку. (Что касается танцев, чилийцам они мало свойственны, поскольку, как правило, наш народ лишён чувства ритма. Величайшее открытие, которое я сделала в Венесуэле, переехав туда жить в 1975 году, – это терапевтическая сила танца. Стоит трём венесуэльцам собраться вместе – барабанщику или гитаристу и двум танцующим – и сопротивляться действию уже бесполезно. Наши же праздники скорее напоминают похороны: мужчины, сидя по углам, разговаривают о делах, а женщины скучают. Танцует лишь молодёжь, которая не в силах устоять перед североамериканской музыкой. Заключив брак, они, как и родители, становятся торжественно-серьёзными.) В основе большинства анекдотов и персонажей моих книг – подлинная семья Баррос. Женщины – особы нежные, духовные и весёлые. Мужчины – люди высокие, красивые и чуть что готовы к кулачному бою. Они в каком-то смысле «воры-душители», как называют поклонников борделей, в которых далеко не один подхватили загадочную болезнь. Я думаю, культура публичных домов в Чили важна потому, что она вновь и вновь появляется в литературе, словно бы наши авторы – одержимые люди. Хотя я не слишком разбираюсь в этой теме, в своём первом романе я всё же создала образ проститутки с золотым сердцем – Трансито Сото.)))

У меня есть столетняя прабабка, которая надеется стать святой. Единственное её желание – пойти в монастырь, но ни один приход, даже Сёстры Милосердия, не выдерживали её более двух недель, поэтому семье пришлось за неё отвечать. Поверьте мне: нет ничего невыносимее святого – этого я не пожелаю даже своему худшему врагу. На воскресных обедах в доме деда мои дяди строили планы, чтобы её убить, но ей всегда удавалось оставаться целой и невредимой, и она до сих пор жива. В молодости дама носила одежду, которую сама себе придумывала, часами пела религиозные гимны ангельским голосом и при малейшем недосмотре убегала, чтобы побродить по улице Маипy и убеждать криками о весёлой жизни девочек, которые её встречали дождём тухлых овощей. На той же улице дядя Хайме, двоюродный брат матери, бренчал на аккордеоне по «неблагополучным домам», пытаясь заработать деньги на то, чтобы изучать медицину. Он встречал рассвет, напевая во всю глотку песню под названием «Я люблю обнажённую женщину», которая вызывала такой скандал, что даже блаженные выходили протестовать. В те времена чёрный список католической церкви включал в себя книги вроде «Графа Монтекристо». Представьте себе испуг при виде дяди, который вопит о своём желании обнажённой женщины. Хайме стал самым знаменитым и любимым в нашей стране педиатром, колоритным политиком – в Сенате он был способен сказать речь в рифмованных стихах – и, без сомнения, самым радикальным родственником, коммунистом от левых Мао, когда сам Мао всё ещё ходил под стол. Сегодня он – красивый здравомыслящий старик, который ходит в пунцовых носках, отражающих его политические взгляды. Ещё один мой родственник снимал брюки на улице, чтобы отдать бедным, и его фотография в подштанниках, но в шляпе, пиджаке и галстуке, как правило, появлялась в газетах. Он масштабно думал о себе и в своём завещании дал распоряжение похоронить себя стоя – ведь так он смотрел бы Господу прямо в глаза, когда позвонил бы в дверь на небо.

Я родилась в Лиме, где отец был секретарём в посольстве. Причина, по которой я росла в доме деда в Сантьяго, заключалась в том, что брак моих родителей был катастрофой с самого начала. Однажды, когда мне было около четырёх лет, папа вышел купить сигареты и больше не вернулся. Правда в том, что он пошёл не за сигаретами, как обычно говорил, а отправился на пьянку в костюме индианки – в цветастой юбке и парике с длинными косами. Он бросил мою мать в Лиме с кучей неоплаченных счетов и тремя детьми, причём младший – новорождённый. Полагаю, эта первая брошенность слегка повредила мою психику, вот отчего в моих книгах столько брошенных детей, что в пору основать приют. Родители моих персонажей умирали, пропадали без вести или были столь авторитарные и отдалённые, словно бы существовали на другой планете. Поняв, что осталась без мужа и брошенной на произвол судьбы в чужой стране, мама вынужденно подавила свою непомерную гордость, в которой росла, и вернулась в дом моего деда. Мои первые годы в Лиме растворились в тумане забытья; все воспоминания о детстве связаны с Чили.

Я росла в патриархальной семье, в которой дед был как Бог: непогрешимый, вездесущий и всемогущий. Его дом в квартале Провиденсия рядом не стоял с особняком моих прадедушки и прабабушки на улице Куэто, но первые годы жизни он был моей Вселенной. Не так давно в Сантьяго приехал японский журналист, намереваясь сфотографировать предполагаемый «большой дом на углу», который появляется в моём первом романе. Было бесполезно объяснять, что всё это – выдумка. Под конец долгого путешествия бедный мужчина сильно разочаровался, потому что Сантьяго сносился подчистую и перестраивался с тех пор несколько раз. Ничего не длится вечно в этом городе. Дом, который построил мой дед, – теперь убогая дискотека, мрачное недоразумение из чёрного пластика с психоделическим светом. Резиденция на улице Куэто, которая принадлежала моим прадеду и прабабушке, исчезла уже давно, и на её месте возвышаются несколько современных башен для жильцов с низкими доходами – их не узнаешь среди похожих дюжин зданий.

Разрешите мне прокомментировать это разрушение как сентиментальный каприз. Однажды современные машины приехали с задачей разнести домину моих предков и за неделю безжалостные железные динозавры расчистили землю своими зубчатыми лапами. Когда, наконец, осела пыль бедуинов, удивлённые прохожие убедились в том, что на этом пустыре до сих пор стоят нетронутыми несколько пальм. Одинокие, обнажённые, с унылой листвой и видом робких золушек, они ждали своего конца. Но вместо скромного палача появились потные рабочие и, точно усердные муравьи, рыли траншеи вокруг каждого дерева, пока не вырвали его из земли. Стройные деревья цеплялись за горстки сухой земли своими тонкими корнями. Краны перемещали повреждённые пальмы в ямы, которые садовники готовили в другом месте, и там их сажали. Стволы глухо стонали, листья падали в жёлтые тряпки и на время казалось, мол, ничто их бы не спасло от такой агонии, но это живучие существа. Медленное подземное бунтарство продлило жизнь, растительные побеги открыли себе дорогу, смешав остатки земли на улице Куэто с новой землёй. С неизбежным наступлением весны проснулись пальмы, колыхая кроной и заплетаясь стволами, живые и обновлённые, несмотря ни на что. Образ деревьев у дома моих предков часто приходит мне на ум, когда я думаю о своей судьбе изгнанника. Моя судьба ходить с одного места на другое и приспосабливаться к новым землям. Полагаю, что мне это удалось, потому что в моих корнях горстки моей земли, которые я ношу с собой. В любом случае японский журналист, который отправился на край света фотографировать особняк из романа, вернулся на родину с пустыми руками.

Дом моего деда такой же как и дом моих дядей и любой другой семьи нашего социального слоя. Чилийцы не характеризуются оригинальностью: изнутри все дома относительно одинаковые. Мне говорят, что теперь богатые нанимают дизайнеров и покупают всё за рубежом вплоть до ключей от ванны, но в те времена никто не мечтал о внутреннем убранстве. В гостиной, прочёсываемой необъяснимыми потоками воздуха, висела плюшевая драпировка цвета бычьей крови, лампы-слёзки, стояли расстроенный рояль и часы-шар, чёрные, точно гроб, которые отмеряли время похоронным звучанием. Были и две ужасные, из французского фарфора, фигурки каких-то дамочек в напудренных париках и кавалеров на высоких каблуках. Дяди украшали ими зеркала: кидали их друг другу через голову с тщетной надеждой, что те упадут и разобьются на куски. Дом населяли эксцентричные люди, полудикие питомцы и какие-то призрачные друзья моей бабушки, которые перешли с ней из особняка на улице Куэто и которые даже после её смерти по-прежнему нас окружали.

Дед Августин был солидным мужчиной и крепким, точно воин, несмотря на то, что от рождения одна его нога короче другой. Ему никогда не приходило в голову спросить об этом у врача, он предпочитал «посредника». Речь шла о слепце, который приводил в порядок раненые лапы лошадей в конном клубе и знал о костях больше любого травматолога. Со временем у деда ухудшилась хромота, появился артрит и так искривился позвоночник, что каждое движение стало пыткой, но он никогда не жаловался на свои болячки или проблемы, хотя, как любой другой уважающий себя чилиец, жаловался на всё остальное. Он терпел боль своего бедного скелета, запивая горсти аспирина обильным количеством воды. Чуть позже я узнала, что это была не простая вода, а джин, который он пил точно пират, и это не сказывалось на его поведении и здоровье. Он прожил почти век, не потеряв ни извилины головного мозга. Боль не снимала с него обязанность вести себя галантно и до последнего дня, когда он стал только кожа да кости, дед с трудом понимался с кресла, чтобы приветствовать и провожать дам.

Его фотография – на моём рабочем столе. Он похож на баска-крестьянина. Он изображён в профиль, на голове – чёрный берет, подчёркивающий его орлиный нос, суровое выражение лица человека, прошедшего немало дорог. Подкреплённый опытом, он взрослел, опираясь на разум. Дед умер с копной седых волос и проницательным юным взглядом голубых глаз. «До чего трудно умереть!» – сказал он мне однажды, основательно устав от боли в костях. Часто говорил пословицами, знал много народных сказок и читал наизусть длинные стихи. От этого замечательного человека ко мне перешёл дар дисциплины и любовь к языку, без которых я и по сей день не занималась бы писательством. Дед научил меня наблюдать за природой и любоваться пейзажами Чили. Он говорил, что, как римляне жили среди статуй и фонтанов, не придавая им значения, так и мы, чилийцы, живём в самой ослепительной по красоте стране на планете, не ценя это. Мы не ощущаем спокойного присутствия заснеженных гор, спящих вулканов и бесконечных холмов, в монументальных объятиях которых мы все прячемся. Нас не удивляет ни пенящаяся ярость Тихого океана, бьющегося о берега, ни спокойные озёра юга, ни его звонкие водопады. Будучи паломниками, мы не благоговеем перед тысячелетней природой родных лесов, лунными пейзажами севера, обильными реками Арауканы или голубыми ледниками, где распадается время.

Мы говорим о сороковых и пятидесятых годах,… сколько я прожила, Боже мой! Старение – постепенный и тайный процесс. Иногда я забываю о ходе времени, потому что изнутри я чувствую себя даже не на тридцать. Хотя мои внуки показывают мне суровую правду, спрашивая, а было ли электричество в «моё время». Они же утверждают, что в моей голове уже целый город, в котором персонажи моих книг проживают свои истории. Когда я рассказываю им анекдоты о Чили, они полагают, что речь идёт об этих вымышленных людях.