Текст книги "Фантастические тетради"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц)

Шестирукий повел себя странно. То ли он растерялся, неожиданно для себя, то ли вдруг понял, что наговорил лишнего. В любом случае, Матлин наблюдал его в подобном состоянии впервые и не на шутку перепугался. Даже Суф, который предпочитал никакого участия в разговоре не принимать, подозрительно притих. – Если так, – боюсь, что выбора нет. А если нет выбора, то риск значения не имеет, – изрек шестирукий. – Никогда не слышал о влиянии мадисты в живых фактурах. Это явление привязывается в основном к инфосетям, к архивам, замкнутым на ЕИП, к, некоторого рода, гуманитарным парадоксам, и реже всего к конкретному существу. Вряд ли что-либо угрожает цивилизации. Если уж кому и достанется – то в первую очередь вам... – Каким образом? – Может получиться, что на Земле вы распрощаетесь с ним навсегда – это его внутренний процесс, внутренняя причинность, и никого, кроме него самого, это не касается, но в человеческом облике он держится только вашим биополем. Ваше биополе способно его удерживать на расстоянии равном максимальному диаметру планеты вашей фактуры – это заставляет его следовать за вами повсюду. Это заставляет его держаться вашей компании во время путешествия на Землю. В противном случае, у него не получится столь натурально передать человеческий облик. Воспользуйтесь этим в критической ситуации на Земле: один КМ-шаг больше планетарного диаметра и его "человеческая деятельность" будет парализована, либо он опять последует за вами. Опасность будет очевидна лишь в том случае, если он решит "выйти из игры": ему придется забрать с собой все, что способно хранить о нем память. Ваш экземпляр не столь последователен, чтоб сделать из вас "раздвоение призрака", но если количество "белых пятен" вашей памяти перевалит критическую отметку – эта манипуляция повлечет за собой невосполнимое расстройство психики. И не рассчитывайте, что он оставит вам в наследство Язык Ареала. Если это действительно его заслуга – вам придется все начинать сначала. Поэтому риск надо постараться свести до минимума. До такого минимума, чтобы ему вообще не пришлось манипулировать с памятью ни с вашей, ни с чьей-либо еще. Проблема в том, что вам предстоит много времени проводить вместе. Прежде всего, придется овладеть искусством взаимного контроля, и отнестись к этому серьезно. Заставьте себя воспринимать его как равного себе человека, ни в коем случае не пытайтесь устраивать с ним интеллектуальные соревнования и не позволяйте этого делать никому. Живите чувствами, импульсами, не пытайтесь логически анализировать ситуации и ни в коем случае не просите его стать вашим ангелом-хранителем – это убережет его от преждевременного "выхода из игры". – Но что именно его может тянуть на Землю? – Возможно, его неустойчивость. Возможно, он чувствует ваше подсознательное отторжение и попытается найти другой способ привязаться к вам. Не исключено, что он сам решил покончить с нынешним циклом. Точный ответ на этот вопрос может дать лишь он сам. Все это станет ясно по возвращении, если он позволит вам вернуться. Может так случиться, что нет. Может случиться, что вы до конца жизни так и не узнаете, закончил ли он цикл. Я предупреждал вас с самого начала – это явление непредсказуемо, шестирукий собрал с площадки "пятно мадисты" и повернул "радар" своей маски в направлении панорамы, на которой все еще носились изуродованные обломки Кальты. Суф деликатно поменял панораму на схему работы первого попавшегося параметра корабля, но шестирукий еще долго не отводил "взгляда" от этого места, будто маска продолжала транслировать ему ту же трагическую картину. – Могу я быть чем-нибудь вам полезен? – поинтересовался Матлин. – Что вы имеете в виду? – не понял шестирукий. – В том случае, если вернусь, разумеется... – Вы имеете в виду работу на опытных стендах? Категорически нет. Мы не проводим опытов непосредственно с контактерами. Это чрезвычайно опасно. – Вас не заинтересуют даже мои наблюдения? – Проживите нормальную жизнь, Матлин, – вот и все, что я могу посоветовать. Если вы всерьез думаете о работе мадистолога – готовьте себя как минимум к семи поколениям мутации, не раньше... Иначе первый же опыт закончится для вас трагически. Вы наблюдаете лишь проявление мадисты – это не дает оснований начинать строить карьеру. Что же касается подлинного опыта – пусть хранят вас от него все ваши бонтуанские заступники.

УЧЕБНИК ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ НИМ и конец классической лотереи (основы идентифологии).

Если когда-нибудь, ни приведи Бог, зачатки науки идентифологии появятся на Земле (до чего я, к счастью, не доживу) – это будет очередная лженаука после генетики и кибернетики, но в масштабах гораздо более разрушительных. Да, невооруженным глазом можно разглядеть циклические закономерности, четкие взаимосвязи, несомненные соответствия во многих, казалось бы, совершенно разнородных процессах. Но как можно всерьез считать их моделирование методом научного поиска? Термин же "наука" в Ареале понятие гораздо более универсальное, чем на Земле. Скорее, он соответствует нашему пониманию искусства. Общепризнан и не вызывает сомнения тот факт, что идентифология (иногда ее называют моделированием) является заслугой посредников. Впрочем, как и некоторые другие науки-искусства, впоследствии нашедшие себе применение в Ареале. Нельзя сказать, что, кроме посредников, ею никто не занимался, но все же корни растут из Аритабора. Может быть, это следует называть историей науки, может, ее теоретическим фундаментом, но идентифология в своем классическом варианте начинается именно с "посреднических" мировоззренческих первооснов: на фактурных этапах многих цивилизаций наблюдаются попытки спонтанного моделирования сложных процессов на элементарных вещах. Наиболее удачные из них со временем проявились в науках типа теория вероятности, да, Господи, то же естествознание, в конце концов, со своими физическими опытами на упрощенных моделях. А наименее удачные – напрочь лишались научного смысла и оставались забавным развлечением. В нашем варианте это все цвета магии, гадания, предсказания и прочая чертовщина, которая, по вполне понятным соображениям, противна научной этике. Не берусь сказать конкретно о Земле, но вероятность попадания в истину на "кофейной гуще" от чего-то всегда оказывалась чуть-чуть выше, чем должна быть статистически. Вот это самое "чуть-чуть" и не давало покоя потенциальным соискателям гармонии на развалинах абсурда. Да, фактор природной связи фактуры с Е-инфополем; фактор везения, личности, обладающей особым чутьем; некоторая "гуминомность" ментальной оболочки, окружающей любую планету-фактуру, – ее воздействие иногда преподносит сюрпризы. Все это понятно, но все-таки, с учетом всего вышеперечисленного и многого не перечисленного вообще, этот несчастный процент, как ни верти, оказывается чуть-чуть выше, чем должен быть. Идентифология же появилась как наука, поставившая перед собой трудновыполнимую задачу довести этот процент до максимально возможного и логически доказуемого абсолюта. Первым серьезным шагом на этом пути стало творчество чокнутого математика, известного Ареалу под именем НИМ (абревиатура). От этого имени взяла начало "сизифова наука" Ареала, нимология, применимая в любых отраслях, скорее даже нимомания, – на самом деле она мало отличается от проявления психического расстройства. Сейчас объясню ее суть, а также то, в чем заключается интеллектуальный прорыв НИМа. Прежде всего, НИМ на корню покончил с любым проявлением лотереи как таковой. Это ему удалось при помощи элементарного моделирования той самой лотереи на не совсем понятных мне вещах. Но, предположим, это были обычные игральные кости, – суть дела от этого не убудет, – которые падали на поверхность одной из шести граней, указывая определенное число от одного до шести. Это число говорило о стартовом положении кости в пространстве, траектории, силе толчка и силе гравитации, о массе, наклоне плоскостей, закругленности углов кубика и так далее, и тому подобное. Все это жесточайшим образом просчитывалось, вымерялось, допускалось, отклонялось. Предметы меняли форму, массу, менялась гравитация, не говоря уже о полной хаотичности траекторий – из всего этого требовалось вывести универсальные формулы, позволяющие точно определять показания любого "лототрона" на любой фазе его работы. Боюсь, страницы не хватит перечислить одни только фундаментальные науки, задействованные для выведения этих формул. НИМ положил на эту идею всю сознательную жизнь, точнее, всю безумную часть своей сознательной жизни, использованною с невероятной самоотдачей. Формул получилось несколько: одна универсальная и полтора десятка частных. Процент вероятности этих расчетов был уже далеко не "чуть-чуть", а в ряде случаев "о-го-го". По крайней мере, на нашей примитивной рулетке вполне можно было сделать себе состояние с наименьшими потерями и наибольшим удовольствием. Если, конечно, вас не выставят из казино, заподозрив в мошенничестве. Однако заслуга НИМа заключалась вовсе не в этих дурацких формулах. Если б не он, их непременно вывел бы кто-то другой с гораздо меньшими усилиями. Это именно тот случай, когда усилия оказались полезнее, чем конечный результат. Дело в том, что, погрузившись в свои исследования и, день ото дня, по несколько тысяч раз прокручивая одну и ту же "рулетку", НИМ заметил за собой неожиданную особенность – способность интуитивно предсказывать результат: сначала за доли секунды до выпадения "шара", затем с того момента, как "включен лототрон", а затем и того больше, до того, как в этот "лототрон" заложили "шары". С какого-то момента исследования пошли за интуицией и выявили некую скрытую способность мозга к подсознательному сверхскоростному анализу ситуации, назовем ее АПС-фактором НИМа. АПС-фактор, в свою очередь, демонстрировал специфические закономерности действия: чем меньше НИМ анализировал ситуацию в фундаментальных расчетах – тем реже он ошибался в своих интуитивных предвидениях. Из этого, на первый взгляд, абсурда он сделал достаточно серьезный вывод о разбалансировке работы мозга и органов чувств. Информация, поступающая в мозг через органы чувств, предназначена для поверхностного созерцания внешнего мира, которое оказывается настолько сильным, что парализует его способности к внутреннему, тонкому восприятию. Но чем более монотонной и бессознательной становится работа тела – тем больше она высвобождает мозг для деятельности, никак не связанной с существованием этого тела в пространстве... Иначе говоря, содержимое черепной коробки призвано в первую очередь контролировать координацию движений, отличать длину от высоты, холодное от горячего, большой кусок пирога от маленького – словом, контролировать все, что обеспечивает полный порядок для организма-носителя, покуда он в этом порядке нуждается. Его способность анализировать тонкие субстанции, такие как состояние магнитного поля, химический состав вещества, баллистику предметов и т.д., запрятаны так глубоко и развиты так слабо, что проще жить, если вовсе о них не подозреваешь. Тем более что никому не понятно, зачем человеку нужен такой подарок природы, если он практически не применим. В крайнем случае, его успешно заменяют приборы. НИМ же категорически возражал против такого подхода и утверждал, что этот подарок заложен природой на будущее, просто цивилизация для него еще не созрела и не понимает, что никакие приборы (вторичного искусства), даже самые совершенные, не заменят Естества самого совершенного прибора мироздания. Отвлекаясь немножко от темы, скажу, что АПС-фактор как доминирующая линия развития фактуры – явление крайне редкое, но в истории Ареала известно несколько таких случаев, возникших в "чистой природе". В фактурологии это явление называется "чистой линией" и любые гуманитарно-технические отклонения рассматриваются уже относительно нее. Что же касается "отклонившихся" цивилизаций – рано или поздно АПС-фактором переболела каждая из них. У каждой был АПС-тренинг на свой манер: одни развивали в себе эту способность искусственным путем; другие, освобождаясь от необходимости "грубого восприятия", превращались в жизненно беспомощных существ и уже не способны были выйти из этого состояния. На какой-то ступени развития АПС-фактор был признан критическим барьером и до сей поры является одним из факторов, определяющих "селекционный прорыв", который безопасно миновать способна лишь "чистая линия" фактуры. Это своеобразная развилка развития: одно направление кидается в эмпирические исследования грубой структуры окружающего мира, рискуя подорвать естественную физиологическую основу цивилизации; другое направление идет путем АПС-аналитики, и рискует быть раздавленным той самой, упущенной из вида физической структурой. Но не в этом суть. Суть в том, что АПС-фактор дает способность интуитивно анализировать ситуацию всегда и во всем. Сложность заключается лишь в извлечении результата анализа – а это уже искусство, которым надо овладеть. Именно это искусство по устойчивому мнению, сложившемуся в Ареале, дало возможность посредникам выжить как цивилизации. Именно это искусство НИМ добросовестно пытался разложить по математическим полочкам. Это было похоже на то, как пользователь компьютера, по опыту своего пользования, пытается понять, что у машины внутри и как это все взаимодействует. Но это уже относится к биоинженерии НИМа, которая не относится к принципиальным научным прорывам и вряд ли нуждается в детальном описании. Главное, что благодаря ему, один из трех китов идентифологии всплыл на поверхность. Остальных двух: логические фигуры и теорию отражения мы попытаемся вытащить в двух последующих фрагментах "Учебника".

Глава 16

Под окном московской квартиры Матлина лопнул последний неоновый фонарь, и фиолетовая дуга осветила следы на потолке, оставленные при первом посещении Суфа. Несколько минут Матлин лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, которую нарушало лишь его бешеное сердцебиение. – Вот и все, – прошептал он, – кажется, долетался, – и, сорвав с дивана темное покрывало, принялся тщательно законопачивать им окно. Даже если в квартире в его отсутствие происходило паломничество уфологов, – это казалось ему сущей ерундой и ничего не значащей мелочью в сравнении с теми неприятностями, которые только предстоят. Как это могло произойти с ними, предусмотревшими все на свете, кроме совершенно ничтожной ерунды... При проходе защитно-пограничного экрана, контролирующего сектор "наша-Галактики" болф завис. Обнулились все каналы, содержащие информацию, архивы и прочие достижения цивилизации, без которых сдвинуться с места возможно было лишь на ощупь. Но как только Суф схватился за управление и попытался "вручную" вытолкнуть болф за контур экрана – корабль потерял свойство маневра и предупредил своих пассажиров о том, что находиться внутри небезопасно. – Этого не может быть! – негодовал Суф. – Я много раз проходил экран! Ничего подобного не было. Потерпевший аварию экипаж отошел на Перре вглубь галактики. – Что-то здесь не то, – уверял Суф, Али испуганными глазами смотрел на все происходящее, а Матлин очень подозрительно смотрел на Али. – Не трогай его, – вступился Суф, – он нам еще пригодится. Он наш последний шанс. Связи с болфом не было никакой, лишь через сутки Суфу удалось запустить на борт сигнал и прощупать ситуацию на вшивость. Не меньше часа Матлин, затаив дыхание, наблюдал за этими манипуляциями. С этого часа и началось его лихорадочное сердцебиение, которое продолжалось до сих пор, несмотря на выпитый флакон прошлогодней валерьянки. Каким-то образом Суфу все-таки удалось запустить перезагрузку корабля с Перры. Эта процедура требовала месяца ожиданий. – Если машину не заберут, – пообещал Суф, – скоро пойдем обратно. Если заберут... не скоро пойдем. Потому что я пока еще не знаю, каким образом. А теперь наберитесь терпения, Перра своим ходом по старому маршруту дойдет до Земли только через неделю. Если наш старый маршрут уничтожен – лет за сорок. Эта неделя показалась Матлину столетием. Не укрепил бы он в ЦИФе свой немощный организм, ему вряд ли удалось бы дотянуть до Земли живым.

– Все в порядке, я жду вас. Суф и Али внимательно осмотрели квартиру и уселись на диване напротив Матлина. – Ты-то чего разнервничался? – недоумевал Суф. – Чувствуй себя как дома! – Если ты будешь запрещать мне экспериментировать, я на всю жизнь останусь летучим багажом. – Нет. – Позволь мне выйти на связь с бонтуанцами! – Ни за что. Это наш предпоследний шанс. Еще не время. – Что тебе важнее, в конце концов, вернуть корабль или сохранить свое дурацкое инкогнито. – И то, и другое, и еще много чего... Я же сказал, нет. Али, наблюдая за их полемикой, украдкой улыбался, но как только Матлин пытался его в чем-либо заподозрить, сразу поднимал руки вверх: – Я-то здесь ни при чем. А вот ты унаследуешь от своего учителя главный недостаток – проходить пограничные экраны самым идиотским способом из всех возможных. Матлин долго и недоверчиво косился на Али, подносил кулак к его носу и опять недоверчиво косился. – Смотри у меня... – от этого Али улыбался еще шире. – Суф, лишь бы удалось перезагрузить болф. Честное слово, все будет в порядке. Суф неодобрительно сморщился и хлопнул себя ладонью по груди, где у древних навигаторов располагался щит связи с кораблем. Жест этот до сих пор сохранил весьма конкретное значение: если ладонь легла на голую грудь, можешь не рассчитывать вернуться на свою летучую посуду. А если ты при этом оказался на чужой планете, можешь не рассчитывать отсюда выбраться вообще. – Черт с ним, с болфом, лучше б ты мне объяснил, отчего это произошло. Я миллион раз пробивал эти экраны навылет. Все было в порядке. Ну... не то, чтобы совсем в порядке... Но не до такой же степени! "Бедняга Суф, – думал Матлин, – как раз в его планы никак не входило застрять здесь... Кто знает, на сколько дней затянется эта "тюрьма", но даже при самом благоприятном стечении обстоятельств держать в квартире существо, которое даже в павильоне ЦИФа с трудом выдерживало сутки"... от этой мысли ему окончательно подурнело.

Али уснул поперек дивана, замотавшись в два пледа, и Матлин не стал его тормошить: если эта штука спит – есть надежда, что во Вселенной все спокойно и будить его незачем. – Ложись и постарайся заснуть, – сказал он Суфу и вытащил из тумбочки теплое одеяло. – Я не могу спать так, как ты. – Спи, как умеешь. Они устроились на полу на матрасах, но ни заснуть, ни расслабиться ни у одного из них не получилось. – Одежду я тебе, предположим, подберу, – рассуждал Матлин, – но надо бы еще парик... – Фу, – прошипел Суф, – какая гадость. – Надо чем-то уши прикрыть. Глаза еще, куда ни шло, но с носом и с ушами придется что-то делать. А пальцы! – Матлин вытащил из-под одеяла руку. Сравни с моими. Сразу видно, что ты гуманоид. Суф утробно заурчал. Этим свойством обладали многие гуманоиды его типа, но пользовались крайне редко. Урчание создавало вибрацию организма, которая успокаивает нервную систему; а так как их нервную систему можно на арфу натягивать, урчание могло свидетельствовать лишь о том, что все происходящее вокруг – это уже чересчур... ни в какие ворота. – Хорошо, не рычи. Не хочешь – не надо. Сообразим тебе шапочку, курточку. Думаю, размер 56-й подойдет. Научим тебя ходить вразвалочку по бульвару. Ну и... еще чему-нибудь научим. – Короче! – подорвался Суф. – Я на Перру, а ты здесь соображай... Сообразишь – скажешь, – он подскочил и решительной походкой направился в ванную, где осталась оборудованная им стартовая ступень КМа. – Ну не могу я здесь. Извини, не могу. Не по мне это все, – и оставил своего ученика один на один с мирно спящей на диване мадистой.

К утру, когда Матлину удалось добиться от своего организма если не сна, то хотя бы близкого к нему полуобморочного состояния, эта самая мадиста бесчеловечным образом растолкала его и сунула ему под нос старые вельветовые штаны. – Можно я их возьму себе? Матлин решил, что это померещилось ему спросонья. Такой вежливости от Али он даже не смел ожидать. – Пожалуйста, если хочешь быть похожим на бомжа. Али оставил штаны в покое и зарылся по пояс в шкаф. Его поведение казалось не то, что странным, скорее, чрезмерно сумбурным и не характерным для Али-прежнего. От волнения ли, или от желания как можно быстрее адаптировать себя к непривычной обстановке, он метался во все стороны, ко всем предметам, даже тем, что не должны вызывать интерес у нормального человека, попавшего в чужую квартиру. Начинал принимать душ, выскакивал из-под него голым и несся к окну на каждый необычный звук; по дороге заглядывал в холодильник, потом опять пытался подобрать себе гардероб, подшивал и ушивал старые шмотки, великолепно имитируя машинный шов, и тут же разглаживал свою работу, проверяя пальцем температуру утюга. Потом с иголкой и ниткой опять бежал в душ. Единственное, что Матлин понял сразу и наверняка – это то, что Али здесь явно не в своей тарелке; и Суф здесь явно не в своей тарелке; кроме того, он и сам оказался явно в неуютной ситуации. Но если хоть какая-то "тарелка" Суфу так или иначе осталась, а Али сам был способен о себе позаботиться, то ему, несчастному Матлину, ловить было нечего ни в этом мире – ни в том. Состояние душевного дискомфорта преследовало его повсюду в равной степени, и даже полное одиночество от этого состояния уже не спасало.

– Теперь давай завтракать, – заявил Али, – я проголодался. – Сходи в магазин. – Деньги давай. – Ишь, какой грамотный, – Матлин даже приподнялся с матраса, – хорошенькое начало, – он доковылял до тумбочки в прихожей и выгреб из ящика все остатки своих денежных накоплений. – А-а, забирай все. Только не трать сразу, вдруг нам с тобой еще раз захочется поесть. Али пересчитал наличность, засунул во внутренний карман куртки и ринулся на улицу. – Магазин в соседнем дворе, а хлебный – через дорогу, – прокричал ему вдогонку Матлин, – тебе надо объяснять, что такое "хлебный"? – Ставь чайник, – махнул рукой Али, – сейчас я вернусь.

Глава 17

Али вернулся поздно вечером. Раскрасневшийся от морозца. С двумя хозяйственными сумками, битком набитыми красочно упакованной едой, не иначе, как от валютного супермаркета. Узрев на кухне небольшое сборище единомышленников из самого Матлина, матлиновой тетки Тамары и матлиновой матушки Нины Петровны, он слегка растерялся и, свалив сумки в угол прихожей, запутался в шнурках ботинок. – Вот и Алик вернулся, – отозвались пожилые дамы, – Алик, присоединяйтесь к нам, пожалуйста. Алик не заставил себя уговаривать и, едва успев отделаться от ботинок, ринулся на кухню и приложился к тарелке так, будто "приехал не из Санкт-Петербурга", а из блокадного Ленинграда. – Бедненький, – пожалела его Нина Петровна, – с самого утра ничего не ел. Вы, Алик, к нам в командировку? – Агум, – выдавил он сквозь порцию пережевываемого салата. – Феликс почти ничего о вас не рассказывает. Вы вместе работаете? – Мама, дай ему поесть, – вмешался Матлин. – Может, хоть твой друг нам объяснит, где ты пропадаешь годами. – Что вы, Нина Петровна, неужели Фелька вам ничего не рассказывал? Фелька подавил в себе желание треснуть ему подзатыльник. – Представьте себе, такой он у нас молчун. На космос, видите ли, работает. – Да! Так оно и есть... Не расскажет. После такой работы на космос они все становятся страшными молчунами. Нет, чтоб соврать. Я вот соврал сегодня раз десять и ничего, жив. Представляете, сказал, что мне семнадцать лет, поверили! И почему я не сказал, что пятнадцать? – Сколько же вам на самом деле, Алик? – Не поверите, Нина Петровна, я уже совсем старый мерин. Двадцать пять скоро. Нина Петровна и тетка Тамара снисходительно ухмыльнулись. – Надолго ли вы к нам? – Я? – переспросил Али, отправил в рот солидную порцию пюре и тщательно ее пережевал. – Как славно, – спохватилась тетка Тамара, – что вы приехали ко дню рождения Феликса, мы так долго не собирались вместе, а скоро юбилей. – Когда? – обрадовался Али. – Послезавтра. Как же? Феликс и этого не сказал? Феликс повернулся к окну, чтобы недовольной гримасой не испортить аппетит окружающим. – Он у нас Весы, – объяснила Нина Петровна, – типичные Весы. Сколько ни читаю его гороскоп – все точно. – А я Близнец, Близнец, Близнец... – Тогда вам двадцать пять еще не скоро. Алик тяжело вздохнул и подтянул к себе миску с салатом. – И ахнуть не успеете, как время пролетит. Если буду здесь, всех вас приглашаю. – Не надейся, – возмутился Матлин, – я не собираюсь продлевать твое командировочное удостоверение.

От Алика за столом была одна сплошная польза. Во-первых, он сжирал все подряд со зверским аппетитом и расхваливал, не скупясь на комплименты. Чуткие сердца хозяек таяли от удовольствия, не обращая внимания на его "питерские" манеры; во-вторых, в-третьих, в-четвертых и в-пятых, все внимание с момента его "выхода на арену событий" было приковано к нему и только к нему. О существовании Матлина было забыто тут же и напрочь. Ему даже удалось под шумок расслабиться и чистосердечно поверить в питерского друга Алика, которым матушка и тетушка настолько увлеклись, что чуть было, не усыновили. Уж его-то они расспросили обо всем: где учился, в кого влюбился, почему не женился и откуда, собственно, взялся такой черненький и хорошенький? Непременно кто-то из родителей южных кровей? А когда дамы спохватились, что уже двенадцатый час, Али вызвался непременно их провожать, и дело шло к романтической прогулке под звездным небом. Но положение спас матлинов отчим, приехавший за подгулявшими сестрицами на машине.

Нина Петровна, целуя на прощанье своего пропащего Фелю, не смогла удержаться от выстраданных чувств: – Твой Алик, конечно же, прелесть. Ты всегда умел находить друзей, но я жду, не дождусь, когда в этой квартире появится такая же симпатичная девушка... Кстати, Леночка в положении, ты их с Петей завтра пригласи. Они так беспокоились о тебе. Хоть поболтаете. Петя был двоюродным братом Феликса, сыном тетки Тамары, а кто такая Леночка и почему она беспокоится о нем, будучи в положении, Матлин понял не сразу. Тетка Тамара, готовясь стать бабушкой, обострила у своей сестры ту же давнюю мечту, равносильную стихийному бедствию. И первое, что пришло в голову Матлина, когда церемония прощания завершилась лязгом дверного замка: "Господи, какое счастье, что Али не женщина. Я думал, что хуже быть не может".

– Где ты шлялся, – набросился он на Али, – откуда ты все это притащил? – Ты доволен? – Али светился от счастья. – Тех денег, что я тебе дал, на это не хватало. – Кто тебе сказал, что это были деньги? – возмутился Али и выложил на тумбочку все до последней бумажки. – На, мне посоветовали оклеить ими сортир. – Вслед за "сортирными" купюрами из карманов дырявых вельветовых брюк посыпались долларовые бумажки вперемешку с новыми российскими, которые отличались от старых разве что количеством нолей. – Чтоб мне провалиться! – воскликнул Матлин. – Я надеюсь, ты ограбил государство, а не честных тружеников? – Никого я не грабил. – Может, хочешь сказать, что научился зарабатывать? – Не хочу... зарабатывать. – Выкладывай, паразит, откуда деньги? – Не твое дело. – Ах, вот как! – Матлин ухватил его за шиворот и слегка тряхнул. – Ты мне, сучий сын, что обещал? Я должен знать, чем ты здесь занимаешься! Или я тебя на цепь посажу... – Выиграл, – пропищал Али, высвобождая свой мятый шиворот, – выиграл у наперсточников на вокзале двести баксов. – Чего? – Матлин чуть не сел мимо табурета. – Ну да! Опять врешь? Это в принципе невозможно! – Не вру, – огрызнулся Али и забился в угол прихожей. – Ты понимаешь, что это мошеннический трюк? У них выиграть нельзя! – Очень даже можно. Только надо мошенничать лучше их. Я поставил твою куртку за десять баксов. – Мою единственную приличную куртку! – Вот и я подумал, что это твоя единственная приличная куртка. Надо же было ее отыграть. – И что, они так сразу отдали тебе деньги? – Не сразу, постепенно. – И за угол тебя не повели? – Повели. – Надеюсь, по мозгам-то ты получил? – Они знаешь, какие гады! Чуть без штанов меня не оставили! Я просто обязан был рассчитаться! – Господи, как тебе это удалось? Сколько ты выиграл? – Триста. Сто они отобрали. Они хотели все отобрать, но двести я "загнул"... – Как это? – Так же, как они. Они меня научили. Целый день парились... – Да уж, – вздохнул Матлин, – иди-ка ты, парень, сюда. Али недоверчиво отклеился от угла. – Иди, иди, не трону. Садись-ка, – Матлин подвинул ему табурет и дождался, пока он усядется, – ты бегать хорошо умеешь? – Можно попробовать. – Возьмешь завтра все деньги и пойдешь на другой вокзал. Играй, сколько дадут, а как поведут за угол – беги изо всех сил, можешь испариться на месте. Ради такого дела разрешаю. У нас с тобой теперь будут большие расходы. – День рождения? – В том числе и день рождения. – Ты пригласишь меня, своих знакомых и... – На женщин не рассчитывай. Или ты за этим сюда притащился? Али обиделся. – Я что-то сделал не так? Что-то не то сказал? По улице не ходи, к людям не приставай. Дай мне жить! Я же обещал, что ничего не случится.

Феликс еще раз пересчитал выручку: девяносто долларов и целая охапка "деревянных", ценность которых на вес определить затруднился. – Живи пока, – решил он, – а там видно будет. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что мы мало зарабатываем в своей космической индустрии, – и сложил все это хозяйство на полочку в прихожей, куда в старые времена выгребал из карманов двушки и "метрошные" пятаки.

Следующим утром Али плотно позавтракал, потеплее оделся и отправился на заработки. А Матлин, заперев за ним дверь, уселся на полу и включил панораму Перры в тот момент, когда Суф вылезал из ее хвостового отсека. – Сломалось что-нибудь? Суф кивнул. – Мы прогулялись немного. В себя прийти не можем. – Перегрелись? – Не могу понять, что с ней. Отключается. Сама. Будто боится чего-то. Пока я не разберусь, ты ей лучше не управляй. – Что-нибудь интересное на орбите наблюдается? Суф недовольно фыркнул. – Ваши летают. Американцы летают, контейнер с дерьмом летает... без указания государственной принадлежности. – Надеюсь, ты в ЦИФ его не потащишь? Суф еще раз фыркнул. – Я ушел с орбиты. Не могу смотреть на эти конструкции. Руки чешутся... – Скажи лучше о главном. С болфом что-нибудь прояснилось? – Имей терпение. – Свяжись хоть с кем-нибудь. – Из заповедника нельзя. А знакомых бонтуанцев у меня пока нет. Надо подумать. – Пока думаешь, приглашаю тебя завтра на свой день рождения. – Это еще что такое? – В этот день я родился. Это мой праздник. – Это, по-твоему, повод для праздника? – Представь себе. Будут гости и даже выпивка. Так что, давай, подгребай к орбите. – У тебя будут люди? – Так... несколько человек, один гуманоид и одна мадиста. – Ну, уж нет. Я плохо разговариваю, и парик на мне не удержится. – Не волнуйся, я предупрежу, что у тебя лишай и контузия речевого аппарата. Мое дело пригласить, а твое дело уважить меня или обидеть, Матлин подтянул к себе телефон, записную книжку и начал обзванивать старых знакомых, лелея в душе надежду, что никого из них не окажется дома. – Они же нас в момент раскусят. – Давай, давай, – ободрял его Матлин, – тебе больше трех суток на Перре нельзя. Окосеешь, кто болф поведет? Я не поведу. – Нет. Нечего нам с твоими людьми смотреть друг на друга. И говорить нам тоже не о чем. Даже не проси.