Текст книги "Фантастические тетради"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц)

УЧЕБНИК ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ Расы и мутации.

Только счастливому безумцу может прийти в голову идея перечислить все расы и мутации Ареала. Специалисты же, историки, фактурологи, анатомы и другие, скооперировавшись в своих усилиях, создали подробные атласы по всем расовым группам. Анализ этой коллекции наводит на ряд закономерностей, подобных периодической системе Менделеева, со своими белыми пятнами, заполняющимися по ходу исследований. Расой принято считать биохимическую основу организма, мутацией – все варианты, в которых эта основа способна развиваться. Именно мутации создают внешний вид и адаптируют к любому изменению среды обитания, но никогда не меняют расы (имеется в виду естественная мутация). Поэтому о чистых расах здесь речи пока не идет – это особая категория, не имеющая отношения к естественным природным процессам. Расовая группа подразумевает множество однотипных рас. Та, к которой принадлежим мы, земляне, прошла не самый ветвистый путь развития и считается наиболее распространенной. Что характерно для этой группы: жесткая основа, позволяющая существовать в гравитации; принцип работы мозга – единый, естественный орган самоконтроля и принцип постоянного, цикличного обновления организма на уровне клетки. При этом химический состав клеток, число конечностей тела, его цвета и формы значения не имеют. Раса, к которой относятся земляне, в своей группе не слишком далека от среднестатистического оптимального типа. Этот тип кое-где даже сохранился в чистом виде и выглядит (на конкурсах красоты) примерно так: около двух с половиной метров роста, примерно человеческие пропорции с более мощными и длинными руками. Всегда абсолютная симметрия тела. Без волос, с кожей бежево-апельсиновых оттенков, слегка сморщенная способности регенерации и защиты у этой кожи потрясающие, мы рядом с ними – хрупкие куклы, из которых чуть что, тут же брызнет красный сок. У этих существ, как правило, небольшие глубоко сидящие глаза яркого цвета в диапазоне (по спектру) от темно-синих до светло-желтых. Чаще всего ярко-зеленые. У них удивительные глаза, позволяющие иметь несколько уровней зрения и зрачки, способные менять форму вплоть до сложных концентрических фигур. Изображения этих фигур служили им в ранних фактурах подобием алфавита. Устройство глаза от человеческого отличается принципиально, начиная от внутреннего строения и кончая способом взаимодействия с мозгом: у нас обратная связь почти никак не выражена. Они же имеют возможность глазами "говорить", анализировать, строить телепатические проекции (дуны) и еще много чего интересного. То же самое касается некоторых других органов, казалось бы, мало функциональных для человека. Они необыкновенно универсальны и гармонично развиты от природы, надо признать, что, действительно, довольно красивы, хотя мало кто поверит мне на слово, исключительно умны, хитры и изобретательны. В Ареале их так и называют "оптималами", притом тщательно оберегают те несколько сохранившихся "фактурных хвостов", которые "производят" этот расовый тип. В Ареале их немало еще и благодаря тому, что многие его обитатели желают биокорректировать себя в этом направлении. Не потому что есть такая мода, а исключительно ради удобства: для некоторых видов деятельности это просто необходимо. Но никакие оптимальные критерии не могут исключать существование других рас и расовых групп, которые, казалось бы, выходят за всякие рамки эстетического восприятия. Мне раз посчастливилось наблюдать пилотский пульт, сделанный под существо совершенно иной группы: управление было размещено по всей внутренней поверхности шара в "свободном диаметре" от 15 до 100 метров с полным отсутствием гравитации. А потом еще больше посчастливилось увидеть изображение самого пилота. Этот навигатор, по общему мнению, большая умница, функционирует только в невесомости и с прочими не родственными ему группами общается с помощью дополнительных технических средств, но часто и охотно. Выглядит он как сгусток пульсирующего вещества с таким же свободным диаметром от полутора до двух с половиной метров. Вещество это напоминает процесс размешивания в электромиксере серой шаровой молнии с горчицей и куриными потрохами. Толком рассмотреть там ничего нельзя без специального адаптора зрения. Личное общение так и происходит, по принципу "отойди подальше и выйди на связь". Но самой примечательной деталью этого, уважаемого мною, навигатора оказались его "импульсовые щупальцы", которые молниеносно выстреливались из общего кома пучками и по одиночке во всех направлениях. То ли они мгновенно конструируются из общей массы и, выполнив задачу, в нее возвращаются, то ли это что-то нематериальное – боюсь, что этого никто, кроме специалистов, не понимает. Эти существа крайне редко лично контактируют с нашей группой и считают оптималов неповоротливыми куклами. Однако частенько заказывают у них летное оборудование, работающее в их же навигационной системе. Это я к тому, что всякое может быть и "дружбы народов", как таковой, со всеми вытекающими из нее "национальными вопросами" в Ареале существовать не может. От этого берегут огромные пространства и разнообразие природы астрофизических зон. Есть расовые группы, в принципе, невидимые глазу. Но это "короли" определенного типа рискованных (для нас) зон, совершенно иных "геометрий пространства". Их восприятию доступно то, чего мы даже не сможем себе представить. Для таких существ в Ареале четкая специализация: только они способны создавать индикаторы паранормальных явлений для системы "навигатор", только они способны моментально находить прорывы в КМ-транзитных сетях, иногда чреватые катастрофой, они идеальные проводники в своих зонах. Но они же абсолютно беспомощны в любых магнитных аномалиях, которые совершенно индифферентны оптималам. Именно оптималы проектируют и испытывают для них все виды магнитных защит. Словом, полный симбиоз, не считая некоторых белых пятен этой "периодической системы". Симбиоз, благодаря которому, безусловно, стал возможен Ареал. Сроки существования каждого индивида в Ареале совсем не одно и то же, что наши представления о жизни и смерти. Смерть возможна лишь в форме грамотного самоубийства или неграмотного контакта с ЕИП, что равносильно несчастному случаю. Одно и другое подразумевает манипуляции в Е-инфополе. Как правило, существа Ареала (в личности) постоянны, практически все выходцы из поздних фактур или фактурных "хвостов". До полной ассимиляции в Ареал они проходят несколько жизненных циклов с несколькими ступенями мутаций. Количество циклов строго индивидуально. Оптималам, к примеру, достаточно 5-10, но это в расовой группе чуть ли не рекорд, обычно требуется больше. Первый цикл у них похож на естественный, от 200 до 250 лет с одним порогом биологической коррекции в пятидесятилетнем возрасте. Второй цикл может растянуться лет на 500, третий – на тысячу и так далее. Среднестатистический срок продолжительности цикла в расовой группе колеблется от двух до семи тысяч лет. Оптималы – от двух до трех тысяч с биокорректором защиты мозга примерно через каждые сто лет. Больше трех тысяч пока еще ни один оптимал не выдержал. Это связано с так называемой теорией тупика, который невозможно понять, не испытав его лично. Тупик, если я правильно понимаю, касается психоинтеллектуальной перегрузки. В этом случае снимаются все внутрицикловые степени защиты мозга, делается информационный сброс до 80%, чтоб следующий цикл не начинался с ноля и на "чистые" мозги иногда корректируются, грубо говоря, новые возможности, а также невозможности въехать второй раз в один и тот же тупик. Собственно, смена цикла и означает начало жизни в нашем понимании, с той лишь небольшой разницей, что происходит она осмысленно и управляемо, в отличие от естественной стихии природы.

Глава 12

В холодную сырую ночь, как-то очень по-булгаковски, по окраинам Москвы, темными дворами и пустынными переулками пробирались два странных субъекта в длинных плащах и спущенных на лица капюшонах. При каждом подозрительном шорохе они старались укрыться за что попало, каждого случайного прохожего обходили по противоположной стороне дороги и за версту огибали любой, самый тусклый фонарь, а у каждого перекрестка предусмотрительно выглядывали из-за угла. Обнаружив телефонный автомат, один из них заскочил в будку и плотно прижал за собой дверь, а другой немедленно укрылся за ней, отвернувшись лицом в угол. – Мама? Это я. Все в порядке. – Господи! – донеслось с противоположного конца провода. – Феликс! Где ты? Что случилось? – Ма, я не мог позвонить. Только что приехал. – Откуда? С тобой все в порядке? – Да. Еду домой спать. Завтра увидимся. – Феликс, как ты мог! Мы куда только ни обращались, где только ни искали... – Ма, все потом, не по телефону. Я в полном порядке. – Это ты в полном порядке, а мы чуть с ума не сошли! – Моя квартира свободна? – Кем она должна быть занята? Ты бы хоть пару слов написал, где ты и что ты... – Мама, я устал. Поговорим завтра. Все. Целую. Позвоню.

Двое инкогнито продолжали путь, игнорируя ночные такси и припозднившиеся троллейбусы, покуда не достигли кирпичной двухэтажки с подбитым над подъездом фонарем. Они поднялись на второй этаж, воткнули в замочную скважину штучку, наподобие отмычки, и, дождавшись, пока металлический язычок замка обретет пластилиновую мягкость, бесшумно проникли в квартиру. Из кухонного крана монотонными каплями шлепалась вода, проедая ржавую дыру в раковине, а с потолка и антресолей живописными гирляндами свисала не первой свежести паутина. Первой свежести она была только на зеркале и на вешалке в прихожей. Надо полагать, что авторы этой пространственной графики находились где-то неподалеку, однако встречать своего ответственного квартиросъемщика не вышли. Никто не вышел им навстречу, не выпрыгнул из окна и не попытался укрыться в шкафу. Из всех посторонних шумов, присутствующих в квартире, самые подозрительные принадлежали протекающему крану. Матлин включил свет и вздохнул с облегчением. – Проходи. Суф вошел в комнату, прикрывая ладонью глаза. – Я ничего не увижу при таком ярком свете. – Зато я ничего не увижу без него, – Матлин вытер от пыли солнцезащитные очки и протянул ему, – не забывай, ты у меня в гостях, а не у себя дома. – Ты просто дурно воспитан, – заметил Суф, уселся на диване и поглядел на Матлина сквозь темные стекла. – Давай показывай, да мне пора... Матлин выгреб из-под шкафа кипу журналов и газетных полос – все, что осталось от его юношеского предармейского увлечения уфологией, разложил все это добро перед Суфом и пошел в ванную переодеться. Но долго переодеваться ему не пришлось. – Иди-ка переведи мне, что здесь написано, – Суф протягивал ему вырезки с невнятными изображениями НЛО. – Ты считаешь, что это может полететь? – Полететь может что угодно. Другой вопрос, зачем? Я не совсем понимаю, что ты от меня хочешь? – Здесь написано: "сто двадцать метров в диаметре". – Ну и что? С любым диаметром можно полететь... а можно и не полететь. Все зависит от того, как сделано. А это что? – "Полет НЛО в вечернем небе над Петрозаводском". – Ну вот! А ты спрашиваешь, полетит – не полетит... Здесь же ясно написано. – В моей фактуре есть одно мудрое правило: никогда не верь сказанному, а тем более напечатанному. Я хотел знать, знакомы ли тебе такие типы кораблей? – Если б я посмотрел его в натуре. Что я могу сказать? Глупо низко летать всей кучей, да еще так, что видно с земли. Это надо быть идиотом. Суф уперся взглядом в изображение глазастого гуманоида с белой кожицей и черточками вместо носа. – Ты где-нибудь когда-нибудь таких видел? – Фактура какая-то. – Это точно не Ареал? Это не могут быть бонтуанцы? – Обижаешь. Флот Ареала я знаю. – А можно ли узнать точно, кто они, что им здесь надо? – Если встречу – спрошу. – Суф, это очень редкое явление. Возможно, их не существует вообще. – Ты меня удивил. Вроде цивилизованный человек. Может, ты считаешь, что вы единственные обитатели "Галактики"? Не жирно? – Короче, ничего интересного ты сообщить мне не хочешь. – Хочу. Флот у них – полная дрянь. – Понял. На тебе за это подарок, – Матлин сунул ему книжку и пошел переодеваться дальше, – возьми у Ксара мой "переводчик" и почитай на досуге, только ему не показывай. – Что это? – Как раз по твоей части. Учебник астрономии. – Да брось ты! – Серьезно говорю, учебник астрономии. – Здесь-то он зачем? – Тихо!!! К нам гости. Они замерли, и тревожная тишина ожидания вскоре прервалась робким стуком в дверь. – Ах, черт! – прошептал Матлин. – Давай быстро в ванную. Надень наверх халат. Там полосатый банный халат висит, с капюшоном. – Собственно, я уже... – Капюшон на голову, закройся и не выходи! – затолкав Суфа в ванную, Матлин бросился к двери. – Кто там? – Феля, открой на секундочку. – В дверь просунулась кучерявая головка соседки Аллочки. – Хэлло! С приездом. Я так просто... убедиться, что это ты. Вижу, свет горит. Сто лет в твоем окне света не было. – Сто лет! – закричал Матлин, но быстро взял себя в руки. – Какие сто лет, что ты болтаешь? – К тебе можно, или ты не один? – В другой раз, поздновато уже. – Да ладно, я все равно не засну от любопытства. Где ты был? – Далеко. – В Америке? Я так и знала. – А кто у тебя? Если женщина, скажи, что я твоя двоюродная сестра. Она американка? – Алла, я прошу тебя, мне надо поговорить с человеком и проводить его. – Американец? – Да. По-русски все равно не понимает. – А по-английски? – По-английски тем более. Все, ступай домой, весь дом разбудишь. – Ты что, издеваешься? Дай хоть на живого американца посмотреть. Что я ему сделаю? – Завтра посмотришь. – Ты же его провожаешь сегодня? – Значит, перебьешься. Ванную он принимает. – Фелька, да ты с Луны упал, честное слово. Во всем доме уже две недели воды нет, одна холодная струйка.

Матлин дернулся было к зазвонившему телефону, но вовремя вспомнил о шпионских наклонностях своей соседки. Завтра не то, что дом, Москва будет знать, что в его квартире принимал воздушные ванны весь американский конгресс. – Пошла вон отсюда. – Феликс, – Аллочка чуть не расплакалась, – я же сто лет тебя не видела. Или боишься, что я обкраду тебя, пока ты будешь по телефону разговаривать? Матлин и впрямь подумал, что переборщил. Не стоило вообще открывать дверь. Он оставил Аллочку в прихожей и ринулся к телефону. – Феликс, я тебя разбудила? – Нет, мам, я только ложусь. – Ложись, ложись. Все нормально? Ты не оставлял мне своего ключа и не просил его передавать кому-то. Я подумала, что... Но дослушать Матлин не успел. Из коридора донесся пронзительный Аллочкин визг. Она выскочила из ванной так стремительно, что ушибла локоть о дверной косяк и, оттолкнув Феликса, выскочила на лестницу. Матлин кинулся за ней, но соседка испарилась быстрее, чем умела бегать в свои школьные спортивные годы, и в каком направлении – понять было невозможно. – Мамочка, прошу тебя, мы все обсудим завтра, я обещаю, что буду дома весь день!

Суф стоял в ванной в банном халате с капюшоном на голове и внимательно изучал себя в зеркале. От одного его вида Матлин непременно бы расхохотался, если б его не колотило от злости. – Однако мне действительно пора. Еще одно знакомство и я оглохну. Да и тебе проблем наделаю, – он снял халат и аккуратно разместил его на вешалке "вверх ногами". – Погоди... Не так сразу. – Мне еще тащить твой "пряник" из системы. Надо с темной стороны уйти за орбиту, а потом – болф смещаться начнет, придется ставить его на маршрут... Знаешь, тебе и без меня неприятностей на целую ночь хватит, Суф сверкнул на манжете фиолетовым лучиком КМа, – не переживай, мы же сто раз обо всем договорились. – Значит, через год? – переспросил Матлин, прикрывая глаза, чтоб не ослепнуть от вспышки. – Чуть не забыл! – Суф извлек из карманного тайника белое яйцо и протянул его Матлину. – Тебе от меня, по вашему обычаю, как бы в подарок. – Что это? – Это все, что мне удалось спасти с "гибрида", который уничтожили эти цифовские вандалы. Антенна. Ты можешь использовать ее как угодно. Собственное изобретение. Ну, все! Отходи, – он оттолкнул Матлина и исчез в фиолетовой вспышке.

Глава 13

Матлину удалось заснуть лишь под утро, зато проснуться не удавалось долго, ни к ночи, ни на следующий день. Его не могли разбудить ни телефонные звонки, ни дверные стуки, ни снящиеся ему кошмары, пока он не учуял с кухни аппетитный запах котлет и не подумал, что на этот раз проснулся вовремя и в нужном месте. – Я тебя, конечно, не дождалась, – покачала головой мама, – да, собственно, и не надеялась. – А Матлин с ужасом вспомнил, что так и не придумал до сих пор убедительного оправдания своей внезапной отлучке. – К тебе приходили родители Андрея, но я сказала, что ты спишь и ничего пока не рассказывал. – Какого Андрея? – Андрюши Короеда. Ты знаешь, где он, что с ним? – С какой стати я должен знать? – Вы разве не вместе были? – Нет, а что? – Как-то вы одновременно пропали. Мы решили, что... но я скажу им. Ты точно ничего не знаешь о нем? – Что? – Матлин вскочил с кровати. – Когда он пропал? Не может быть! – Я же говорю, вы пропали буквально в один день. Мы же не знаем, что случилось. Может, это простое совпадение? Где ты был? – Далеко, мама, прости, я не мог о себе сообщить. Так как мы пропали? – Феликс, почему ты спрашиваешь об этом меня? – Ну да, правильно... – Так ты расскажешь или еще не придумал, что соврать? – после красноречивой паузы Нина Петровна махнула рукой и ушла на кухню. С этой минуты и до позднего вечера Феликс Матлин был самым послушным и самым любящим сыном. Он хорошо кушал, вежливо разговаривал с отчимом, учтиво здоровался с соседями, но все его внутреннее существо поглощала одна-единственная, совершенно неожиданная для него новость. Ничего подобного он даже представить себе ни разу не догадался. Андрюша Короед был его старым школьным приятелем, с которым они в последнее время встречались изредка, и то случайно. Как можно было связать их одновременное исчезновение? Они не ходили вместе ни на рыбалку, ни на шашлыки, у них не было общих компаний. Даже женщины Андрюшу интересовали постольку поскольку. Он с детства был слегка не от мира сего. Весь в книжках. Его не раз ставили в пример разгильдяю-Феликсу как прилежного умного мальчика, из которого обязательно вырастет профессор. Так его и дразнили "профессором". За свои "профессорские" замашки он не один раз бывал бит и никому, кроме разгильдяя-Феликса, не приходило в голову помахать за него кулаками: все-таки выросли в одном дворе, сидели за одной партой. И вот тебе раз. Свои последние дни на Земле он помнил очень туманно, но Андрея в этих воспоминаниях не было даже близко, даже духу его быть не могло. Скорее всего, да наверняка, это идиотская случайность. Но исчезнуть в один день – это уже слишком.

К вечеру мрачные размышления Матлина нарушил телефонный звонок, отчасти вернувший его к жизни. Каким образом о его возвращении узнали старые институтские товарищи, трудно было себе представить. Матлин с трудом вспомнил имя позвонившего: то ли Леша, то ли Леня, – ему стало слегка неловко, да чего там слегка, самый настоящий позор. Зато сам голос, пропитанный алкогольными парами, ни спутать, ни забыть было невозможно. – Феликс! – донеслось из телефонной трубки. – Ну ты и скотина! Ладно, мы черт с нами, но матери-то мог позвонить. Короче, твой сволочной образ желают освежить в памяти... (далее следовал долгий список желающих). Дела таковы: мы второй день безвылазно у Бочаровых. Всю водку без тебя скушали, деньги остались только на пиво, так что давай, со своим... и с погремушками. Все понял? – Ничего не понял. – У Бочаровых родился сын, 4.500, – это первое и главное. Второе – при личной встрече, хочешь поржать – поторопись. "Так, – подумал про себя Матлин, положив трубку, – мы их поженили в конце ноября, срок у Ленки был – три месяца. Если она на днях родила – сейчас должен быть конец марта. В любом случае, на Земле меня не было меньше чем полгода". Эта новость его слегка обнадежила. Он бодро собрался, оделся и со всех ног побежал в сторону метро, пока не начали закрываться магазины.

Его появление в квартире Бочаровых вызвало шквал восторга и хохота. – Леха, расскажи ему... – Вновь прибывшему... Тебе, Фэл, в первую очередь, – перед ним выставили доверху налитый стакан вина. – Уговорили, – Леха поднял руку, и вся компания затихла, – хохма недели! Какой там недели, хохма пятилетки! Но только в последний раз. У меня уже язык устал, – он опустил свою поднятую руку Матлину на плече, – мы, конечно, не спрашиваем тебя, Феликс, из соображений такта, разумеется, с кем ты путешествовал по Кордильерам, кхы... кхы... Но только вчера, средь ясного утра, когда мы только-только повалили по первой рюмке за новоявленного Александра, явилось нам видение твоей кучерявой соседки. Кто-то из присутствующих во время паузы с тихим стоном повалился под кресло. – Ну... – Ты погоди. Я, конечно, все понимаю – радость у девочки, Феликс вернулся, не один, говорит. "А с кем? – спрашиваем мы ее, – все-таки пора, как бы, ему... дело понятное". "И я, – говорит, – так подумала, что дело понятное и заглянула, – говорит, – к нему в ванную, а в ванной сидит двухметровый инопланетянин в банном халате поверх скафандра, читает учебник астрономии и так, – говорит, – увлекся, что никакого внимания на меня не обратил..." Леха не успел закончить, как вся компания грохнула со смеху. – Мы ей: "Вот это да! А вспомни-ка, девочка, не был ли этот инопланетянин очень сильно похож на слесаря Васю?" "Нет, – говорит, – совсем настоящий инопланетянин, у него под халатом, – говорит, – мигали какие-то разноцветные черточки..." Под очередной раскат хохота Матлин заглотал до дна выставленный перед ним стакан. Чувство юмора ему внезапно отказало.

Глава 14

Вполне возможно, что в природе существует устойчивая и пока никем не признанная закономерность – память, пережившая вынужденные провалы, становится особенно прочной. Матлин мог не вспомнить, что передавали вечером в прогнозе погоды, но каждую секунду, начиная с того момента, как он очухался в технопарке, он помнил слишком подробно, во всех деталях, не несущих ни малейшей смысловой нагрузки. "У меня не будет никаких комплексов на тему Ареала, – заверял он Ксареса, – можешь своих биоников не беспокоить". И действительно, можно ли было назвать комплексом каждую минуту, каждую секунду проплывающие перед глазами картины того, что происходило с ним... Разве что, единственное, маленькое неудобство постоянное желание прислониться спиной к стенке. В этой позиции его "черная звезда" уходила в невидимое глазу пространство. Не видимое глазу Матлина. Для остальных она была неразличима даже на белом фоне. Однако Матлину пришлось стереть со стен немало побелки, прежде чем он убедился в этом наверняка. Историю же первого знакомства с младенцем Бочаровым Матлин вспоминал потом как первый день настоящего безумия и иначе, как безумием, это не объяснял. Уже переступая порог комнаты, он заподозрил в себе неладное, но что-то заставило его войти. Потом были глаза... Да, именно с них началось. Младенец не мог появиться на свет с таким взглядом, если он прежде не провел миллиарды лет одиночества в материнской утробе. Но стоило ли взрослому человеку цепенеть от ужаса при виде новорожденного существа, да еще в присутствии родителей, которые фанатично уверены, что именно они произвели его на свет? Ребенок посмотрел на дядю Феликса, закрыл глаза и едва заметно улыбнулся – эта улыбка стоила Матлину несколько седых волос. – Али? – прошептал он. Ребенок еще раз улыбнулся. – Алик, – подсказала его мама, – мы с Генкой думали назвать его Феликсом в честь тебя, без вести пропавшего, но раз уж ты жив, здоров, – назвали в честь деда. "Он родился в тот день, когда я вернулся, – подумал Матлин, – возможно, в тот же час, минуту, секунду". – Ничего такого в нем нет, обыкновенный здоровый мальчик, – Лена сплюнула через плечо и взяла сына на руки. – Нечего его так рассматривать. Женись и рассматривай своих детей хоть всю жизнь. – Ты показывала его врачу? – Конечно, показывала. Не пугай меня.

Безумие Матлина продолжалось два месяца то всплесками эмоциональных бурь, то приступами апатии. Иногда оно достигало абсолютной потери самоконтроля, и он метался в своей квартире, как муха внутри оконной рамы, от ощущения собственной беспомощности. Должна пройти долгая зима, пока хозяева жизни снова приоткроют форточку, все, что он может сделать сам для себя, только ждать и надеяться, что зима когда-нибудь действительно закончится открытой форточкой, а не мусорной корзиной. Спустя два месяца на столе доктора Татарского лежала тайная кассета с весьма необычными монологами. – Понимаете, Борис Сергеевич, тут дело очень деликатное, Гена Бочаров от волнения слегка заикался и теребил обивку казенного стула, – вас рекомендовали как очень деликатного и понимающего специалиста. Феликс большой друг нашей семьи. Я никогда даже не думал ожидать от него плохого. Но мы с женой... у нас маленький ребенок, вы понимаете? Все это ради него. – Разумеется, – Борис Сергеевич подтолкнул кассету Гене и тот быстро сунул ее в карман, будто это был политический компромат, предлагаемый за большие деньги, но не находящий покупателя. – Он разговаривает с вашим ребенком как со взрослым человеком, просит его "уйти" и в этом вы видите опасность? – Не знаю, не знаю. Вы не находите, что это какое-то психическое отклонение? Он постоянно просит его сообщить что-нибудь о судьбе Андрея это его школьный товарищ, они исчезли вместе на полгода, и Андрей не вернулся. Откуда мой двухмесячный сын может знать?.. Но бред Феликса теперь его занимает больше, чем игрушки. Вы не находите это ненормальным? Доктор, он начинает капризничать, беспокоиться, когда Феликса долго нет. – А сами вы разговариваете с ним? – С кем? – С Аликом, с вашим сыном? Или только гремите погремушками? – Но я работаю, с ним обычно жена. – Понятно. Я хорошо понимаю ваше беспокойство, но в любом случае надо говорить с Феликсом лично. Какой смысл нам обсуждать это с вами? – Нет, это невозможно. По крайней мере, не через меня. – Вы давно знакомы? – С первого курса. Мы все с одного курса: я, моя жена, он. – Что-нибудь подобное наблюдалось за ним раньше? – Нет, я хорошо его знаю, он всегда был очень спокойным. Это поездка, думаю, потрепала ему нервы. – Он сильно изменился? – Да, очень сильно. Заметно... – У вас есть предположение, где он провел это время? Кто-нибудь пытался его об этом расспросить? – Расспрашивали много раз. Вроде он задолжал кому-то большие деньги и то ли отрабатывал, то ли шабашил на севере – никто конкретно ничего не знает. С ним и раньше случалось: сразу после армии он уезжал на два месяца в Крым со своей девушкой. Занял у кого-то денег, ни слова никому не сказал. Его чуть не отчислили из института, и мать его рассказывала, что до этого тоже бывало, вроде как он с отчимом не ладил. – У него не было особых отношений с вашей женой до свадьбы? – Нет, с самого начала только у меня с ней были особые отношения, он бы не позволил себе... У него и так были девчонки... – А психически больные у него в роду были? – Мне не приходило в голову об этом спрашивать. – В остальном ведет себя нормально? – Как будто... Но он какой-то... в себе. – Что ж я могу вам сказать? Надо разбираться с ним лично. – Как я ему сообщу об этом... что ходил консультироваться с психиатром насчет него? Борис Сергеевич, поймите! – Что же прикажете делать мне? – Может быть, посоветуете, как быть? Может, хоть скажете, опасно ли это для ребенка? – Если вы опасаетесь за ребенка – никто вам не мешает изолировать их друг от друга, вряд ли здесь нужна моя помощь. А если вы хотите помочь своему другу и опасаетесь за ваши дружеские отношения... – Борис Сергеевич тяжело вздохнул и задумался. – Ну найдите, в конце концов, приемлемый для вас способ. Не консультировать же мне его заочно.

Глава 15

Способ был найден приемлемый со всех сторон, настолько удачный, что Борис Сергеевич покряхтел, повздыхал, но согласился, исключительно из давнего уважения к старикам Бочаровым. В малометражке Матлина в свое время не переночевали только ленивые и семейные. К такому положению вещей он безропотно привык с той поры, когда квартира перешла в его полное владение. Он был от этого события в состоянии близком к слепой эйфории, даже когда возвращался домой, а на его кухне готовили обед совершенно не знакомые ему люди. Но командированные провинциалы подозрительно интеллигентного вида здесь доселе не появлялись. – Вы разбираетесь в технике? – спросил гость, застав хозяина сидящим на полу перед разобранным радиоприемником. – Немного. Проходите. – Борис Сергеевич, – представился гость, – врач, к сожалению, не смогу ничем вам помочь. В этих вещах я профан. Борис Сергеевич показался Матлину немного старше своих 54 лет, как отрекомендовал его Генка. Впрочем, это не имело значения. Как все командированные, он аккуратно вынул из сумки домашние тапочки и церемонно переобулся. – Я вас не слишком стесню? – Пожалуйста, если вас устроит раскладушка на кухне. Я работаю по ночам. – Конечно, не беспокойтесь. Это лучше, чем я предполагал. Ужасно не люблю гостиницы. Гена сказал, что вы живете один? – Да, это квартира моего отца. – Матлин вздохнул и снова углубился в приемник. А командированный, умывшись тонкой струйкой холодной воды и переодевшись в спортивный костюм, вошел в комнату и присел на табурет рядом с созидаемой Матлиным радиоконструкцией. – Гена интересно о вас рассказывал. Матлин подозрительно поглядел на командированного. – Вы в какой области медицины?.. – Педиатрия. Матлин поглядел еще более подозрительно. – Есть проблемы? – удивился доктор. – Нет, спасибо. Я уже вышел из этого возраста.

Расчеты Бориса Сергеевича в выборе области медицины оказались удачны: пациент почти поддался на провокацию, но изо всех сил старался не показать виду. Весь вечер они просидели у разобранного приемника, весь вечер "паяли" друг другу мозги и только за полночь, когда все приличные командированные укладываются на свои скрипучие раскладушки, любопытство Матлина одержало верх над осторожностью. – Вы смотрели ребенка Бочаровых? – Конечно, а почему вы спросили? – Нет, ничего... Просто так. Но доктор перешел в наступление по всей линии фронта. – Гена говорил, что у вас к малышу какие-то особые отеческие чувства? – Да, я привязался к нему. Точнее, он ко мне привязался. В общем, мы привязались друг к другу, – от этого признания Матлину слегка подурнело. – Вы любите детей? – Не знаю... – Мои коллеги считают, что это не мужская специальность. Мне же всегда казалось, что любая медицина – не для женщин... – Возможно, вам виднее. – Вас, кажется, приглашали стать крестным отцом? – Да, но я отказался. – Почему? – Я не крещеный. Доктор слегка разочаровался, но довод показался ему исчерпывающим. Он даже зачем-то пробежал взглядом по книжным полкам, будто у него неожиданно появилась идея найти ключ к решению проблемы именно там. – Это убеждение атеиста или... – Или. – Вы не служили в Афганистане? – Нет. Бог миловал.